Оцените этот текст:


----------------------------------------------------------------
    From: Надя Крупп (nkrupp[a]bk.ru)
    Date: 14.01.2009
    См. также:
    Арик Крупп. Со мной ничего не случится [повесть]
    Н.Н.Крупп "Арик Крупп и вся жизнь"
----------------------------------------------------------------

	И женщины красивы, и мужчины...

     Их  было  девять: Миша  Корень,  Саша  Носко,  Саша  Фабрисенко, Володя
Скакун, Аня Нехаева, Игорь Корнеев, Федя Гимеин, Вадик Казарин, Арик Крупп.
     Они попали  в шквал  лавин на подступах к Пихтовому перевалу (Восточные
Саяны) двадцать пятого марта 1971 года.
     Самому младшему из них, Вадику Казарину, было двадцать три года, самому
старшему, Игорю Корнееву, - сорок один.
     Арику Круппу было тридцать три.


     Пожалуй, мне не жаль моих ушедших лет.
     Они ушли, но не пуста моя ладонь:
     Друзья, ошибки, горы, горе, черный хлеб,
     Вокзалы и ночных костров огонь...
     Я до сих пор пою про десять звезд над головой,
     Идо сих пор дорога мне как будто бы впервой,
     И песни, и любовь - еще как первая любовь,
     И новый день - еще открытье смысла старых слов,
     И там, где я бывал, еще не стерся след...
     Пожалуй, мне не жаль ушедших лет.

     1970





     Сборник предоставлен Н.Н.Крупп. 14.01.2009




     Если женщины и нету,
     Я грустить недолго буду,
     Закурю я сигарету
     И о женщине забуду.

Сигарета, сигарета,
Ты ведь мне не изменяешь,
Я люблю тебя за это,
Да и ты об этом знаешь.

     И зимой, и жарким летом
     Я люблю дымок твой тонкий.
     Я привержен к сигаретам
     Даже больше, чем к девчонкам.

Сигарета, сигарета,
Ты ведь мне не изменяешь,
Я люблю тебя за это,
Сигарета, сигарета.

     Ну а если вдруг случайно
     Снова женщина вернётся,
     Мы закурим с нею "Чайку",
     Голубой дымок взовьётся.

Сигарета, сигарета,
Ты ведь мне не изменяешь,
Я люблю тебя за это,
Да и ты об этом знаешь.

     1959






     (На мотив песни "В лесу родилась ёлочка...")


     Родилась ёлочка в лесу,
     В лесу она росла.
     А Новый год уж на носу,
     Такие-то дела.


     Мужик ту ёлочку срубил
     И погрузил на воз,
     Ещё десяток повалил
     И на базар повёз.


     Продал там с выгодой большой
     И сахару купил,
     И со спокойною душой
     Горилки наварил.


     Детишки пьют, старуха пьёт,
     И родственники пьют.
     Встречают, в общем, Новый год
     И песенку поют:


     "В лесу родилась ёлочка..."
     -- Эй, кум, ещё налей!
     "...Зимой и летом стройная..."
     -- Давай-ка веселей!
     декабрь 1960





     Маленькие камешки с детства мы любили,
     Их кидали в воду мы и били воробьёв.
     Детские годы в прошлое уплыли,
     Но с камешками встретились мы вновь.
     Высоко живём мы на хибинских кручах,
     Куда не часто в гости даже птица залетит.
     По хибинским камешкам бродят только тучи,
     А под ногами апатит лежит.

Камешки, камешки, ах, какие камешки
Мы дробим отбойным молотком:
Камешки, камешки, маленькие камешки,
Размерами с многоэтажный дом.

     Здесь из разных вузов собрались ребята,
     Стал их летним домом неприступный Расвумчорр,
     От весёлых песен потеплело плато,
     И снег растаял на вершинах гор.
     С молотком отбойным, ломом и лопатой
     Мы уходим вглубь, ломая на куски гранит.
     До чего ж студенты крепкие ребята,
     Пред ними и скала не устоит.

Камешки, камешки, ах, какие камешки
Мы дробим отбойным молотком:
Камешки, камешки, маленькие камешки,
Размерами с многоэтажный дом.

     И пускай одежду мы до дыр проносим,
     Пусть для нас проходит это лето стороной,
     Мы себе другого отдыха не просим,
     С победою вернёмся мы домой.

Камешки, камешки, ах, какие камешки
Мы дробим отбойным молотком:
Камешки, камешки, маленькие камешки,
Размерами с многоэтажный дом.

     1963




     В тундре есть много гор,
     Что цепляются за тучи.
     На плато Расвумчорр
     Нас туманы, ветры мучат,
     На плато апатит,
     Его нужно добывать.
     Апатит твою, Хибины, мать!


     Расвумчорр очень крут,
     Неприступные обрывы,
     Камни вниз нас зовут,
     Но пока ещё мы живы.
     Если с плато упасть,
     То костей уж не собрать.
     Апатит твою, Хибины, мать!


     Тундра -- тот же Кавказ,
     Только здесь чуть холоднее,
     Только солнце у нас
     Светит чуточку слабее,
     Да ещё на Хибинах
     Нельзя позагорать.
     Апатит твою, загара, мать!


     Лето так далеко --
     Девять сотен километров.
     А у нас на плато
     Дуют северные ветры.
     Про такую погоду
     Так хочется сказать:
     "Апатит твою, погода, мать!"


     Нет у нас сигарет,
     Курим мы "Байкал" вонючий.
     Уж давно солнца нет,
     Есть лишь только дождь да тучи.
     Эту жизнь на Хибинах
     Пора уже кончать.
     Апатит твою, Хибины, мать!


     Но, уехав домой,
     Чтоб не всё было забыто,
     Мы захватим с собой
     По кусочку апатита,
     Чтобы, вспомнив Хибины,
     С улыбкой мог сказать:
     "Апатит твою, Хибины, мать!"
     1963




     Нам нравится на стройке,
     Хоть тяжелы порядки,
     И спать на мокрой койке,
     И матом крыть в палатке.


     Ребята забалдеют
     На строечке на нашей,
     Ведь всё равно худеем
     Мы здесь от тощей каши.


     Лишь об одном ребята
     Горюют этим летом --
     Далёко от палаток
     Бежать до туалета.


     А по ночам не спится,
     А бегать нету мочи,
     Вот почему землицу
     Не только дождик мочит.


     Нам нравится на стройке,
     Хоть тяжелы порядки,
     И спать на мокрой койке,
     И матом крыть в палатке.
     1963-- 1964




     Мне всё мерещатся дороги,
     Они уходят, вдаль маня,
     Мне сделать хочется так много,
     Узнать, что ждёт в пути меня.


     Мне хочется встречаться с ветром,
     На "ты" с ним быть, а не на "Вы",
     И отдаваться километрам,
     И забываться от ходьбы.


     А если очень я устану,
     Я песню сочиню в пути,
     И эту песню петь я стану,
     Чтоб легче было всем идти.


     А если эта песня будет
     Другими петься у костра,
     Тогда скажу себе и людям,
     Что молодость прошла не зря.


     Мне всё мерещатся дороги,
     Они уходят, вдаль маня,
     Но, чёрт возьми, на то ж и ноги,
     Чтоб вдаль вели они меня.
     1963




     Эй, чудак, ведь ты всё это выдумал сам.
     Почему же таких, как ты, много?
     Что за радость бродить по озябшим лесам,
     Утопая в размокших дорогах?

Грустно глядеть тебе вослед,
Когда уходишь ты в осенний ад,
Неужто город хуже, чем ноябрьский рассвет,
Дороги, горы, дождь и листопад?

     Что тебя заставляет в поход уходить
     Летом, осенью, в дождь, в непогоду?
     Ты совсем одичал, ты ведь даже любить
     Не умеешь, а годы уходят...

Слышишь, поёт за стенкой джаз,
Там пьют вино, тепло там и уют,
Там будут танцевать -- забрось рюкзак хотя бы раз,
Останься, а дороги подождут.

     Но тебя не удержат ни джаз, ни коньяк,
     Ни девчонка, что смотрит так строго.
     За спиной твоей старый бывалый рюкзак
     Что-то шепчет тебе о дорогах.

Грустно глядеть тебе вослед,
Ты снова покидаешь Ленинград,
И снова будешь где-то у костра встречать рассвет,
И вновь ломиться сквозь осенний ад.

     Может быть, ты сегодня бредёшь наугад,
     Без дороги, тропою опасной,
     А когда ты вернёшься усталый назад,
     Те, кто ждут, скажут радостно: "Здравствуй!".

Здравствуй, уставший от дорог,

Вернувшийся едва живым домой,

Куда ты вновь уйдёшь -- на север, запад иль восток

Неведомой туристскою тропой?

     1963


     Яша Сапожников  -- один  из  самых  близких институтских друзей  Арика,
любивший его глубоко и молчаливо. И один из тех немногих, кто по  настоящему
понимал его. Три года они прожили вместе в ликовском общежитии. Оба эпизода,
рассказанные мне  Яшей уже после гибели Арика, -- о том, что у  него начисто
отсутствовало чувство страха.
     Зачем и  почему  Арику пришла в  голову мысль  спускаться  по верёвке с
верхнего  этажа общежития, никто не знал. Скорее всего, надобности никакой в
этом  спуске  не  было --  просто  так,  для  тренировки.  Он  спустился  до
четвёртого  этажа,  и  вдруг  какое  то смутное  чувство,  наитие,  что  ли,
заставило его  встать  на подоконник  туалета, который был на этом эта же, и
сойти.  И когда он сел  на подоконник, взял и потянул верёвку  сверху -- она
упала  ему на  колени. Оказывается, верёвка перетёрлась, ещё мгновение  -- и
его  бы  в живых  не  было, потому  что  с  четвёртого этажа, ясное дело, он
разбился бы  на  смерть. Яша  готов был  избить его  тогда. Он считал полным
сумасбродством такие  поступки без необходимости. А в  лесу он однажды залез
на верхушку ели,  раскачал  её и стал прыгать оттуда на верхушку другой ели.
Сумасшедший тарзаний трюк. Он прыгнул,  зацепился  за  какой то сучок. Сучок
этот обломился, и он  летел с  верхушки ели,  цепляясь  за лапы,  на  землю.
Встал.  Засмеялся.  Он  весь был  ободран, в  ссадинах  и  в  крови. Яша его
обругал, Игорь Коваленко чуть не избил. А он смеялся.
     Арик вёл себя  так,  будто  знал,  что судьба его не ошибётся,  что ему
суждено дожить до назначенного дня и часа.
     Фонограмма 1975 года. Минск



     Здесь и в дальнейшем неподписанные воспоминания принадлежат составителю
(Н. Крупп)..





     Игорю Коваленко
     Есть десяток звёзд над головой
     И топор, чтоб нарубить дрова.
     Так сложи рюкзак, ведь это не впервой
     Слышать нам разумные слова

О том, что в душных комнатах теплей,
О том, что лес вблизи не голубой.
Но нам дороже ртутных фонарей
Вот эти десять звёзд над головой.

     Тряпок разноцветных вороньё
     Будет тебе горе ворожить,
     По углам притихшее зверьё
     Каждый шаг твой будет сторожить.

Но нам нельзя привычкой обрастать
И тешить полуправдами себя.
Сумей без сожаленья оставлять
Всё то, что держит у дверей тебя.

     Лижет красным языком костёр
     Чёрные ночные небеса,
     И плывут над зеркалом озёр
     Белого тумана паруса.

А наши песни слушают леса,
И в чащу леса прячется беда.
Приходят к нам из сказок чудеса
В брезентовые наши города.

     1964



     В тексте этой песни восстановлен первоначальный вариант слов тре-
     тьего четверостишия. Жюри предварительного прослушивания Брест-
     ского слёта, на суд которому Арик представил песню "Десять звёзд",
     не понравились строчки про "зверьё" и "вороньё", и Арику предложи-
     ли заменить их другими.

     Он заменил: "Эти десять звёзд, как маяки на краю неведомой земли.
     Нам нельзя, чтоб наши рюкзаки где-то дома прятались в пыли.
     Ведь нам нельзя..." и т.д. Так и осталось. (Примеч. сост.)


     Мне  бы хотелось вспомнить по этому  поводу совсем другую историю. Вот когда
мы были в Бресте,  поскольку всё это было в Белоруссии, минские газеты очень
тепло встретили то, что один из минчан стал лауреатом конкурса, хорошо очень
писали об этом. В частности,  в  статье были такие вот  слова  в белорусском
"Комсомольце" *. Там было сказано так: вот вече ром собрались ребята туристы
петь песни в своей  палатке,  и начальник  сборов,  маршал  Советского Союза
Конев,  пришёл  в  эту  палатку, послушал,  как  поют хором ребята,  и  даже
несколько прослезился, сказал: "Спасибо, ребята, за хорошую песню". И вышел.
     А в действительности  эта история выглядела вот так: ребята пели песню,
пришёл  маршал Конев, посидел,  послушал эту  песню.  Когда кончилась песня,
маршал  встал и  сказал: "Вот видите,  можно же писать хорошие песни, и даже
без похабщины.  Кто написал?"  --  "Я", -- сказал Арик.  "Как  фамилия?"  --
спросил  маршал.  "Крупп", --  сказал Арик.  Маршал поморщился  и  ска  зал:
"Плохая фамилия". -- "Сменю!" --  сказал  Арик. Вы понимаете, это  был очень
живой  и весёлый человек, с большим чувством юмора.  Мне  кажется, вот так и
нужно его вспоминать.  Все мы, пишущие слова и музыку,  обладаем достаточным
воображением и  можем себе представить,  что значит смерть. Но, наверное, не
стоит этого представлять. Арика нужно сохранить в своей памяти живым. Он был
очень живой человек.

     Евгений Клячкин.
     Фонограмма концерта,
     посвящённого памяти А. Круппа. Ленинград, 1971





     Над головой небосвод голубой,
     Зелень лесов по бокам.
     Три шлюпки идут одна за другой,
     Не подходя к берегам.
     Всё дальше на север уходит их путь,
     И не успеть за ночлег отдохнуть.

Раз, два, три, зелёное и голубое,
Раз, два, три, а в каждой шлюпке трое,
Девять спин, девять спин, утомлённых работой,
То не слеза туманит глаза -- капли пота.

     Вечером к берегу шлюпки причаль
     И разводи костёр.
     Каша на всех, обжигающий чай,
     Песня и разговор.
     Утром опять шлюпки в воду столкнуть,
     Вёслами мерить немереный путь.

Раз, два, три, зелёное и голубое,
Раз, два, три, а в каждой шлюпке трое,
Раз, два, три, прошли по Браславским озёрам.
Путь позади, а впереди -- снова город.

     1964





     И. Я.
     Что нам знакомые дома,
     Когда из них друзья ушли?
     Когда ты на краю земли,
     Не сможет песня жить сама.

Ты песню унесла мою,
Её ты носишь в рюкзаке.
Хочешь, я новую спою,
Пущу её вниз по реке.

     Взлетит, как бабочка с руки,
     И долетит до синих гор.
     Она отыщет ваш костёр,
     Узнает ваши рюкзаки.

Согреет крылья у огня,
Её ты только подожди,
Она расскажет про меня,
О том, что здесь идут дожди.

     Гитара без тебя молчит.
     А ты мне видишься во сне:
     Фильм на некрашеной стене,
     А по палатке дождь стучит...

Нам сто разлук на долгий срок,
Следы дороги на лице.
И ждут с тобой нас сто дорог
И сто свиданий в их конце.

     1964





     И. Я.
     Не верь пословице, что правды нет в ногах,
     Её побольше там, чем в искренних словах,
     Не верь каналам, и домам, и городам,
     Они ведь не всегда добры бывают к нам.


     Не верь домам, не верь словам -- они соврут.
     И только ноги никогда не подведут,
     Чего ж ты ждёшь каких-то необычных слов?
     Не передать словами содержанья снов.


     Знакома ты с очарованием дорог,
     Ты исходила их и вдоль и поперёк,
     Зачем же это ожидание в глазах?
     Я больше, чем дороги, не смогу сказать.


     Не верь пословице, что правды нет в ногах,
     Её побольше там, чем в искренних словах,
     Не верь каналам, и домам, и городам,
     Они ведь не всегда добры бывают к нам.
     1964




     Уходит отряд, уходит отряд...
     Десяток людей, покидающих город,
     А где-то не спят и столетья подряд
     Их ждут не дождутся озёра.

Горе пусть стережёт у порога,
Беды забыть поможет дорога,
Звёзды навстречу протянут лучи --
Может быть, это к чему-то ключи.

     А ветер какой! А ветер такой,
     Что сам ты как парус, а ветер навстречу!
     А ветер такой, будто снежной рукой
     Вцепился в усталые плечи.

Горе пусть стережёт у порога,
Беды забыть поможет дорога,
Звёзды навстречу протянут лучи --
Может быть, это к чему-то ключи.

     Пусть вечер не скор, но будет костёр,
     И блики огня на палатке шатровой,
     Ночной разговор, гитарный минор...
     А завтра в дорогу нам снова.

Горе пусть стережёт у порога,
Беды забыть поможет дорога,
Звёзды навстречу протянут лучи --
Может быть, это к чему-то ключи.
Звёзды навстречу протянут лучи --
Может быть, это к счастью ключи.

     1964




     Зима, зима, снега, ветра,
     И значит, завтра в путь пора,
     Не потому, что снег кружит,
     А потому, что год бежит.


     Осталось нам совсем чуть-чуть:
     Напиться да в счастливый путь.
     Мы пили часто средь друзей,
     Но нынче надо чуть сильней.


     А самолёты и поезда
     Нас развезут кого куда.
     Конец исхоженных дорог --
     Дорог нехоженых порог.


     А завтра будет рёв турбин,
     А завтра будешь ты один,
     Кругом зима и холода,
     И только письма иногда.


     Зима, зима, снега, ветра,
     И значит, завтра в путь пора,
     Не потому, что снег кружит,
     А потому, что год бежит.
     1964




     Всё леса, леса, леса в Белоруссии
     Да погода по-девчоночьи капризная,
     То озёра, то болотца, будто бусины,
     Там на ниточки речоночек нанизаны.


     Мы идём то без дорог, то дорогами,
     Бабы в сёлах нас встречают равнодушием,
     Только песнями до самых слёз растроганы,
     Приглашают снова в гости, став радушными.


     Парни пачки распечатали "Севера",
     На девчонок из отряда загляделися,
     Вот с такими погулять бы им под вербами,
     Ах, девчонки, ну куда же вы делися?


     А над Вилией-рекой кладки шаткие,
     А за Вилией тропа в лесу теряется,
     Гаснет солнце, и над нашими палатками
     Снова звёзды в тёмном небе загораются.
     1965




     Лишь вчера была метель,
     А теперь -- оттепель,
     И звенит, поёт капель
     Про солнечный апрель.

А снег всё тает,
За лыжи хватает,
Не даёт идти вперёд
И назад -- не даёт.

     К лыжам снег пристаёт,
     Ненадёжным стал лёд,
     Лес уйти нам не даёт,
     И всё вокруг плывёт.

А снег всё тает,
За лыжи хватает,
Не даёт идти вперёд
И назад -- не даёт.

     А вокруг до небес --
     Важный лес, влажный весь,
     Равнодушья полон лес
     К тем, кто в апрель залез.

А снег всё тает,
За лыжи хватает,
Не даёт идти вперёд
И назад -- не даёт.

     Погляди, как влажны
     Тучи в тёплые дни.
     Лыжи стали не нужны,
     Ведь нет следов лыжни,

Но смысла нету
В лесу ждать лета,
Мы из лыж плот собьём
И в апрель поплывём.


Но смысла нету
В лесу ждать лета,
Мы из лыж плот собьём,
По весне поплывём.

     1965




     Города, города крепко держат всегда,
     Не дают уходить, не спешат отпустить.
     Навещает беда, убегают года,
     Можешь выть, можешь пить, но не смей уходить.

А город силён -- "Погоди, не ходи",
А песня уводит в снега и в дожди,
А память года у печи не хранит,
А в памяти -- только походные дни.

     Сотней дел и вещей, от кастрюль и борщей
     До любовей и жён, ты всегда окружён.
     От бродячих ночей бережёт нас Кащей,
     Не допустит ведь он, чтоб костёр был зажжён.

И ждёт непокорных беда и гроза,
Но в небо впиваются жадно глаза,
И значит, опять завтра кто-то уйдёт,
У города дерзко себя украдёт.

     Но готовы отдать себя трижды распять
     За палатку и лес, полный птиц и чудес,
     За возможность не спать, чтобы солнце встречать,
     За возможность залезть вглубь нехоженых мест.

И снова столбы отстают, отстают,
Уходят ребята искать неуют,
Ребята идут, от уюта устав,
Для счастья другую усталость искать.

     1965


     Мы ехали за город. До Столбцов -- электричкой, а дальше автобусом -- до
того  места,  откуда  мы уходили в лес.  Что та  кое  посадка  в  автобус на
городской автостанции  в пятницу вечером,  когда все возвращаются из города,
когда масса  народа-- бабы  с ребятишками, узлами,  вёдрами и  ещё  туристы,
целая группа людей с рюкзаками, и вот всю эту массу  -- автобус под ходит, и
его  облепляет огромная толпа -- всю эту массу нужно втиснуть туда. Кажется,
что на  куски разлетится  автобус.  Конечно, всегда есть  риск  не  попасть,
остаться...
     Вот в такой примерно обстановке мы садились в Столбцах,  чтобы ехать на
Николаевщину.  Конечно,  как  только  двери  автобуса  открылись,  их  стала
штурмовать толпа. Ну, я тоже где то скакала на окраине этой толпы, и вдруг я
увидела  Арика... Он стоял совсем  в сторонке и спокойно-спокойно смотрел. С
улыбкой смотрел  на эту  посадку. Ни малейшего, буквально ни одного движения
он не  сделал, чтобы  принять  в  этом  участие. У меня  был страх,  что  он
останется,  -- вот  автобус уйдёт,  все сядут,  а  он останется. Потому  что
совершенно не собирается  садиться. И вот, когда уже абсолютно все-все сели,
никого  не осталось, он подошёл самым последним, каким то чудом втиснулся, и
дверь за ним закрылась.
     Это очень для него характерно: человек,  который совершенно не способен
для себя  урвать  из общей кучи,  то  есть  на столько  человек  не способен
драться за какой-то кусок для себя, что его абсолютно невозможно представить
в этой дав ке в автобусе. Так же, как невозможно представить в профкомовском
"сражении"  за квартиру -- одним словом, в любом отстаивании любых  благ для
себя лично.

     Фонограмма 1975 года. Минск




     Прошу вас, не будьте ко мне слишком строги
     За то, что я писем не буду вам слать,
     Считайте, что письма пропали в дороге
     Прежде, чем я их успел написать.


     Оставьте, не злитесь, что толку в бумаге?
     Она не заменит мне вас, вам -- меня,
     Считайте, живёт где-то в мире бродяга,
     Не смогший привычек в пути поменять.


     Вот так мне шагать сквозь разлуки и встречи
     И боль расставания прятать в глазах,
     Но память, но память, схвативши за плечи,
     Заставит не раз оглянуться назад.


     Прошу вас, не будьте ко мне слишком строги
     За то, что я писем не буду вам слать,
     Считайте, что письма пропали в дороге
     Прежде, чем я их успел написать.
     1965




     Город празднует победу,
     Не сумел уйти опять я,
     Никуда уж не поеду,
     Буду в городе болтаться.

Я как зверь, попавший сдуру

Под шальной заряд из дроби,

Город снимет мою шкуру

И к зиме сварганит обувь.
     Мне до самых слёз обидно,
     Без меня ушли ребята,
     О дорогах петь мне стыдно,
     Если не бываю я там.

Мои песни неуместны

В городах, в концертных залах,

Потому что мои песни --

Для дорог и для привалов.
     Только рано, очень рано
     Город празднует победу,
     Он силён, а я упрямый
     И опять в поход уеду.

Мне не так уж важно лето,

Пусть зима, пусть снег кружится,

Я уйду в поход, и это

Обязательно случится.

     1965




     Не от веселья песни были веселы,
     Друзей в дорогу провожать так грустно,
     А нам хотелось спрятаться за песнями,
     Уедет поезд, станет в мире пусто.


     Уедет поезд, мы вольёмся в улицы,
     Неся с собой в свои квартиры зависть,
     А там всё те же тени на стене сутулятся,
     Там всё привычно так и устоялось.


     Там всё привычно так до безобразия:
     Дни-близнецы приходят и уходят.
     Нас старят, старят дни однообразия
     В десятки раз сильнее, чем невзгоды.


     Но тепловоз пока рокочет сдержанно,
     Мы песнями сказать успеем много,
     Ведь в наших песнях круто перемешаны
     Разлуки, встречи, беды и дороги.
     1965




     Небо забыло, и небо забыто,
     В небе нет солнца, и в небе нет неба.
     Сеется дождь через крупное сито,
     Солнце -- небыль, и звёзды -- небыль.


     Солнце не видит и солнце не слышит
     Изломленных горестно тысяч губ,
     Не видит, как горько плачут крыши,
     Как слёзы их рвутся потоком из труб.


     В такую погоду не выйдешь из дома
     Или из дома уйдёшь навсегда.
     Эта погода давно мне знакома,
     Но дома я с ней не смирюсь никогда.


     Дождь заливает костры и желанья,
     Дождь вымывает из мира краски,
     Тонут дома в белёсом тумане,
     И умолкают птицы и сказки.


     В такую погоду забудешь что помнишь
     И вспомнишь всё, что забыть так хочешь.
     Всё так тревожит, как омут бездонный,
     И нескончаемо тянутся ночи.


     Станет ли в мире когда-нибудь лучше?
     Или всегда лить воде, как беде...
     Солнце вчера разогнало тучи,
     Но разве дело только в дожде?
     1965




     Крик петушков жестяных --
     Это команда "стоп",
     И в черноту стены
     Уходят картины снов:

То ли стволы двух берёз,

А может быть, две сосны,

Очень своих, до слёз.

Жаль, что уходят сны.
     Изгнан из комнат мрак.
     Город, спеша, встаёт,
     Слушает город "Маяк",
     Кофе горячий пьёт.

Транспорт родной кляня,

Сотню найдёт злых слов,

Город во власти дня,

Люди во власти снов.
     Вот ведь как много людей,
     Ах, как тесно, тесно.
     И вырастает день
     Из недосмотренных снов.


     День, чтобы строить дома,
     День, чтоб варить обед,
     День, чтобы счастье поймать
     Или упасть от бед.


     День, чтобы строить дома,
     День, чтоб бывать везде,
     может быть, счастье поймать,
     может, отдаться беде.
     1965




     В небе крик журавлей -- это песня осенняя,
     Над печалью полей, над осенними тенями.
     Я слежу чуть дыша за полётом на юг,
     Птичьи клинья спешат от метелей и вьюг,

И плывёт, чуть простуженный,

Птичий горестный крик

Над морями, над сушею

На чужой материк.
     Ветер лица озёр полосует морщинами,
     По утрам на костёр ставлю воду со льдинами.
     И горят, и дрожат листья клёнов, берёз,
     Но загасит пожар дождь потоками слёз.

Ветер сети связал в путях

Из осенних дождей,

Он запутал меня в сетях --

Ни надежд, ни путей.
     Но ведь это дожди -- а они уйдут, уйдут,
     Журавлей проводив, мир снегам отдадут.
     И пойдут по снегам лыжные следы,
     Нас ведь не испугать ватою из воды.

Это птицам лететь на юг,

Нам -- их в путь провожать.

Это нам встречать время вьюг

И сквозь вьюги бежать.

     1965




     Не грусти, когда снега, не грусти,
     И не прячься от метелей в домах,
     Отпусти себя к зиме, отпусти,
     Обласкает, обогреет зима.


     Обласкает и укроет от бед,
     Сказку новую расскажет тебе,
     Снег подсветит синим светом луна,
     Колыбельную споёт тишина.


     Приходи, тебя леса позовут,
     Ты не бойся тёмных просек лесных,
     Ты увидишь то ли сон наяву,
     То ли явь похожей станет на сны.


     Ну зачем тебе витрин витражи?
     Ну зачем тебе тоской дорожить?
     Слышишь, в дверь твою стучится зима,
     Так не прячься от метелей в домах.
     1966




     Вот, говорят, ты в городе грустишь,
     И песни всё тоскуют о дороге.
     За тридевять земель не улетишь,
     Когда в запасе времени немного,

Не улетишь, не улетишь...


     Мы не ушли за тридевять земель,
     Но где-то по пути тоска отстала,
     Среди весны пробились мы к зиме,
     На много дней опередив усталость.

На много дней, на много дней...


     Мы здесь живём на белых склонах гор,
     Близки здесь горизонты и горбаты.
     Снега, снега... Куда ни кинешь взор,
     Сутулят спины снежные Карпаты.

Снега, снега, снега, снега...


     Мы жили среди гор, и даже лес
     Повыше нас подняться не решился,
     Наш домик под названьем "Эдельвейс"
     У самых снежных склонов приютился.

Наш "Эдельвейс", наш "Эдельвейс"...


     Мы жили, как живут на берегу,
     Наш путь шёл через рифы долгих буден,
     Костры мы разжигали на снегу
     И пели песни и горам, и людям.

На снегу, на снегу, на снегу...
     1966




     Что делать, но у нас так повелось --
     Разлука в нашем доме частый гость,
     А вот прощаемся мы кое-как,
     Уже с порога говорим: "Пока".

Прощаться не научены совсем,

Вот возвращаться мы умеем все.

Грустит, листки роняя, календарь.

Ушли друзья, не допрощавшись, вдаль.


     Вот так же мы ушли, покинув дом,
     К вершинам гор ушли мы впятером,
     Не допрощавшись, и опять, как встарь,
     Без нас листки роняет календарь.

Здесь ночь от полнолуния светла,

А горы охраняют снежный клад,

Но ждут друзья нас в городах, внизу,

Я им в подарок песню привезу.


     Я песню привезу, ну а пока
     Здесь рядом с нами бродят облака,
     Рукой туманов нам стучат в окно,
     Когда в горах становится темно.

Покинув горы, мы придём назад,

Вернёмся в город, где нас ждут друзья.

Ну а пока, грусти -- не грусти,

А песню всё же надо привезти.


     В горах петляют лыжные следы,
     Мы огибаем логово беды...
     И есть ещё запасы в рюкзаках,
     И для привалов хватит табака.

А в городе друзья живут без нас,

А в городе давно уже весна,

А до весны всего нам час пути,

Так эту песню надо привезти.

     1966




     Сколько у нас в жизни счастья?
     Выпивка после разлуки,
     Радости -- чуточку чаще,
     Чем быть должно по науке.
     Ленточки цвета корицы,
     Неторопливый бег,
     Крылья расправив птицей,
     Песня напомнит тебе

Лес и озёра, да снег в горах...

Ах, десять пальцев у нас на руках.


     Сколько у нас в жизни горя?
     Выпивка перед разлукой,
     Ссора без всякой ссоры,
     Горького плача звуки,
     В собственных стенах закован,
     Да вот никто не придёт.
     Тёмные окна знакомых --
     Значит, никто не ждёт.

Горечь обиды, дворцы из песка...

Ах, десять пальцев у нас на руках.


     Сколько ж в той жизни кручины?
     Выпивка -- так, без причины,
     Ни до чего нет дела,
     Дни, как большой понедельник,
     Ветер за окнами воет,
     Капли дождя на них,
     Где-то запрятались двое,
     С кем бы я смог на троих.

Что-то вот горек мне дым сигарет...

Ах, много дней в нашем календаре.

     1966





     Что ж ты стоишь на тропе,

     Что ж ты не хочешь идти?

     Нам надо песню допеть,

     Нам надо меньше грустить...

Ю. Визбор
     Наши лыжи у печки стоят,
     Оплывает огарок свечи,
     Пляшут тени на лицах ребят,
     И гитара негромко звучит.

Здесь скрестились десятки путей,

Разных радостей, встреч и утрат,

Здесь гадают про завтрашний день

По рисункам истрёпанных карт.
     А живём мы, дороги любя,
     Нам разлуки -- прочитанный том,
     Ну а песни -- в них наша судьба,
     Наше прошлое, наше потом.

Нам ещё переходы идти,

За туманом гоняться в лесах,

Знать, что в трудностях -- радость пути,

Письма-песни с дороги писать.
     Всё разлукам и песням отдать
     И узнать, что есть в радости боль,
     В городах деревянных бывать,
     На штормовках осаживать соль.

Звёздный ковш описал полукруг,

Вот и кончилась песня моя.

Стало сонно и тихо вокруг,

Наши лыжи у печки стоят.

     1966





     Ходит грустный медведь,

     Бродит грустный медведь...

Б. Полоскин


     Ах, жениться бы мне, рыбкой в неводе,
     Да всё времени нет, да всё негде.
     То ли старый я, то ль с ума схожу,
     Всё с гитарою, как с сумой, брожу.


     И за окнами, и под соснами,
     Чаще -- в городе, реже -- по свету,
     А гитара мне, не пойму я кто --
     То ли горсть камней, то ль букет цветов.


     Мне б всё песни петь, было б лишь кому,
     Да огнём гореть, да чернеть в дыму,
     Ничего не жаль для товарищей,
     Песня -- и пожар, и пожарище.


     Но мои друзья мне грозят, грозят:
     В песнях ты погряз, дальше так нельзя.
     Заведи свой дом и угомонись.
     Будешь петь потом, а пока -- женись.


     Ты на старших глядя, дружок, учись,
     Ведь гитары ради проходит жизнь,
     Ведь совсем не дело всё песни петь,
     Ведь грустит, седея, даже медведь.


     А что я не женюсь, мне винить кого?
     Может, я обвиню Городницкого:
     В песне он не жениться советует,
     Может быть, не женюсь я поэтому.


     Не женитесь,

     Не женитесь,

     Не женитесь,

     Не женитесь, поэты!

А. Городницкий

     1966




     Опять над головой костёр качает дым,
     Бредёт сквозь лес в обнимку с песней тишина,
     А мы идём искать ровесников следы,
     Тех самых, кто на четверть века старше нас.

Им больше не стареть, и песен им не петь,

И что на сердце, никому не высказать.

Последние слова наткнулись на свинец,

Да не над всеми обелиски высятся.


     Над ними то весна, то ветер ледяной,
     Лишь быль в летах сплетается с легендами,
     Ребят не воскресить ни бронзой орденов,
     Ни песней, ни муаровыми лентами.

А им хотелось жить семи смертям назло,

Семь раз не умирают, дело верное,

Вперёд! -- и встали в рост, и шли на танки в лоб

С винтовкой образца девяносто первого.


     Давно отмыта гарь, развеялись дымы,
     И временем земные раны сглажены,
     Мы ищем на земле ровесников следы,
     Пусть вечные огни горят для каждого.

Нам в памяти хранить простые имена,

Ни временем не смыть их, ни обманами,

Нам в памяти хранить и чаще вспоминать.

Ровесники, не быть вам безымянными.

     1966


     Популярности   Арика   Круппа   может   позавидовать   самый   маститый
композитор-песенник,  поэт и исполнитель. А  между тем, ведь песни его очень
редко звучали на радио или в концертных залах, ещё реже печатались.


     Мои песни неуместны

     В городах, в концертных залах,

     Потому что мои песни --

     Для дорог и для привалов...


     Так  полушутливо Арик сам сказал о  судьбе своего творчества. Я  слышал
песни Арика на латышском языке, встречался с ними в  Ленинграде, на Урале, в
Средней  Азии,  на  Дальнем  Востоке и  на  Кавказе.  В  чём  причина  такой
исключительной популярности? Видимо, прежде всего в том, что Арик талантлив.
     Мне,  как композитору, проще говорить  о  музыке  Арика,  которая  меня
трогает, которая мне близка и интересна. Как часто меня поражали неожиданные
музыкальные  решения,  которые  находил   Арик  для  своих  стихов!  Помните
"Ровесников следы"?


     Давно отмыта гарь, развеялись дымы,

     И временем земные раны сглажены.

     Мы ищем на земле ровесников следы,

     Пусть вечные огни горят для каждого.


     Я  вот, прочитав  подобные стихи, смог бы  положить их только на  марш.
Арик же находит интересное сочетание  маршевого ритма с лирической мелодией.
Прекрасно  то, что,  создавая  музыку  для  своих песен,  Арик  всегда  умел
находить  в  гармонии  свежие  краски.  Аккомпанемент  в  песнях  Круппа так
органичен их  содержанию, что создаётся впечатление, что, уже сочиняя стихи,
Арик чувствовал  мелодию, на  которую они  будут положены, уже  учитывал,  в
каком музыкальном ритме они будут звучать.

     Игорь Лученок


     Минск, "Неман" №11, 1974





     Соломенной крыши ресницы,
     Слезою дрожащие звёзды...
     Всегда убегал от синицы,
     Вот рядом журавль, но поздно.

Журавль, ты не мною был словлен

В неба выцветшем ситце,

И кто-то красивым словом

Назвал тебя -- синею птицей.


     Вот рук моих карточный домик,
     Вот синей птицы дыханье,
     И сами приходят ладони
     К щекам её на свиданье.

И смело память отводят,

Память, несмелые ласки,

И щёки к ладоням приходят,

И просится птица в сказку.


     Ну что же ты плачешь, птица,
     Поставит рассвет в сказке точку,
     Поставит на первой странице,
     Придуманной летней ночью.

Ну что же, нам не на что злиться,

Лишь в памяти -- память о лете...

И добрые птицы-синицы

Сплетут для нас кружево сплетен.

     1966




     За растром дождей, косых, затяжных,
     Не станешь видна -- уедешь...
     Ещё у недель пока я должник,
     Ещё быть мне домоседом.

В миграции птиц, в застывшей воде,

В осенних приметах книжных

И в тысячах лиц знакомых людей

Ищу тебя и не вижу.


     А может, не ждать, уехать и мне,
     Рукою махнув на сроки,
     И где-то гадать на спинах камней,
     Где прячутся песен строки.

И нервы подбив, как сбитый каблук,

В пути, что упрямо выгнут,

Ничто не забыв, лишь горечь разлук

Совсем забывать привыкну.


     Но честно часы считают часы,
     Ты едешь, а я -- не скоро,
     Лишь дождь моросит и растром косым
     Опутывает весь город.

Дымок сигарет, ознобная дрожь

Да ветров весёлых стая,

Дожди в октябре, и поезд сквозь дождь

Уходит, столбы считая.

     1966


     Вокруг Арика всегда кипели страсти. Его друзья хотели ему добра, но все
понимали это по_разному.
     26  сентября 1970  года мы  с Круппом оказались  на  дне рожденья у его
приятеля Ильи Овсищера. Там собрались знакомые  журналисты, коллеги Арика по
работе,  среди которых было двое бывших однокурсников, научные сотрудники из
академических институтов. Представляя своих  друзей и приятелей,  Арик  шутя
сказал об одном из них: "Вот человек, которому я  завидую чёрной завистью --
он
     всё успевает: и диссертацию защитил, и альпинист, и всё у него хорошо".
Эта фраза была как  сигнал, ей мгновенно воспользовались все присутствующие,
чтобы открыть  обычную, как я  потом  поняла,  дискуссию. Это  была даже  не
дискуссия, а  скорее застольная атака на Круппа. Его  бомбили со всех сторон
-- говорили,  что пора взрослеть,  пора наконец образумиться, хватит  валять
дурака:  песенки и  палатки  -- это, конечно,  хорошо, но  ведь за  этим  он
забросил главное  --  науку,  диссертацию,  аспирантуру. Всё  это говорилось
горячо и почти требовательно. Арик в ответ улыбался и молчал.
     И когда  мы остались вдвоём,  он сказал мне:  "Понимаешь,  Надя, дело в
том,  что  все мои друзья разделились на две совершенно  чёткие группировки.
Одни говорят вото, что ты сейчас слышала. А другие -- здесь их нет -- совсем
другие ребята,  которых ты тоже  знаешь, с которыми  мы ходили в лес  -- они
говорят  другое: "Бросай-ка  ты, Арик, завод  и  становись  профессиональным
песенником".
     Он замолчал.  Я ждала, что он скажет дальше.  А  он улыбнулся и сказал:
"Но я не могу  бросить ни  того,  ни другого, потому  что... Я вот смотрю на
других ребят,  которые стали  профессионалами, и  понимаю, что  для меня это
невозможно, потому что я, в общем, инженер. Это мой стержень. От этого я  не
уйду никуда. Я инженер с того  момента,  когда впервые в пятилетнем возрасте
взял в руки логарифмическую линейку...  Но я должен  признаться, что  каждая
новая написанная  мной песня, которая нравится  мне и моим друзьям, приносит
мне  больше  радости  и  удовлетворения,  чем   авторское  свидетельство  об
изобретении".
     В 1974  году в  одиннадцатом номере журнала  "Неман"  была опубликована
маленькая статейка об Арике, подписанная Игорем Лученком. В ней цитировались
эти слова  Круппа,  но обрезаны они  были  ровно  наполовину. При сокращении
статьи  с  водой выбросили  и ребёнка. Остались  только слова  о заводе и об
инженерной  профессии,  а всё  то,  что  касается  песен,  было  отрезано  и
выброшено.  В те  времена  редакторские ножницы  по живым авторам гуляли как
хотели, а уж о тех, кого не было в живых, и говорить не приходится.
     Но вернёмся в дом Ильи Овсищера, в сентябрьский вечер 1970 года.
     Много позже, вспоминая тот застольный разговор, я думала  о том, почему
"городские" друзья Арика все так дружно и горячо  призывали его повзрослеть,
поступить в аспирантуру, писать диссертацию. Разве  они не понимали, что это
было ему неинтересно? Несомненно, они его любили. Несомненно, они желали ему
добра. Но  дело было  не только в этом. Они  хотели, чтобы он делал карьеру,
потому  что она  открывала  путь к  материальному  благополучию. Они хотели,
чтобы  он  стал полноценным  представителем  их  круга. Видимо,  они ощущали
некоторый  дискомфорт и подсознательно  хотели  отнего  избавиться.  Как  ни
крути, Арик был среди них "белой вороной". У  него не было даже своего дома.
У него была  койка в заводском общежитии  с казённым бельём, пара нейлоновых
рубашек  да  штормовка,  рюкзак со спальником да гитара и блокнот со стихами
его песен. Это всё. И этого ему хватало. Нет -- так принято было считать. Но
на  самом деле  так не было. Повесть свою, например, он смог написать только
потому, что попал с операцией аппендицита в больницу. В общежитии это ему не
удавалось --  не  было  возможности  побыть  в  одиночестве,  что,  понятно,
необходимо  для занятий прозой. Конечно, ему не хватало своего угла, но он с
этим мирился  и предпочитал  этого  не  замечать,  чтобы не  терять ощущения
свободы. Это  позволяло  ему  тратить  время на походы и  очень  щедро -- на
друзей и на всех, кто в нём нуждался.  Вот этого его городские друзья понять
не могли. Видимо, была разница в системе  ценностей  и оттого -- дискомфорт.
Ведь  они даже  на  день  рожденья к  нему не могли прийти,  потому что было
некуда.  Дни рожденья  Арик  всегда отмечал в лесу со своими многочисленными
"лесными" друзьями, своими  ребятами, как он их  просто называл. И вот их_то
он любил больше всего на свете.  Они  отвечали ему тем  же, и он принадлежал
им. Это была взаимная любовь.




     Улеглись на просеки, как в ножны,
     Лезвия холодные метелей.
     Тучи, тронув вожжи осторожно,
     Сдвинулись, а звёзды потеплели.

Старый месяц изогнул два рога --

И в окно моё, а мне тревожно:

Может, люди где-то путь к дорогам

Потеряли в белом бездорожье.
     Может быть, зовут, а их не слышат,
     Вторит голосам их эха ругань.
     Конь мой деревянный, мои лыжи,
     В путь, пора подтягивать подпруги.

В чаще леса, в пятнах лунных капель

Домик мой в снегу, как тёплый остров.

К людям я лыжню тяну, как кабель,

Мне и тяжело, и очень просто.
     Просто, как прокладывать дороги,
     Сеять хлеб, рубить дрова для печки,
     Обжигать горшки -- ведь мы не боги, --
     И поступки наши человечьи.

Может, никого я и не встречу,

Просто сам себе придумал дело.

След в снегу оставил, да не вечный --

Он до оттепели, до метели.

     1967




     Как много мне самим собой обещано,
     Но если это только лишь слова,
     То как же на бетонной массе трещины
     Находит для семян своих трава?

И птицы как находят направление,

Покинув стран полуденных приют?

Так в зеркале раздумий все сомнения

Надеждами передо мной встают.


     Иду к раздумьям, как к друзьям, доверчиво,
     Я лучше вижу, чувствую сильней,
     За кругом дум, привычками очерченным,
     Есть маленькая дверь в большой стене.

Войти, увидеть горы, сёла, пристани,

Дать волю смеху, радости, слезам,

Суметь ложь отличить легко от истины,

Всё, всё понять и в песнях рассказать.


     Мне близким кажется порой далёкое,
     Как близок ночью свет чужих миров.
     И мало мне тогда того, что около,
     И не манит порой родной порог.

Смотрю на облака: куда бегут они,

Как тени их пасутся на траве,

Хочу быть здесь и там -- я просто путаник,

Хочу всего -- я просто человек.

     1967





     "Плодитесь и размножайтесь,

     пока не наполнится вами земля..."

Библия, Быт., 1:28
     А Москва-то полна населения,
     А в Москве муравейная скученность,
     Знать, в планированье размножения
     Никакой нет системы научной.


     А домой прилетевши, ринулся
     Не к буфету, а к книжному шкафу я,
     Ни стакашка не приняв, принялся
     Изучать, изучать демографию.


     Прочитал я, что пишут учёные,
     Что растёт, мол, растёт население,
     А которые реакционные,
     Те -- по Мальтусу и без стеснения.


     Не боюсь я за сытость публики:
     Принесёт нам наука пользу,
     Будут делать из дырок бублики,
     Как московскую водку -- гидролизом.


     Лес повырубят, хоть он и нужен нам,
     Ну а насчёт биосферы как же?
     Вон квартиры всё ниже да у]же,
     Да и тех не хватает на каждого.


     А китайцы, друзья позапрошлые,
     Размножаются, ох, размножаются.
     Раньше были такие хорошие,
     А теперь на Сибирь покушаются.


     Ах, народы, народы, ну на фиг вам
     Размножение антинаучное?
     Лучше ночью учить демографию,
     Может, что-нибудь в мире улучшится.
     1967


     Друзья уезжали в отпуск и оставили с Ариком годовалого сына  Мишку.  На
целый месяц... Общие знакомые считали, что они сошли с ума... Когда родители
вернулись,  они  увидели  своего карапуза,  прибавившего в  весе и весёлого.
Арика он называл... папой.








     Сыну Яши Сапожникова -- Мишке


     В тучи над чёрными крышами
     Медленно солнце врезается,
     Входят в окошко рыжие,
     На белых похожие зайцы.

Баю-бай.
     Спят в своей гавани тральщики,
     За день машины умаялись.
     Сонного-сонного мальчика
     Тихо баюкает маятник.

Баю-бай.
     Тени шуршат над подушкою,
     Сны к малышу приближаются,
     Угол с простыми игрушками
     Медленно преображается.

Баю-бай.
     Детские сны забываются,
     Как далека моя станция,
     К звёздам и к солнечным зайцам
     Руки всё реже тянутся.

Баю-бай.
     Зависть. Ну что же поделаешь:
     Возраст, беднеет фантазия...
     И мои сны неумелые
     Некому, в общем, рассказывать.

Баю-бай.
     1967




     Мы уезжаем, до свиданья, город,
     Колёсам долго стыки рельс толочь,
     Тебе -- переживать прощанья горечь,
     А нам -- идти в полуденную ночь.

Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга,

Переходы и песни, да белые вьюги.

Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега,

Убежавших по зову Полярного круга.
     Полярный круг, ну что это такое?
     Условная, придуманная нить,
     А почему-то не даёт покоя,
     Зачем-то чем-то нас к себе манит.

Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга,

Переходы и песни, да белые вьюги.

Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега,

Убежавших по зову Полярного круга.
     В края, где ни дорог нет, ни тропинок,
     Где гребни гор дырявят облака.
     Стоят там молчаливые Хибины,
     Подставив ветру белые бока.

Воротники там от дыханья седы,

Там поровну на всех и груз и грусть,

И вышедший с полотен Кента Север

Ветров объятьем бросится на грудь.
     Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга,
     Переходы и песни, да белые вьюги.
     Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега,
     Убежавших по зову Полярного круга.
     1967



 (Мелодия песни не сохранилась)
     Пора идти, но прежде оглянись:
     Уходит ночь за белые хребты,
     Лыжни вчерашней сдвоенная нить
     Теряется за кромкой черноты.

Здесь на вершинах, в колыбелях бурь,

Сильней вина качают нас ветра,

Надёжней книг излечивают дурь,

Крепят желанья, изгоняют страх.


     А горы, горы, будто вне времён,
     Стоят, не зная ни добра, ни зла.
     Что им до наших дел, судеб, имён?
     Стоят, как миллионы лет назад.

Стоят, людской не зная суеты,

Гремят порой раскатами лавин,

Провалы перевалов -- как мосты

Ведут к далёким берегам долин.


     Ну что ж, иди сквозь белые хребты,
     Сквозь пляску снега проложи свой путь,
     Ещё в пути не раз устанешь ты,
     Ещё не раз присядешь отдохнуть.

А после будут горы позади,

И к полустанку северных разлук,

Наверно, грустно будет подходить

И уезжать на целый год на юг.

     1967





     Это видели крыши с кустами антенн,
     И трубы, что служат корнями дымам,
     И окна -- глаза глуховатых стен --
     Мигнули дверям, те шепнули домам,

Соседним домам.
     Это видели все -- белокрылым орлом
     На тонкой бечёвке, вспугнув голубей,
     Деревья дымов перерезав крылом,
     Взлетел над кустами антенн белый змей,

Бумажный змей.
     Это видел и я, как ему повезло:
     Его подхватил восходящий поток,
     Качая хвоста кормовое весло,
     И был всё неслышней дверной шепоток,

Дурной шепоток.
     Но увидел и он сверху те же дворы.
     Увидел бечёвку в руках пацана.
     Попробовать вырваться? Змеи мудры.
     Рвать нити для них -- дорогая цена.

Большая цена.
     Могут змеи летать, лишь за нитку держась.
     За свободный полёт -- под колёса машин,
     Под подошвы людей, на асфальт или в грязь.
     И гибнут видения синих вершин.

Далёких вершин.

     1967




     Давай поговорим о городах,
     Давай с тобой придумаем весы,
     На чашу бросим серые года,
     А на другую -- радости часы.


     Давай поговорим о доброте,
     Просеем через сито наши сны,
     Измерим толщину квартирных стен
     И взглянем на себя со стороны.


     Давай поговорим и о земле,
     Обители и радости, и слёз.
     Ведь жалко будет, если, осмелев,
     Грибы поднимут головы до звёзд.


     Ещё о песнях мы поговорим,
     А память мысли в древность унесёт.
     Спасли однажды гуси криком Рим,
     А кто нас от самих себя спасёт?


     Давай припомним горы и леса,
     Мы к ним ещё придём когда-нибудь.
     А тучи за окном, как паруса,
     Из песен уплывают в дальний путь,
     На запад уплывают в дальний путь.
     1967




     Не сердись, я привык уходить
     В книги, в горы и просто в тоску.
     Это так же, как мокнуть песку,
     Если вдруг начинает дождить.

Ну а мне не понять, не понять,

Для чего улетать журавлям,

Почему провожать не меня

Телефонных звонков кораблям.
     От ладьи твоих ласк и от рук
     Что-то гонит меня в холода,
     Не в свои я сажусь поезда,
     И в чужом я ночую порту.

Лучше памяти нить подари --

Голубое окно на заре,

Шёлк палатки у маленьких рек,

А когда я вернусь, отвори,
     Отвори мне опять свою дверь.
     От разлук стал я вроде добрей,
     От тоски, от сырых октябрей...
     Отвори и ещё раз поверь:

Это был не последний побег,

Сколько их у меня впереди...

Если б я не любил уходить,

Я б не смог возвращаться к тебе.

     1967




     Как хочется устать, как хочется устать
     И отдых дать любимому коньку,
     Присесть поближе к огоньку
     И просто книги полистать.

Но я в привычках, как в цепях,

Всё вертят старые заботы,

И на дорогах повороты

Проскакиваю второпях.
     Как хочется и мне немного стать умней,
     Знать, как разжечь в сырую полночь свет,
     На все вопросы знать ответ
     И твёрже серых быть камней.

Но мне никак не стать другим,

Всё вертят новые соблазны,

Всё хочется придумать праздник

И выпечь в будни пироги.
     Как хочется забыть, как хочется забыть
     И песни, и товарищей моих,
     Мирок построить на двоих
     И потихонечку в нём жить.

Но мне не выстроить тех стен,

Всё вертят глупые надежды,

То чёрствость не даёт, то нежность,

То руки связывает лень.

     1967


     Мы  попали   вдвоём   с  моей   подругой  в   компанию...   на   заводе
электротехническом регулярно проводили "блины". Они это так называли. Блинов
там, конечно, не было, было немножко другое.
     Ну, мы однажды пришли в эту компанию. Был Арик, было несколько знакомых
ребят,  и  в  общем-то  обстановка  совершенно незнакомая,  при  хрустальных
фужерах  и при разных  всяких  салатах. И  получилась  какая-то  напряжённая
обстановка... все вроде стеснялись, никто  никого  почти не  знал  и  сидели
смотрели друг на друга, и не было той тёплой атмосферы.
     Вот Арик сидел, смотрел-смотрел, потом говорит:

-- Это никто есть не будет?

     Все молчат.
     -- Никто есть не будет?

     Опять молчат.  Он берёт,  руку  в хрустальную салатницу  запускает,  берёт в
ладонь мясной салат и кушает спокойно. Один раз, второй раз, значит, так вот
он спокойненько слизывал с пальцев этот салат, вытер салфеточкой, положил и,
радостно улыбающийся, сел. Натянутая обстановка была разрушена моментально.

     Галя Кузнецова.


     Фонограмма 1975 года, Минск






     В. Соболевскому
     Укрыт облаками умеренный пояс.
     Косыми дождями октябрь моросит.
     Увозит меня на восток синий поезд
     По жёлтой намокшей Руси.

Смотрю на берёзы, дымлю сигаретой

В прокуренном тамбуре под говорок

Удмуртцев, волжан, обсуждающих лето,

А поезд бежит на восток.
     Я так засиделся в мирке полусонном,
     В мирке, где уже не живут чудеса.
     Я новых друзей имена не упомню,
     Я старых друзей позабыл голоса.

Себя самого призываю к ответу

За прошлое, что я успел растерять.

Ах, прошлое, ты разлетелось по свету,

По крохам придётся тебя собирать.
     Так пусть меня поезд восточный подлечит,
     Чтоб права лишился я сетовать зря,
     Что тех не найти, а иные -- далече.
     Ну что ж, что далече -- на то и друзья,

Чтоб в поезд садиться, встречать самолёты,

При встречах до рыжей зари говорить.

Как надо, как надо до самых далёких

Друзей добираться и встречи дарить.

Дарить...

     1967


     Как-то получается, что у любого автора много друзей. Не просто знакомых
-- "обожающих" или всегда находящихся "рядом", а  именно друзей.  Арик Крупп
не был исключением, скорее даже слишком подтверждал  правило.  Пожалуй, одно
из свойств таланта -- возможность привлекать к себе, заставлять раскрываться
сердца и  души.  Он любил людей,  любил  Родину -- и лесистую Белоруссию,  и
суровый  Кольский,  и  заснеженный  Полярный  Урал.  Любил  и  умел   слшать
собеседника. Любил и умел  писать и петь песни. Песни эти поют, потому что в
них --  его  обнажённая  искренность, и доброта,  и непоказное  мужество,  и
философское стремление к познанию себя, людей.  Они живы, и  поэтому  как_то
неуместно звучит слово "был" в приложении к их автору...
     Я включаю  магнитофон и  вижу  чуть-чуть  грустное  лицо Арика  Круппа,
поющего:


     Вот так мне шагать сквозь разлуки и встречи

     И боль расставания прятать в глазах,

     Но память, но память, схвативши за плечи,

     Заставит не раз оглянуться назад...



     Игорь Михалёв.


     Журнал "Турист", Москва, 1984





     Тает снег на лету,
     Самолёты в порту
     В тумане тоскуют о небе,
     Как нуждаемся мы
     В возвращенье зимы,
     Как голодные -- в корочке хлеба.


     Дни туман окружил,
     И косые дожди
     Поливают продрогшие крыши,
     Всюду серая мгла,
     В доме в тёмных углах
     Сиротливо покоятся лыжи


     Никуда не бежать,
     Только ждать, только ждать
     Перемены ветров и погоды.
     Облака, облака
     Сеют всюду пока
     Только воду, холодную воду.


     Ветры всё не дают
     Обрести вновь уют
     В густолесье затерянных хижин.
     И грустят поутру
     Самолёты в порту,
     Как в углу запылённые лыжи.
     1967




     Железный путь вагон качал,
     Я в тамбуре курил, скучал,
     Вдруг тип ко мне какой-то подошёл.
     На мои лыжи поглядел,
     Слегка плечом меня задел
     И как-то посмотрел нехорошо.


     Он прохрипел мне:
     "Ну скажи, зачем ты крутишь виражи,
     Ну для чего тебе катиться вниз?
     Прогресс -- в движении вперёд,
     Туда стремится весь народ,
     Подумай, погоди и оглянись.


     Уходит в небо самолёт,
     Корабль по морю плывёт,
     Распугивая рыбу за кормой,
     Уходит в горы альпинист,
     А ты вот норовишь всё вниз,
     При этом далеко не по прямой.


     Ну что за мода повелась,
     Куда же смотрит наша власть?
     Пора такие штуки запретить:
     На вираже можно упасть,
     Спортинвентарь и ноги -- хрясь,
     За что ж тебе по бюллетню платить?"


     А я и спорить с ним не стал,
     Я думал о других местах,
     Где склоны и покруче, и длинней,
     Где снег под лыжами поёт,
     Где спуск со склонов, как полёт,
     Который детям видится во сне.
     1968




     На запад ночь, а мы -- навстречу,
     Сибирь всё ближе,
     И самолёт к себе на плечи
     Пространство нижет.

Гремят турбины и разрывают

Морозный воздух.

Бортпроводница голубая

Разносит воду.
     Хозяйка дома, под которым
     Остались тучи.
     А дом летит, какая скорость:
     Вот сбились в кучу

Четыре пояса, четыре

Часа планеты.

Мы пролетаем над сонным миром,

В снега одетым.
     Бортпроводница, присядь поближе,
     Свободно место.
     Хочешь, о кукинском "Париже"
     Напомню песню?

Поговорим мы о расстояньях,

О самолётах,

А постоянные расставанья --

Твоя работа.
     Знаком мне вкус разлук, я дома
     Подолгу не был,
     Но на земле это всё знакомо,
     А ты всё в небе.

Я скоро встану, а ты растаешь,

Подобно птице.

Ты улетаешь, ты улетаешь,

Бортпроводница.

     1968




     Ветер бьётся спиною о скалы,
     Ветер рвёт у палаток фалы,
     Забавляется новой игрушкой.
     Мы в ловушке. Да, мы в ловушке.
     С гор срываются вниз лавины,
     Заметает пурга равнины,
     И вдали от людских селений
     Пастухи мёрзнут и олени,
     Стонет пурга.

А солнце в твоих городах

Листву оживляет в садах,

Врывается в витражи,

Осколками в лужах дрожит.

Друзья созывают гостей,

А ночь согревает постель.

Но где-то сжигает война

Надежду, любовь, имена.
     Слева -- тундра, а справа -- скалы.
     Как людей в этом мире мало,
     Но в беде здесь приходят на помощь,
     Потому, что о каждом помнят.
     Потому, что всего дороже
     Человек -- он так много может,
     Человек -- он так много значит.
     Ну а если бывает иначе --
     Как же тогда?

Давайте у нас посидим,

Беседу дымком подсиним.

Болгарский хорош табачок.

О чём говорить? Да так, ни о чём.

Приёмник на сотню ладов

С надрывом и без -- про любовь.

Но где-то горит самолёт,

А рядом -- убитый пилот.
     Ветром вылизан склон, как вымыт.
     Потрепало, но вышли живыми.
     Вновь разматывают нитку лыжи,
     Дом всё дальше, а значит -- ближе,
     Значит, скоро людские лица.
     Людям важно с людьми делиться
     Словом, куревом, пониманьем,
     Кровом, радостью и вниманьем,
     Чистой водой.

Весна. Отогрел нас апрель...

Но Север нас сделал мудрей.

Тревога в уроках веков,

Тревожен домашний покой.

Гудят самолёты в ночи,

У коек дежурят врачи.

Идёт на земле вечный бой,

И нет нам команды "Отбой".

     март 1968




     Поговорили, махнули рукой,
     Вот и уходит последний аргиш.
     Звон бубенцов над замёрзшей рекой
     Прошелестел, как засохший камыш.

Прошелестел и растаял вдали,

Больше людских не слыхать голосов,

Больше тепла не просить у лесов.

Тундра в лицо нам снегами пылит.
     Горы горстями гребут облака,
     Звёздные шорохи слышны в ночи.
     Тундра, ты мысли в слова облекать,
     Думать о близких нас научи.

Нам ещё долго не видеть людей,

Значит, есть время подумать о них.

Тундра нас заперла в тундре одних --

Это на несколько долгих недель,

Это на несколько белых недель.
     Знаю, нас тундра одарит сполна:
     Если туман, то не видно ни зги.
     Если пурга -- снеговая стена.
     Если устал -- под глазами круги.

Но где-то едут в весну поезда,

Тонкой струною прощанье звенит,

И, уступая подругам зенит,

Сдвинется в небе Пастушья звезда.

     1968




     Кончается начало, начинается бетон,
     Начало исчезает за горой.
     Девчонки преподносят мне букетики цветов,
     Я альпинист, бродяга и герой.
     Певец я, композитор и герой.


     Простёганные ветрами и сбоку, и в упор,
     Приятели без памяти лежат.
     Дырявые посудины навечно встали в порт,
     И паруса порвались без ножа.


     Так вот обломок шпаги -- переломанная сталь --
     Беру с собой на бережок реки.
     Я рад, что у приятеля обломок тот достал,
     На нём я буду жарить шашлыки.


     Кончается начало, начинается бетон,
     Начало исчезает за горой.
     Девчонки всё кидают мне букетики цветов,
     Артист я, композитор и герой.
     1968
     (На мелодию песни Визбора "Так вот моё начало...")




     Два дня гудим в полярных кабаках,
     Горланим песни, попиваем спирт,
     Два дня не экономим табака
     И на вокзалах деревянных спим.

Ещё плечо хранит следы ремней,

Ещё мы не привыкли к городам,

Но в сны уже врывается ко мне

Полярный край, Уральская гряда.
     Сегодня снег и горы наяву,
     И Воркута под этим снегом спит.
     Но города к делам уже зовут,
     И допиваем мы последний спирт

За этот край безмолвных ледников,

За эти дни дороги и труда.

И машет мне платками облаков

Полярный край, Уральская гряда.
     Вот тепловоз прощально прогудел.
     Теперь о средней полосе слова.
     Ждут вместо гор нас горы разных дел,
     А вместо снега -- пыльная трава.

Но если из-за тысячи причин

Дни станут длинными, как провода,

Ты вспомни, есть советчики мужчин --

Полярный край, Уральская гряда.

     1968




     Мы не умеем забывать,
     Но мы умеем забываться.
     А духов нам не вызывать
     И духами не называться.
     Души движенья, её крик
     Кладём в коробки с маркой "Свема".
     Мы технари, мы технари,
     И мы читать умеем схемы:
     Схемы приёмников, любви,
     Надежды, грусти и моторов,
     И, в спор кого-нибудь втравив,
     Знаем заранее ход спора.
     Мы постигаем смысл и суть,
     Но забываясь, забываясь...
     И нам, бывает, не уснуть,
     И скачет сердце, забиваясь
     Негармонично, кое-как,
     И ряд Фурье не объясняет,
     Какой гармонией тоска
     В ночи дыхание стесняет.
     Мы знаем длины волн цветов,
     И тёплых рук прикосновенье,
     Как к свету тянется росток,
     И сколько тянется мгновенье.
     И пусть мы только технари,
     Нам, как и вам, близки печали,
     Но мы пытались говорить
     И там, где вы порой молчали.
     21 декабря 1968




     Слепив людей, Бог не дал им уменья,
     Глаза закрывши, скорость ощущать.
     Мы воспринять способны ускоренья,
     Когда костяк и нервы затрещат,
     И рушатся земные представленья.
     Да, сильных чувств и мыслей тяжек путь.
     И всё же -- пусть
     Сопутствуют нам взлёты и паденья.
     19 декабря 1968




     Листья в реке -- жёлтые паруса.
     Березина заплутала в лесах.
     В поле озимые зябнут ростки.
     Заморозки, заморозки...


     Гуси над лесом печально кричат.
     Стая на юг улетает: "Прощай!
     С крыльев печаль свою за море скинь!"
     Заморозки, заморозки...


     В белом тумане байдар караван
     Вечером к лесу придёт, а туман
     Скатится утром слезами с ресниц.
     Заморозки, заморозки...


     Вечером бакенщик выгонит бот,
     Богу речному лампаду зажжёт.
     Что-то прошепчут кострам языки.
     Может, про первые заморозки?..


     Лес тихо замер у сонной воды,
     Слушает сказки вечерней звезды.
     И в полнолуние тени резки.
     Заморозки, заморозки...


     Грустно. Наверное, гуси правы:
     Что-то по осени сам я раскис.
     Видно, коснулись моей головы
     Заморозки,

заморозки,

заморозки...
     1968




     Куда летите вы, в Одессу?
     А отслужили ли вы мессу?
     Свечу зажгли перед иконой?
     Вон в небе облако попоной.
     Просите, господа, молите,
     Иначе вряд ли улетите.
     И ожиданье расстоянья,
     И без разлуки расставанье.
     В порту дежурные устанут...
     А над страной висят туманы,
     И на вопросы нет ответов,
     А в небе не видать просветов.
     22 декабря 1968


     В конце  семидесятых  в  Минск приехала  группа  функционеров  от  КСП,
собиравших материал о Круппе.  Я дала им  целый список  адресов и  телефонов
друзей,   коллег  и  знакомых  Арика.   Они  записали  несколько   плёнок  с
воспоминаниями  о  нём. Одну из них  я слышала. Рассказывал Игорь Коваленко.
Дама, которая  руководила группой  и вела  беседу под  магнитофон, спросила,
какие у Арика были отношения с женщинами,  какое место в его  жизни занимала
любовь.  До  сих пор помню замечательный ответ Игоря:  "Вокруг Арика  всегда
было много женщин, каждая из которых готова была отдать всё, чтобы заслужить
его  внимание.  Но он  обладал  удивительной способностью  -- отыскать среди
этого множества ту единственную,  которая по  той  или иной причине не могла
ответить ему взаимностью".




     Улетаешь, опять улетаешь,
     Просто таешь, как льдинка в руках.
     Что теряешь и что обретаешь
     В уходящих назад облаках?
     Помню губы твои, помню руки
     И печаль, нисходящую с плеч,
     Я опять привыкаю к разлуке
     (Не привыкнуть бы к радости встреч).
     Вслух скажу: нас дела разделяют,
     Про себя: если б только дела...
     Держит память и не позволяет
     Мчать вперёд, закусив удила.
     Что же делать мне -- пить до икоты?
     Слушать бред о любви "Маяка"?
     Чуть печально мне, что далеко ты,
     Очень страшно, что ты далека.
     Умирает, рождая день новый,
     Старый день на идущих часах,
     Исчезает, как тихое слово,
     Как ушедших друзей голоса.
     И, как выброшенная игрушка,
     Ночь изломана грусти рукой,
     И знакомый корабль -- подушка --
     Не везёт меня в бухту "Покой".
     23 декабря 1968




     Смотреть в огонь всегда занятно,
     Всё сказочно, невероятно:
     Как пляшут языки огня,
     Как жизнь дают они теням.
     А те, зажив своею жизнью,
     Рвут власть предметов неподвижных
     И обретают голоса,
     Когда час ночи на часах.
     И светлы думы у людей,
     Коль долго на огонь глядеть,
     И мудры лица кузнецов...
     Я всё гляжу в твоё лицо.
     23 декабря 1968




     Ты научила меня смотреть на красивых женщин  безотносительно к личному.
Как на красивые дома,  картины, старые самолёты. Раньше я  это  только знал,
теперь -- понимаю.


     Всё так просто: всё та же стеклянная дверь.
     Как всегда, вечерами она на запоре.
     Как всегда, ты стучишься в окно, а теперь
     Ты до завтра уходишь, так это ж не горе.
     Ты до завтра ушла, вот и кончился день.
     Тут горюй не горюй, только этот день прожит.
     Ухожу я домой, и длиннющая тень
     Всё кидается под ноги редких прохожих.
     Ветер вертит над городом мокрый снежок,
     Этот снег белым градом на дом твой ложится,
     В доме мало тепла, для тебя он чужой,
     С этим домом ни мне, ни тебе не ужиться.
     Только разве причина для горя -- твой дом?
     Он тебя у меня до утра отбирает,
     А потом отдаёт, но ведь дело не в том...
     Если это причина, то только вторая.
     Дом тебя отпускает ко мне -- не ко мне?
     Но крадут тебя письма, звонки телефона.
     Вечер на сердце кинул десяток камней.
     Как нести эту ношу без крика и стона?
     24 декабря 1968




     Давай решимся без пари
     Признать, что жизнь не так уж зла...
     Давай не будем говорить
     Про послезавтрашний разлад.

Давай считать, если не лень,

Что это, в общем, просто так,

Просто ушла на один день

Из этой жизни пустота.


     И, как всегда, из разных бед
     Придёт какой-то вариант:
     То нужно мне, а то тебе --
     То в Воркуту, то в Самарканд.

То просто ночь перелистнёт

Страницу губ, страницу плеч.

То мысли утро принесёт,

Что, мол, игра не стоит свеч.


     Но чтоб не начал тяжелеть
     Мешок печалей и утрат,
     Договоримся не жалеть
     О том, что к нам придёт с утра.

Давай, злых слов не говоря,

Себя от ветра не спасать,

Давай сегодня, как в морях,

По ветру ставить паруса.

     1968




     Перестань грустить, выйди из дому,
     Плащ накинь -- ничего, что ливни.
     Вон куражится уже издавна,
     Побеждая тебя, твой противник,

Твой противник -- твоя печаль.

Ты уже не справляешься с нею

Серым днём, в смутных снах по ночам,

Ты соври ей, скажи, ты сильнее.
     Ты соври, чтоб потом стало правдою
     То, что сила ещё с тобою,
     В чемоданах оставь только главное,
     Выйди к ливням, оружие к бою.

Из всех песен оставь десять строк,

И три дня из трёхсот уходящих,

Да одну из десятков дорог.

Остальное всё -- в мусорный ящик.
     Не давай печали опомниться,
     Разбуди синий мир надежды,
     Пусть печаль твоя скромной школьницей
     Будет тихою, будет сдержанной.

Разве трудно печаль победить?

Мир надежды пока ещё прочен.

Ты ей место во снах отведи,

Ну и в песнях -- по нескольку строчек.

     1969




     А я по вас соскучился, ребята,
     Теперь пора мне о другом скучать,
     Пора и мне бежать к горам горбатым
     И сызнова всё старое начать.

Над снегом туманы,

Под снегом трава,

Ах, дальние страны,

Ах, песен слова.
     Я к вам вернусь, как блудный сын из бегства,
     Поглубже спрятав память губ и рук.
     Отказываться жалко от наследства,
     Где доля для меня -- Полярный круг.

А вам ещё рано

Меня отпевать,

Ах, дальние страны,

Ах, песен слова.
     Ещё есть сто причин, чтобы держаться,
     И быть хоть чуточку самим собой,
     И уезжать, и по свету болтаться,
     И с мельницами выходить на бой.

От мелких обманов

Болит голова...

Ах, дальние страны,

Ах, песен слова.
     А жизнь нам всё дари]т свои подарки:
     Любовь, дороги, песни и друзей,
     Их трудно брать, отказываться -- жалко,
     А спрятаться -- нет места на земле...

И дальние страны,

И песен слова,

И птиц караваны,

И в росах трава.

Любимые руки

На жарком лице,

Снега и разлуки --

Длиннющая цепь.

     1969


     У Дудинцева  есть  сказка о Чёрной  Сове...  Чёрная сова -- это символ.
Либо человек сделает что-то очень  много  за свою жизнь, либо  он не сделает
ничего.  То есть или-или:  человек в релейном режиме. Раз увидел чёрную сову
-- значит  или начинай жизнь по-новому и  делай так,  чтобы оставить след на
Земле, или, в общем, отдавай концы. Чтобы было понятно, как появилась песня.
Когда возвращаешься  из тяжёлого похода, ты перешагнул какой-то рубеж.  Либо
это  начало  нового  года в  твоей жизни.  И тогда всё  мелкое,  вся шелуха,
которая  занимает основную  часть  твоего  времени, так  и  кажется  мелкой,
мелочью и  шелухой.  И ты  стоишь на перепутье, особенно в первые  дни после
похода: ты готов сделать  многое и отбросить всё мешающее и наконец-то стать
настоящим  человеком.  Время  после  похода  --  это  обычно  время  больших
ожиданий,  когда такая иллюзия возникает,  что  отныне  можно  начать  жизнь
по-новому.

     Арик Крупп


     С фонограммы





     Тропы раскисли, дождь да распутица.
     В собственных мыслях как не запутаться?
     Дождь снаряжает в грусть экспедицию,
     Опережает жажда события.


     Жадность да жажда -- с ними мне мучиться.
     Прожить бы дважды -- да не получится.
     Чёрные совы, смутные облики...
     Не нарисован путь мой на облаке.


     Ну, не добрали мы в жизни почестей,
     Но не добра ли от жизни хочется?
     Не улыбался тот, кто не бедствовал,
     Не ошибался тот, кто бездействовал.


     Старым ошибкам -- пышные проводы.
     Выпью с улыбкой в жажде ведро воды.
     В мире такое слышится пение...
     Нету покоя, жжёт нетерпение.


     Ладно, не взвою -- мне не опомниться.
     С чёрной совою выйду знакомиться.
     Дверь на засовы -- дождик за шиворот.
     Чёрные совы -- нет больше выбора.


     Чёрные совы -- нет больше выбора...


     весна 1969





     Сначала год -- как год, и месяц -- это месяц.
     Сначала так легко искать, не находя.
     Спокоен стрелок ход, и стрелки время месят,
     Настоянное на рассветах и дождях,
     На синих поездах, на розовых мечтах.


     Сначала нет потерь и от разлук нет боли,
     И радиус витков спирали так велик,
     И не страшна метель, и время не неволит,
     И от движенья стрелок сердце не болит,
     И сказка исцелит боль маленьких обид.


     Потом быстрей, быстрей, и нету остановок,
     Всё чаще нервы рвут слова: "В последний раз".
     И что пора стареть -- для нас уже не ново.
     И в сказках нет концов, а правда -- без прикрас.
     И каждый час крадёт у нас частицу нас.
     1969





(контрпесня)

     Ещё нам не поздно исправить ошибки,
     И есть ещё время, чтоб новые сделать.
     Не стоит дары принимать за наживку,
     И стоит петь песни, пока не отпелось.


     Мы можем пока уживаться с вещами,
     Считая невзгоды моделью удачи.
     И гадкий утёнок -- всегда обещанье
     И первый намёк на решенье задачи.
     1969


     Как прекрасно сказал Михаил Михайлович Зощенко,  смысл жизни  --  не  в
том, чтобы удовлетворять свои желания, а в  том, чтобы их иметь. Вот у Арика
они были.

     Евгений Клячкин.


     Ленинград, 1971





     А всё-таки, всё-таки хочется жить,
     Даже когда окончательно ясно,
     Что выдуманные тобой миражи
     Скоро погаснут, скоро погаснут.

Гаснут, и, значит, к началу пути

Снова ты брошен, а путь давно начат...

Трудно, а всё-таки надо идти.

Хочется жить, невозможно иначе.

Хочется, хочется жить.
     А всё-таки, всё-таки хочется петь,
     Даже когда в сердце песням нет места.
     Только б не сдаться и только б успеть
     Спеть свою самую главную песню.

Ставь против горя свою доброту --

Это, наверное, кое-что значит.

Пусть даже песня застрянет во рту,

Хочется петь, даже если ты плачешь.

Хочется, хочется петь.
     А всё-таки, всё-таки хочется взять
     Мир окружающий в долг под проценты
     И, на ладонях держа, осязать
     Спящих дыханье и пульс континентов.

Чтобы потом, раздавая долги,

Сердцем и памятью стал ты богаче.

Тратя себя, ты себя сбереги.

Хочется взять, невозможно иначе.

Хочется, хочется взять.

Хочется, хочется петь.

Хочется, хочется жить...

     1969






     Ф. Либману


     С дождями снег -- ещё не первый снег,
     Не хочет осень потесниться,
     А мы давно пересекли во сне
     Зимы и осени границу.
     Мы скоро ляжем в зиму, как в постель,
     Укроем недуги снегами,
     За 67-ю параллель
     Уйдём разделаться с долгами

За ошибки и за прожитые лета,
И за песни, что пока ещё не спеты,
За друзей, которых часто провожаем,
И за то, что сами редко уезжаем.

     Долги, долги, но это не беда,
     Коль скоро осень на исходе.
     Уйдут друзья, пусть даже на года --
     Они когда-нибудь приходят.
     Уйдём и мы, ну в чём же тут беда?
     Вернёмся, как в апреле птицы.
     Мы от любви уходим навсегда --
     Вот с этим трудно расплатиться.

Где-то ветер веет, след наш задувая,
Забываем, ничего не забывая.
Так и носим мы с собою боль ушибов,
Груз любимых песен, счастья и ошибок.

     Ну что ж, что осень кажется долга?
     Мы в нетерпенье терпеливы.
     Сквозь дождь с туманом нам видны снега,
     И мы долгам бросаем вызов.
     И каждый год, как будто в первый раз,
     И, слава богу, не в последний,
     Уходим мы -- к себе бежим от нас --
     И возвращаемся по следу.

В это время самых первых космодромов,
В эти дни последних самых паровозов
Отчего-то застываем в тёплом доме
И уходим отогреться на морозе.

     1969




     За снегами в горах Хадата приютилась,
     В чёрных нитях антенн бьются флаги пурги.
     Нас на гребне вчера круговерть прихватила,
     И смеялась пурга: "Посиди, не беги".

А сегодня в тепле у радиста сидим мы.

Для согрева -- чаёк, для души -- разговор,

Отстучал на ключе, что положено, Дима,

И течёт разговор, и чадит "Беломор".
     Тих пока что эфир, ещё время осталось.
     Хочешь чаю? -- Налей. -- Что грустишь ты? -- Да так.
     Это просто в тепле разморила усталость
     Да сквозь окна мне в душу глядит Хадата.

Что нас ждало вчера, я забыл половину.

Память прячет минувших событий куски.

Пьём чаёк у людей, и при чём тут лавины?

А что было вчера -- белой ниткой в виски.
     Дать гитару? -- Давай. Я забыл про усталость.
     Пел полярникам песни до новой зари,
     А гитара чуть-чуть про тебя проболталась.
     Ты прости, я б не стал о тебе говорить,

Ты прости и гони прочь тревожные слухи,

О живых и здоровых у нас не скорбят.

До весны мне всего лишь неделя разлуки,

И всего лишь неделя зимы до тебя.

     1969




     Скажи мне, дружище, но только без слов:
     А сможешь ли ты жизнь бродячую бросить,
     Чтоб домом был дом и любовью любовь,
     Чтоб вовремя старость и вовремя осень?


     Когда ты устанешь бежать в холода?
     Не сладка же вечная осень без лета...
     Ты житель палаток, ты гость в городах,
     Запрятанных где-то за кромкой рассветов.


     Скажи мне, а что тебе снится во снах?
     А впрочем, усталые видят сны редко.
     Скажи мне, ты помнишь, как пахнет весна,
     Как в стёкла стучится сиреневой веткой?


     Ну что ж, о тебе где-то песни споют --
     Не зря столько отдано вечным походам!
     Скажи мне, а что же взамен отдают
     Тебе в горизонт уходящие годы?


     Ты хмуришься, злишься... Не стоит, старик.
     Оставь без ответа пустые вопросы.
     Я просто с тобой захотел говорить...
     Над Севером осень, над Севером осень...
     1969


     Эту песню Арик написал  по просьбе режиссёра  Вячеслава  Никифорова для
короткометражного фильма "Берег принцессы  Люськи" по одноимённому  рассказу
О. Куваева.
     Песня в фильм не вошла, так как во время озвучания Арик был в походе.





     Снова порт и огни, а в Одессе туман,
     Круг замкнулся, и снова нам в зиму пора,
     Адресами друзей переполнен карман,
     Переполнено сердце прекрасным вчера.


     А вчера было лето и встреч теплота,
     А вчера было лето, и врал календарь,
     Что декабрь на дворе. Нет, всё было не так,
     Было тёплое море и снежный янтарь.


И в мире уснувшего леса,

Что спрятался в белых снегах,

О твоих берегах, о твоих берегах

Буду помнить, Одесса.


     Полыхал алым пламенем флаг над кормой,
     А мы пели про горы, про снежный маршрут.
     Говорили, как жаль возвращаться домой,
     Как любимые ждут, и о том, как не ждут.


     А пока снова порт, и в тумане ревун
     Вместо нас на прощанье нам песни поёт...
     Мы печалим глаза, мы не трогаем струн,
     До свиданья, друзья, до свидания, слёт.


И в мире уснувшего леса,

Что спрятался в белых снегах,

О твоих берегах, о твоих берегах

Буду помнить, Одесса!..

     1969


     НОВЫЙ ГОД В КРЫЖОВ
ке
     (Крыжовка -- дачная местность под Минском)


     Что случилось со мной -- будто всё стороной,
     Будто книги не впрок, будто возраст -- пустяк.
     За лесною стеной ожил мир озорной,
     И жар-птица трепещет в антенных снастях.

С утра с землёю поделилось небо небом,

А может, это снег, на небеса похожий.

Не верить миру старых сказок ты не требуй,

В ночной Крыжовке этот мир внезапно ожил.

Вон вышел из лесу на старых лыжах леший,

В мохнатой шапке и с зелёной бородою.

Вон к заповедному колодцу ведьма чешет,

Спешит наполнить вёдра свежею водою.


     Но не злы чудеса в белорусских лесах --
     Просто в зиму всё спуталось -- день или год.
     Лишь кукушка в часах всё стоит на часах
     Да за снежной горой электричка поёт.

А старый леший не завертит в глухомани,

Чайком напоит, от моей прикурит спички,

Покажет лес, а коль запутаюсь в тумане,

Заветной тропкой доведёт до электрички.

От козней старых ведьм давно уж не страдаю,

А я испорченный приёмник ей налажу.

Мне по лыжне она за это нагадает



Да всё про дальнюю дороженьку расскажет.
     А случись, вдруг замрёт у печи старый кот,
     Перестанет когтями царапать метлу,
     Я поверю: вот-вот чудо в дом забредёт,
     Отряхнёт снег и лыжи поставит в углу.

Придёт Снегурочка на свет свечи неяркий,

На звук гитарных струн и песенки негромкой,

Придёт и станет новогодние подарки

Нам раздавать из вышитой котомки.

Подарит год -- в нём будут праздники и будни --

Подарит каждому хоть на минуту крылья.

И будет лёгким горе, счастье будет трудным...

Вот так зима моя смешала сказку с былью.

     декабрь 1969





     Пристроились морщиночки
     Промежду глаз,
     И разные причиночки
     Канают нас.
     И это не доделано,
     И то не так...
     И изменяет тело нам.
     Ох, маята!


     Предвоенные, убогие --
     Куда уж нам:
     Девчонки длинноногие --
     Не по зубам.
     У них -- акселерация,
     У нас -- рахит,
     Боимся эскалации,
     Строчим стихи:


     Мол, на фиг нам секс-темочки,
     До баб ли нам?
     У нас своя системочка --
     Портвейн к блинам.
     У нас своя походочка --
     В диагональ.
     Закалены мы водочкой,
     Крепки как сталь.


     Вообще-то коренастые --
     Росли мы в кость,
     Во времена ненастные --
     Какой там рост!
     А всё ж мы тренированы
     Таскать мешки,
     А у акселерованных
     Тонки кишки.


     Но в явном ослеплении
     На счёт на наш,
     Те, с голыми коленями,
     Дают мандраж
     Лишь от прикосновения
     Нашей руки.
     Мы дети предвоенные,
     Мы -- старики,
     Мы мужики!
     январь 1970


     Север был  его  слабостью, его любовью, его  тревогой. Отпуск Арик брал
только зимой и ходил только на Север. В 1967 году --  Кольский полуостров, в
1968-м -- Приполярный Урал, в 1969-м -- Полярный Урал, в 1971-м -- Восточные
Саяны,  откуда он не  вернулся. А  вот 1970 год  выпадает. В  том  году Арик
совершил невероятное: он  был в Бакуриани. Очень добрый человек,  он  не мог
отказать своим друзьям-журналистам, которые --  увы!  -- не ходили на Север,
но очень хотели провести с Круппом отпуск. Они долго уговаривали его, скопом
и дружно. И он,  никогда не  ходивший  на юг  и не  представлявший себя там,
уступил. После этой поездки друзья ждали от  него песен, навеянных красотами
Кавказа. Арик написал одну-единственную,  которая начиналась словами: "Что я
натворил,  как  я  разорил  и  себя,  и песни.  Горы  здесь  не те..." Песня
называлась "Антикавказская".
     Арик никогда не мог простить себе своей единственной измены Северу.


     Это важно -- где

     И какой горе

     Сдать души недуги...


     Чувство вины за свой вояж  в  Бакуриани не  отпустило его  до  конца. В
последнем своём письме  из Верхней Гутары  он  снова вспомнил о нём:  "...Ты
знаешь, здесь очень красиво, я целый  день сегодня  мысленно водил  тебя  по
этой долине и  рассказывал про горы, которые здесь стоят со всех сторон. Это
во всяком  случае не  хуже, чем в Бакуриани. Кстати,  о Бакуриани.  Я сейчас
вспоминаю  поездку туда, как  дурной  сон. Мне эта смесь  гор с цивилизацией
совсем не нужна была, я там был очень не на месте и очень это чувствовал, но
за год забыл, а сейчас, попав  на место, опять почувствовал: нельзя садиться
не в свои сани, от этого становишься только хуже".




     Что я натворил,
     Как я разорил
     И себя, и песни.
     Горы здесь не те,
     А кавказский снег
     Что-то не такой...

Тундра -- ну что ей?

Проживёт... А мне

Надобно, хоть тресни,

Чтоб хоть раз в году

Мне в глаза взглянул

Северный покой.


     Чтобы приносить
     И леса дразнить
     Песней про зимовье,
     Где, когда пурга,
     Белые снега
     Нам в лицо пылят.

Где полярная

Длинная дуга

Служит изголовьем

И лежит в ногах

В тающих снегах

Вся моя земля.
     Это важно -- где
     И какой горе
     Сдать души недуги,
     И куда бежать,
     Чтобы побеждать
     Годы и себя.

Я ещё не стар,

Я же не устал

Северу быть другом.

Рано связи рвать,

Рано отставать

От моих ребят.
     А друзья сидят,
     Душу бередят
     Старым разговором.
     Май в окно глядит,
     Лето впереди,
     До зимы сто лет.

И весь год опять

Не дадут мне спать

Северные горы,

Тундра и тайга,

Белые снега

И олений след.

     апрель 1970





     А. Чуланову
     Улица твоя неярким солнышком полита,
     В комнате тесно от книг, картин и от корней.
     Кто-то из приятелей, поклонник неолита,
     Набросал на стенке неолитовых парней.
     Мечутся по стенке голубые антилопы,
     Тучи стрел летят: у давних предков будет пир.
     Где сейчас ты, Санька? Возвратился ли в Европу,
     Иль в тайгу уплыл, а может, лезешь на Памир?

Не часто, Санька, видит бог, не часто

Выдастся нам свидеться, ещё реже -- выпить.

Самолёт разгонится в облака -- и баста,

То дела тебя зовут, то шальная прихоть.
     За спиною тридцать лет, маленькая малость,
     Глубина сибирских рек и холод скальных стен.
     Кто-то сложит песенки, а тебе досталось
     Сбрасывать их к людям с острых кончиков антенн.
     А пока покоя нет, и бабы нет законной,
     И богатство-то -- рюкзак да фотоаппарат,
     И ещё две сотни мест, хорошо знакомых,
     И две сотни тех, кто тебя видеть будет рад.

Не часто, Санька, видит бог, не часто

Выдастся нам свидеться, ещё реже -- выпить.

Самолёт разгонится в облака -- и баста,

То дела тебя зовут, то шальная прихоть.

     весна 1970





     И. Я.
     Зови, я ещё не устал,
     Зови -- проще принять решенье.
     Зови -- я играю с листа
     Забытую песнь возвращенья.

К чему эти все острова

И солнце чужое, а мне бы

Рубить в той избушке дрова,

Где запах сосны или хлеба.


     Я думал, что сотня дорог
     К тебе, оказалось -- ошибка,
     Я думал согреться -- продрог:
     Чужое тепло слишком жидко.

И солнце катилось зазря

На красных ладонях заката,

И реки бежали к морям,

А я потерял свою карту.


     Я песни слагал не про то,
     А те, о тебе, -- забывались.
     И странною шёл я тропой --
     Она за спиной обрывалась.

Но есть ещё горы в снегу,

А годы -- привычной поклажей.

Зови -- я обратно бегу,

А память дорогу подскажет.

     весна 1970





     (Мелодия не была написана)
     Просто глубокая полночь,

но это не страшно.
     Тихо вокруг,

даже ветер ушёл на покой.
     Где-то на краешке памяти

жив день вчерашний.
     Умер закат,

до рассвета ещё далеко.
     Старое кончилось,

новое не наступило.
     Что ж, что нет радости,

это ещё не беда.
     Был жаркий полдень,

был ветер, и солнце слепило.
     Ночь, тишина,

и созвездья качает вода.
     Что-то не так,

ну да я же гляжу в отраженья.
     Всё перепутано:

запад глядит на восток,
     Сонные сосны

забрали меня в окруженье...
     Ах, календарь

похудел на один лишь листок.
     Худо ли, ладно ль?

Считать я листки не приучен.
     Лето -- так лето,

а осень -- так листьям лететь.
     Звёзды, бывает,

попрячутся в серые тучи,
     Но только звёзды --

не рыба, попавшая в сеть.
     Весна - лето 1970





     Средние широты, мягкая погода,
     Тихая работа да тоска полгода,
     А ещё полгода -- ожиданье чуда,
     Что найдёшь в походе далеко отсюда.


     Только редко это: приполярный ветер,
     Без ночей рассветы -- так родятся дети.
     В ночь приходят двое, в мир приходит третий
     Этот мир освоить, где дома и ветер.


     Города и горы, доброта и зависть,
     Войны и раздоры, и любовь, и старость.
     Окуджава, Пушкин, Дон Кихот и Гамлет,
     Но сперва -- игрушки, пусть пока играет.


     В мир пришёл мужчина маленького роста.
     Следствия, причины -- всё не так-то просто.
     Приучи мальчишку к жадности кочевной,
     Научи сынишку щедрости душевной.
     25 июня 1970


     Начальник Арика на заводе, Пайзу Исаев, любя  его как друга и почти как
сына,  хотя молод  был сам, не  меньше других его  друзей хотел повлиять  на
судьбу  Круппа и сделать  его своим соратником  в науке. Он считал, что Арик
разменивается на пустяки: песенки, походы куда_то там на Север -- непонятно,
зачем и для чего  тратить силы? И поэтому была  у Пайзу заветная мечта: "Вот
если  бы  он  женился..." Он  даже  не  раз посылал  его  в  командировки  в
Ленинград, потому  что  там  жила  первая,  студенческая, любовь  Арика.  Не
помогло...
     И вот однажды Арик  сказал ему, что  женился. Пайзу обрадовался, но тут
же тревожно спросил: "А твоя жена не  туристка?" И когда Арик сказал: "Нет",
-- он обрадовался ещё  больше. В тот же вечер прямо с работы он пришёл к нам
домой,  чтобы убедиться, что  это так.  Ушёл он  совершенно удовлетворённый.
Каким образом  он убедился, что я не туристка, не знаю, но в тот же вечер он
пригласил нас к себе в гости.
     Буквально через пару  дней Арик  сказал, что Пайзу  съездил  в деревню,
привёз барана  и  приглашает  нас на ужин.  Мы  пришли. За столом сидели две
семьи: Пайзу, его жена, сынишка  маленький, мы с Ариком и Динка. Сначала был
общий разговор,  и потом он перешёл на  главное для Пайзу и, пожалуй, на  ту
тему, которая больше всего наводила уныние на  Круппа. Пайзу очень энергично
стал говорить, что пора уже, хватит, что  надо поступать  в аспирантуру, что
вот он  съездил в Ленинград, в ЛИКИ, уже защитил  тезисы реферата для Арика.
Есть уже  тема  работы,  которую они  будут писать  вместе -- они  над  этим
работают вместе  на заводе. Для Пайзу это будет диссертация, а  для Арика --
первый реферат. Говоря всё это, Пайзу обращался  ко мне,  не сомневаясь, что
найдёт сообщницу. "Хватит,  -- говорил он, -- хватит уже ходить в походы  --
нужно делом заниматься. А то ты  свои отпуска тратишь на чепуху". Арик молча
смотрел в тарелку. Я украдкой  глядела на него, и  у меня внутри разливалась
горькая жалость: у него было такое грустное  лицо,  и я представила, что для
него вот эта перспектива -- писать диссертацию, учиться в аспирантуре -- всё
это вызывало у него страшную тоску. Он молчал. Я, к удивлению Пайзу, молчала
тоже. Я смотрела на Круппа и думала: не  слушай ты их всех -- а у него виски
были седые -- не  слушай ты их всех,  мальчик, живи как тебе  хочется и пиши
свои песни. Живи как тебе хочется, мальчик.

     Фонограмма 1975 года. Минск



     Да, виски у  него  были седые, а я думала о нём как о мальчике. Вот что
было в нём  необыкновенно  пленительно --  сочетание зрелости с юностью. Ему
было одновременно тридцать три и шестнадцать. Так он был устроен.




     Шорох серых дождей,
     Желтизна там, где было всё зелено.
     Дни прошли, сколько ж дел
     В суете не доделано?

Суета, как во сне,

Не туда всё заносит.

Прикоснулся к весне,

Оглянулся -- уж осень.


     Сколько мыслей и слов
     Суета задавила в зародыше.
     Суета у столов,
     Суетливые сборища.

Нескончаемый бег,

Я -- зарвавшийся мальчик.

Всё стремился к себе,

Оглянулся -- стал дальше.


     И не хочется петь:
     Всё старо, и не знаешь, о чём ещё.
     И уже не успеть,
     Если просят о помощи.

Суетою обвит,

Как морскою травою.

Нет ни битв, ни любви,

Не предатель, не воин.
     Где-то плачет дитя,
     Кто-то предан, а тот -- в одиночестве.
     Это всё не пустяк,
     Если можешь помочь ещё .

Ночь над миром лежит,

Зажигаются звёзды.

Продолжается жизнь,

Оглянуться не поздно...

     конец сентября 1970


     (Мелодия  написана  не была.  Позднее на  эти  стихи  написал  песню В.
Ланцберг)




     Есть у года четыре времени.
     Нас сосновый покой в октябре манит,
     По зиме лыжи просятся к северу,
     А весною опять курс к Усе беру.
     Мы уходим, кто летом, кто осенью,
     По огромной стране ноги носят нас.
     Бездорожьями дальними нам идти,
     И всегда Белоруссия в памяти.

В поездах, и в машинах, и просто пешком,

На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком,

Не за школьной окрашенной партой

Твою пёстро-зелёную карту

Изучили давно наизусть,

Беларусь, Беларусь.


     Как нужны, Беларусь, твоё небо нам
     И песчаные кручи над Неманом,
     Стены Бреста, огнём опалённые,
     И леса твои, вечно зелёные.
     Беларусь поросла обелисками,
     Потому звёзды стали нам близкими,
     Не небесные звёзды -- солдатские,
     В пять лучей над могилами братскими.

В поездах, и в машинах, и просто пешком,

На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком,

Не за школьной окрашенной партой

Твою пёстро-зелёную карту

Изучили давно наизусть,

Беларусь, Беларусь.


     Осень. Первый ледок. Птицы струсили --
     Курс на Африку из Белоруссии.
     Мы ж не птицы, погодой ранимые,
     В нашей связке друзья и любимые.
     В нашей связке друзья и любимые,
     И разрезать нет силы самим её.
     А разрезать -- и до смерти каяться.
     Все дороги в кольцо замыкаются.

В поездах, и в машинах, и просто пешком,

На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком,

Не за школьной окрашенной партой

Твою пёстро-зелёную карту

Изучили давно наизусть,

Беларусь, Беларусь.
     1971


     Об  Арике  часто говорили,  что у  него грустные песни, грустные глаза.
Может быть.  Но я  знала  его  другим:  меня всегда  поражала  --  счастливо
поражала -- его постоянная,  очень чуткая и точная настроенность на радость.
Он  прямо  был  настроен  на  волну радости, и ему надо было совсем немного,
совсем  чуть-чуть...  нужен был  какой-нибудь  пустяк, чтобы  он  ликовал от
счастья. Ну сущий пустяк. Вот  была  у него такая  мечта  --  заиметь старый
приёмник. Он считал, что самые лучшие приёмники -- это приёмники,  сделанные
до 56-го  года. "После  56-го  года,  -- говорил он, -- ничего интересного в
радиотехнике не произошло. Всё самое  лучшее  сделано  до  56-го года -- три
марки: "Мир", "Фестиваль" и "Рига-10". И была у него мечта завести себе один
из этих трёх приёмников. Но купить было невозможно,  потому что они нигде не
продавались, даже в комиссионном магазине. Эти марки давно уже были списаны.
И вот я  однажды случайно узнала, что у нашего осветителя где-то  в  подвале
стоит  старая "Рига-10".  Я  тут  же  спросила  Арика, нужна  ли  ему  такая
"Рига-10" --  она к тому же ещё не работает, её надо налаживать. Он  сказал:
"Конечно,  ну  что ты!"  Договорилась  я с  этим  парнем, купила у  него  за
двадцатку эту старую "Ригу-10", привезла домой. Боже мой! Нужно было видеть,
какой счастливый был Крупп.  Он плясал вокруг этой "Риги-10", он баюкал  её,
как  своё   маленькое   дитя.   Он   побежал  в  магазин,  принёс   огромный
полиэтиленовый мешок с деталями, он возился с ней каждый вечер. И наконец он
наладил  её.  Она  заработала,  и  когда  кто-нибудь  к  нам  приходил,  он,
совершенно  счастливый, показывал на этот ящик, и человек, который ничего не
понимал,  спрашивал:  "Ну  и  что?"  -- "Как  "ну и  что?"  Подарок  любимой
женщины!"  Словом,  он  до  такой  степени  был  настроен  на  радость,  что
достаточно  было абсолютного  пустяка, в  полном  смысле  пустяка,  -- белой
бумажной  водолазки,  привезённой  из  командировки,  или короткой  стрижки,
которую я творила  ему в меру своих скромных парикмахерских способностей (он
обожал короткие  стрижки у  себя и у других), чтобы он был счастлив. Ну а уж
если к нам приходили в гости его товарищи, приходили его ребята, то уж тогда
он  был самый  счастливый человек, наверное, на  этой земле. Ребят своих  он
любил невероятно. И  когда  я, например,  выходила в коридор,  чтобы  помыть
посуду (мы снимали комнату  в доме, где не было никаких удобств), он выходил
следом за мной и говорил: "Какой я счастливый! Я  самый счастливый человек!"
Я знала, что он очень любил  своих ребят и что их приходы доставляли ему не-
вероятную радость. И когда уже поздно ночью мы провожали их и  они  уходили,
то он всё никак не мог успокоиться и говорил: "Правда, они хорошие? Как я их
люблю!  Я  их ужасно люблю!  Вот  когда у нас будет  свой  дом  и мы  сможем
приглашать сразу  очень  много  гостей...  Представляешь, если в один  вечер
собрать всех, кого я люблю,  или  хотя бы  всех,  у кого я ночевал  в городе
Минске..."  А  потом  подумал  и  сказал:  "Нет,  даже  нашей  трёхкомнатной
квартиры,  которая у  нас когда-то будет, не хватит  для того, чтобы  в один
вечер собрать всех, у кого я ночевал, а тем более всех, кого я люблю".
     Я никогда не слышала, чтобы Арик о  ком-нибудь плохо говорил. И никогда
не  замечала, чтобы он к кому-нибудь плохо относился. Это  было удивительно,
потому что мне понятна такая ситуация, когда у человека есть друзья и враги.
У Арика врагов  не  было. И  однажды я  ему сказала: "Послушай,  ты,  может,
Христос?  Неужели  ты всех абсолютно -- любишь?" А  он сказал: "Знаешь, есть
люди, которые  мне... -- он запнулся, подбирая слово, -- ну, неприятны. Но я
не считаю нужным тратить на них эмоции. Вот я  увижу этого человека -- ровно
настолько, чтобы  с  ним поздороваться,  и мгновенно отключаюсь  от  него. Я
просто перестаю его видеть. Это  бывает очень редко. Но когда бывает, бывает
вот так. Я перестаю его видеть и не считаю нужным тратить на него эмоции".

     Фонограмма 1975 года. Минск





     А ты уходишь, уезжаешь, улетаешь...
     Дела, дела...
     Я так держу тебя в руках, а ты растаешь,
     И ночь бела

От непогашенной лампады и от дыма

Ста сигарет,

Поздней меня на час, поутру, свежевымыт,

Встаёт рассвет.
     И вновь, как встарь, невыносимо я свободен,
     Хоть песни пой,
     И внешне для нырков как будто снова годен
     В любой запой.

А здесь друзья мои старательно готовят

В снега побег.

А ты мне издали скажи хотя бы слово,

Как я тебе.
     Весь мир в зиме, и дом осиротело
     В снегу стоит.
     Но что мне мир, когда полмира -- твоё тело,
     Плечи твои...

Твои слова, твоё дыханье, твои руки --

Тёплым замком...

И мне нисколечко не легче, что с разлукой

Я так знаком.
     январь 1971


     В феврале 1971  года я вернулась  из бесконечно  долгой командировки, и
Арик, сияющий, спел мне свою  новую песню. У неё ещё  не  было названия,  но
начиналась она  удивительными  словами: "А люди не стареют, не стареют... О,
жизнь,  ведь это правда,  не  стареют?.."  Мне показалось,  что песня эта --
сплошной поток солнца и радости. Мне почудилась в ней хемингуэевская  любовь
к  жизни, и я  сказала  об этом Арику. Он  улыбнулся  светло,  распахнуто  и
удивлённо:

     --  Да...  Ты  угадала. Когда я писал,  я всё время  смотрел на портрет
Хемингуэя, --  Арик кивнул в сторону  висевшего  на  стене большого портрета
любимого  писателя.  -- И  ещё всё время вспоминал наш  последний разговор с
Евой Львовной...

     Ева Львовна Мирская -- очаровательная женщина, в то время преподаватель
французского  языка  в  Минском инязе, время  от  времени  устраивала  своим
друзьям  домашние вечера  французского шансона.  У неё уникальная  коллекция
пластинок французских шансонье, и звучание их она сопровождала ненавязчивым,
тихим, но очень точным синхронным переводом. Когда мы были у  неё с Ариком в
последний раз (она специально для Круппа устроила вечер Азнавура, потому что
считала,  что они похожи,  и не только  внешне  -- она  находила в их песнях
сходные мотивы  и  мысли),  Арик  о чём-то разговаривал с  Евой Львовной  на
кухне, пока она готовила чай.

     Ева Львовна рассказала мне об  этом  разговоре,  когда мы  встретились с ней
вскоре после гибели Круппа:
     -- Арик, ну как жизнь?
     --  Я счастлив, как никогда.  Я даже не думал, что в моём возрасте,  на
четвёртом десятке, человек может быть счастлив, как в юности, и даже больше,
чем в юности.
     Разговор  сразу перешёл на проблему  возраста.  Ева  Львовна говорила о
том, что ей не страшно стариться, потому что каждый возраст хорош по-своему,
она говорила о том, что  любит  свою работу и  получает много  радости и  от
своих студентов, и от своих друзей, и от своей семьи.
     "Каждый возраст хорош по-своему..." -- вот это, видимо, вспоминал Арик,
когда  писал свою песню: "...А в зрелости любови безоглядней..." Он  считал,
что в этой  песне он  написал  лучшую свою строчку:  "И  женщины красивы,  и
мужчины". -- "Я ничего  лучше  не  написал за всю жизнь", -- говорил Арик  и
сиял при этом.
     Когда  он  пел эту  песню, которая  без его  участия как-то сама  собой
назвалась "Зрелостью", всё  его существо  излучало  радость... Только позже,
когда его не стало, я услышала песню на плёнке и была потрясена тем, сколько
в ней грусти -- при всём свете, исходящем  от неё. Теперь  я услышала в  ней
то, чего  Арик, когда пел  её,  вероятно,  и сам не слышал  -- предсказание,
пророчество  своего близкого  конца,  своего  ухода.  Он  сам не  ведал, что
сотворил, и, утопая в потоке радости, не заметил этого.





     Е. Л. Мирской
     А люди не стареют, не стареют,
     О жизнь, ведь это правда, не стареют?
     С годами всё красивей и добрее,
     Хоть жизнь их больно ранит, не щадит.
     И женщины красивы, и мужчины...
     О жизнь, ведь это правда, что мужчины
     И женщины красивы? А лучина --
     Пока не догорит, не зачадит...
     И женщины красивы, и мужчины...


     И мне не жаль ушедших лет нисколько.
     О жизнь, ведь это правда, что нисколько
     Не жаль ушедших?.. Просто грустно дольки
     Души оставить там, где уж не быть.
     А юность... Что же, юность так нарядна.
     Нет, не красива -- только лишь нарядна.
     Но в зрелости любови безоглядней,
     И с каждым годом интересней жить.
     Но в зрелости любови безоглядней...


     А если уж приходит к нам усталость,
     О жизнь, такая страшная усталость,
     Когда нисколько силы не осталось
     Снести и бремя лет, и боль от ран,
     Вдруг кто-то скажет: "Стоп, пора на отдых".
     Мы сеяли, и зеленеют всходы...
     Над ними бег свой остановят годы,
     И новый день к другим придёт с утра.
     Мы сеяли, и зеленеют всходы...
     Мы сеяли, и зеленеют всходы...
     февраль 1971






* * *


     Игорю Лучинкину
     Затеряемся по каютам
     Просто так посидеть.
     Затеряемся, раз поют там,
     А от песен не поседеть.

Жаль, кончаются быстро слёты,

И не скоро начать.

Разнесут по домам самолёты,

И опять целый год скучать.
     Разве лишь мудаки осудят
     То, что было, то, что есть,
     Только очень хорошие люди
     Собрались почему-то здесь.


     И качает нас, ох, качает
     То ль питьё, то ль вода,
     И опять самолёт разлучает...
     Но вернёмся, вернёмся сюда!

Жаль, кончаются быстро слёты,

И не скоро начать.

Разнесут по домам самолёты --

И опять целый год скучать...


     Я вас очень люблю, ребята!


     Одесса, 1970





     Олегу Нечаенко
     Адреса я запрячу в нагрудный карман.
     Как легко их запрятать, как просто достать.
     Понимаешь, сейчас над Одессой туман,
     Ну а нам уж пора в декабри улетать.


     Понимаешь, никак не случается вновь.
     Может быть, даже лучше, а всё же не так.
     Память снова подарит картинки из снов:
     Море, волны, корабль и декабрь в цветах.

     Арик Крупп

     Спасибо!
     Одесса, 1969


* * *


     Олегу Нечаенко
     Стоит лишь закрыть глаза --
     Вновь я с вами.
     Не сумею всё сказать
     Я словами.
     Просто есть в Одессе дом,
     Где чудесно
     Жили в октябре седом
     Наши песни.

     Второй раз декабрь

     17 декабря 1970

     Спасибо!


ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
     Я увидела  его,  стоя  на  троллейбусной  остановке,  в один из  первых
мартовских  дней 1971  года.  Он  стремительно  шёл  в  распахнутом  пальто,
улыбающийся и, казалось, ничего не видящий перед собой.
     -- Арик, ты что сияешь, такой счастливый?
     Он на мгновенье остановил на мне взгляд и, продолжая улыбаться, сказал:
     -- У меня есть дочь!
     -- Ну и что? Я знаю, что у тебя есть дочь...
     Всё так же улыбаясь, Арик покачал головой:
     -- Ничего ты  не понимаешь!  -- и  умчался в солнечный день. Сам,  даже
летящей спиной своей, он был олицетворнием  весны. И таким он остался в моей
памяти навсегда.

     Фая Жениховская.


     Фонограмма 1975 года. Минск



     Из письма:

     Диночка, здравствуй! Пишу тебе из Восточной Сибири.
     Здесь горы, снег и  настоящая тайга, растут  ели, сосны, берёзы, кедры,
но больше всего лиственницы.  Село называется  Верхняя Гутара,  живёт  здесь
очень  маленькая  народность: тофалары, их всего  600 человек, но они  имеют
свой язык, а столицей у них является это село: Верхняя Гутара. Когда приеду,
расскажу подробнее обо всём. Постараюсь привезти тебе кедровых орехов, здесь
они, кажется, есть. У тебя, наверно, скоро каникулы будут, отдыхай хорошо.
     Ещё очень прошу тебя, Диночка, слушайся маму, не ссорьтесь.
     Я приеду примерно 10 апреля.

     Папа.

     Верхняя Гутара


     11 марта 1971 года



     ...Когда  всё  это случилось,  когда не было больше надежды, когда меня
вызвали в Белсовет  по туризму и сказали, что Арика уже нашли, ну,  в общем,
когда уже были оборваны последние ниточки, я позвонила Пайзу. Его перед этим
не было,  он был  в командировке и, приехав  --  накануне  моего звонка,  --
узнал, что произошло. Я позвонила Пайзу на  работу, и мы договорились, что я
приду к нему домой. Он ушёл с завода и  ждал меня. Поставил на низкий столик
три  рюмки, налил водки себе и мне, и в третью рюмку. А я, в общем, водку не
пила, а тут  мне было совершенно всё равно. Пайзу долго  молчал.  Потом взял
рюмку -- "Давай".  -- Опрокинул.  Я  тоже выпила. Потом посмотрел  на третью
рюмку и сказал: "И за него выпьем", -- и выпил. Как я ни сдерживалась, слёзы
катились...  Пайзу  сказал: "Нельзя.  Не плачь. Он  был  весёлый  человек, и
вспоминать  его  надо  таким  -- весёлым. Не смей плакать!  И помни, что  он
очень_очень любил вас с Динкой. Помни. Никогда этого не забывай".
     А потом  он сидел долго, обхватив голову руками.  И вдруг прорвалось...
Он стал  вспоминать об Арике:  как он иногда ночевал у него -- Пайзу ещё жил
без жены, один в этой комнате,  --  как он любил копаться в его  книгах, как
они  вместе мечтали  перевернуть  горы,  как  ему  каждый  раз  не  хотелось
отпускать  Арика в поход. Он был его начальником  и, конечно, каждый раз мог
его не пустить... Но Арик... Не думаю, что  он хитрил, у него это получалось
естественно, само собой: он брал гитару и пел ему целую кучу всяких песен --
про зиму, про горы, и про  пургу, и про Север,  и про походы, и... как Пайзу
говорил, "до  такой степени задурил мне голову, так вскружил мне голову, что
я  махал  рукой -- "Чёрт с тобой, иди!  Иди на  свой Север, раз ты без этого
жить не можешь". -- Я хотел, чтоб ему было хорошо. Уже всё -- работа, всё --
пускай катится, лишь бы только тебе было хорошо. Ты хочешь -- иди!"
     И ещё он рассказывал о том, какой  Арик  был инженер. Он говорил: "Будь
на то  моя  воля,  я  бы  сказал  Круппу:  вот  полгода работаешь, а полгода
отдыхай,  потому  что  ты делаешь в четыре  раза больше,  чем все эти олухи,
которые работают у нас". Он  говорил:  "Я без  него осиротел, осиротел я без
него. Боже мой! Что я буду теперь делать без него один?"

     Фонограмма 1975 года





     Этот памятник Арику  Круппу  сделали его  друзья  через  год  после его
гибели. Он  был установлен  в  ста  километрах  от Минска на  высоком берегу
Немана, неподалёку от деревни Новый Свержень за Столбцами. Арик  очень любил
это место.

     Валун около  трёх метров высотой ребята  нашли в двухстах километрах оттуда,
скинулись с очередной зарплаты, наняли автокран и платформу и перевезли его.
Им хотелось  поставить памятник Арику  в  таком  месте, куда  они  могли  бы
приходить и праздновать  его день  рожденья, как это бывало и до 71_го года.
Им нужен был памятник в лесу -- там, где они сидели с живым Круппом у костра
и слушали его песни, где сам воздух был насыщен воспоминаниями.
     Ребята работали там  несколько суббот  и воскресений кряду.  Среди  них
были инженеры-строители, и всё делалось по правилам строительного искусства:
котлован,  булыжник, раствор, накат брёвен, снова булыжник -- и так доверху.
Одним словом, делалось  всерьёз и надолго. Тогда ещё никто не знал, что этот
камень простоит всего два с половиной года.


     В  субботу,  29 октября 1972  года, накануне дня рождения Арика Круппа,
состоялось  открытие  памятника.  Событие  не афишировалось.  Присутствовали
только минские друзья да несколько ребят из  Смоленска. Всего сто человек. В
камень была  вмонтирована плита из  нержавеющей стали, а  на  ней  -- четыре
строки:


А всё-таки, всё-таки хочется петь,

Даже когда в сердце песням нет места...

Только б не сдаться, и только б успеть

Спеть свою самую главную песню.

     Арик Крупп



     Вокруг памятника горели свечи,  обёрнутые  алым  станиолем.  Вазы  были
переполнены хризантемами. Перед постаментом был разложен небольшой костёр, а
под фотографией, укреплённой на камне, сооружён подсвечник из  фольги. В нём
до утра  горела  свеча, и всю ночь у  костра пели  песни Круппа и любимые им
песни других авторов.

     Туристы назвали  это место "Арькин Камень", и каждую неделю на выходные сюда
приходили туристские группы.  Здесь всегда было чисто и всегда стояли цветы.
Пионеры  из соседнего села проводили здесь  свои  слёты.  Камень  никому  не
мешал.
     Летом 1973  года ребята  с удивлением увидели в металлической  плите со
стихами восемь пулевых прострелов.  Подумали --  хулиганы. Сменили  плиту. К
осени, ко дню рождения Круппа,  поставили новую, точно такую же. А ещё через
полтора  года,  летом  1975-го, Минск  облетела  весть:  нет  больше  Камня.
Очередная  группа,  приехавшая сюда  на выходные,  увидела  на  месте  Камня
большую яму  и вокруг серые осколки. Местные жители  рассказали, что приехал
наряд  милиции,  заложили  динамит,  оцепили  горку,  рванули,  а  потом  --
бульдозером. Осколки, все до единого, очень быстро разобрали на сувениры.
     Позже выяснилось, что снести Камень потребовали  потомки писателя Якуба
Коласа, родовое  имение которого находилось  неподалёку, однако отнюдь не по
соседству с Камнем -- совсем в другой стороне от деревни Новый Свержень.

     Чем  приглянулся Камень  детишкам  из  соседней школы,  неизвестно,  но
пионерских  сборов у  памятника "сионисту" честолюбивые потомки белорусского
письменника  не простили. Они были  вхожи в  ЦК КП  Белоруссии,  и  добиться
такого решения им труда не составляло.
     Камня не стало,  но  долго ещё ничего  не менялось. Попрежнему сюда  на
выходные приходили туристские группы, по_прежнему в  ближайшую  к 30 октября
субботу здесь отмечался день рожденья Арика Круппа. Так продолжалось ещё лет
пятнадцать. Говорят, что сейчас там ничего нет. Люди, которые приходили туда
с рюкзаками, разъехались по белу свету, а на этом прекрасном месте построили
туристический комплекс  для  иностранцев. Имени  Круппа он,  слава Богу,  не
носит.

     Минск-- Москва. 1980-- 1995






     Когда исчезнут в мире песни,
     Дома не рухнут, гром не грянет.
     Всё, всё останется на месте:
     Зелень лесов, закат багряный.

И будет ветер биться в крыши,

И будут люди жить под ними,

Но кто-то друга вдруг не сыщет,

А тот -- с врагом бокал поднимет.


     Когда исчезнут в мире песни,
     То, не почувствовав потери,
     Маляр смешает краски вместе
     И всё закрасит цветом серым.

И с некогда весёлой кисти

Падёт на окна и на травы,

На лица, мысли и на листья

Бесцветно-серая отрава.


     И из-за девок, из-за денег
     Рвать глотки своре будет свора,
     Но струн Орфеи не заденут,
     Лишь закричит пред пиром ворон.

Потом полком крылатых бестий

Дымы пожаров скроют звёзды...

...Когда исчезнут в мире песни,

Искать потерю будет поздно.

     1967

     Арик Крупп





Last-modified: Fri, 23 Jan 2009 15:07:56 GMT

Оцените этот текст: