чаще леса, в пятнах лунных капель Домик мой в снегу, как тёплый остров. К людям я лыжню тяну, как кабель, Мне и тяжело, и очень просто. Просто, как прокладывать дороги, Сеять хлеб, рубить дрова для печки, Обжигать горшки -- ведь мы не боги, -- И поступки наши человечьи. Может, никого я и не встречу, Просто сам себе придумал дело. След в снегу оставил, да не вечный -- Он до оттепели, до метели. 1967 РАЗДУМЬЯ Как много мне самим собой обещано, Но если это только лишь слова, То как же на бетонной массе трещины Находит для семян своих трава? И птицы как находят направление, Покинув стран полуденных приют? Так в зеркале раздумий все сомнения Надеждами передо мной встают. Иду к раздумьям, как к друзьям, доверчиво, Я лучше вижу, чувствую сильней, За кругом дум, привычками очерченным, Есть маленькая дверь в большой стене. Войти, увидеть горы, сёла, пристани, Дать волю смеху, радости, слезам, Суметь ложь отличить легко от истины, Всё, всё понять и в песнях рассказать. Мне близким кажется порой далёкое, Как близок ночью свет чужих миров. И мало мне тогда того, что около, И не манит порой родной порог. Смотрю на облака: куда бегут они, Как тени их пасутся на траве, Хочу быть здесь и там -- я просто путаник, Хочу всего -- я просто человек. 1967 ДЕМОГРАФИЯ "Плодитесь и размножайтесь, пока не наполнится вами земля..." Библия, Быт., 1:28 А Москва-то полна населения, А в Москве муравейная скученность, Знать, в планированье размножения Никакой нет системы научной. А домой прилетевши, ринулся Не к буфету, а к книжному шкафу я, Ни стакашка не приняв, принялся Изучать, изучать демографию. Прочитал я, что пишут учёные, Что растёт, мол, растёт население, А которые реакционные, Те -- по Мальтусу и без стеснения. Не боюсь я за сытость публики: Принесёт нам наука пользу, Будут делать из дырок бублики, Как московскую водку -- гидролизом. Лес повырубят, хоть он и нужен нам, Ну а насчёт биосферы как же? Вон квартиры всё ниже да у]же, Да и тех не хватает на каждого. А китайцы, друзья позапрошлые, Размножаются, ох, размножаются. Раньше были такие хорошие, А теперь на Сибирь покушаются. Ах, народы, народы, ну на фиг вам Размножение антинаучное? Лучше ночью учить демографию, Может, что-нибудь в мире улучшится. 1967 Друзья уезжали в отпуск и оставили с Ариком годовалого сына Мишку. На целый месяц... Общие знакомые считали, что они сошли с ума... Когда родители вернулись, они увидели своего карапуза, прибавившего в весе и весёлого. Арика он называл... папой. КОЛЫБЕЛЬНАЯ Сыну Яши Сапожникова -- Мишке В тучи над чёрными крышами Медленно солнце врезается, Входят в окошко рыжие, На белых похожие зайцы. Баю-бай. Спят в своей гавани тральщики, За день машины умаялись. Сонного-сонного мальчика Тихо баюкает маятник. Баю-бай. Тени шуршат над подушкою, Сны к малышу приближаются, Угол с простыми игрушками Медленно преображается. Баю-бай. Детские сны забываются, Как далека моя станция, К звёздам и к солнечным зайцам Руки всё реже тянутся. Баю-бай. Зависть. Ну что же поделаешь: Возраст, беднеет фантазия... И мои сны неумелые Некому, в общем, рассказывать. Баю-бай. 1967 СЕВЕРНАЯ I Мы уезжаем, до свиданья, город, Колёсам долго стыки рельс толочь, Тебе -- переживать прощанья горечь, А нам -- идти в полуденную ночь. Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга, Переходы и песни, да белые вьюги. Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега, Убежавших по зову Полярного круга. Полярный круг, ну что это такое? Условная, придуманная нить, А почему-то не даёт покоя, Зачем-то чем-то нас к себе манит. Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга, Переходы и песни, да белые вьюги. Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега, Убежавших по зову Полярного круга. В края, где ни дорог нет, ни тропинок, Где гребни гор дырявят облака. Стоят там молчаливые Хибины, Подставив ветру белые бока. Воротники там от дыханья седы, Там поровну на всех и груз и грусть, И вышедший с полотен Кента Север Ветров объятьем бросится на грудь. Значит, надо уехать, значит, ждёт нас пурга, Переходы и песни, да белые вьюги. Пусть товарищи выпьют за ушедших в снега, Убежавших по зову Полярного круга. 1967 ПОРА ИДТИ (Мелодия песни не сохранилась) Пора идти, но прежде оглянись: Уходит ночь за белые хребты, Лыжни вчерашней сдвоенная нить Теряется за кромкой черноты. Здесь на вершинах, в колыбелях бурь, Сильней вина качают нас ветра, Надёжней книг излечивают дурь, Крепят желанья, изгоняют страх. А горы, горы, будто вне времён, Стоят, не зная ни добра, ни зла. Что им до наших дел, судеб, имён? Стоят, как миллионы лет назад. Стоят, людской не зная суеты, Гремят порой раскатами лавин, Провалы перевалов -- как мосты Ведут к далёким берегам долин. Ну что ж, иди сквозь белые хребты, Сквозь пляску снега проложи свой путь, Ещё в пути не раз устанешь ты, Ещё не раз присядешь отдохнуть. А после будут горы позади, И к полустанку северных разлук, Наверно, грустно будет подходить И уезжать на целый год на юг. 1967 БУМАЖНЫЙ ЗМЕЙ Это видели крыши с кустами антенн, И трубы, что служат корнями дымам, И окна -- глаза глуховатых стен -- Мигнули дверям, те шепнули домам, Соседним домам. Это видели все -- белокрылым орлом На тонкой бечёвке, вспугнув голубей, Деревья дымов перерезав крылом, Взлетел над кустами антенн белый змей, Бумажный змей. Это видел и я, как ему повезло: Его подхватил восходящий поток, Качая хвоста кормовое весло, И был всё неслышней дверной шепоток, Дурной шепоток. Но увидел и он сверху те же дворы. Увидел бечёвку в руках пацана. Попробовать вырваться? Змеи мудры. Рвать нити для них -- дорогая цена. Большая цена. Могут змеи летать, лишь за нитку держась. За свободный полёт -- под колёса машин, Под подошвы людей, на асфальт или в грязь. И гибнут видения синих вершин. Далёких вершин. 1967 ДАВАЙ ПОГОВОРИМ Давай поговорим о городах, Давай с тобой придумаем весы, На чашу бросим серые года, А на другую -- радости часы. Давай поговорим о доброте, Просеем через сито наши сны, Измерим толщину квартирных стен И взглянем на себя со стороны. Давай поговорим и о земле, Обители и радости, и слёз. Ведь жалко будет, если, осмелев, Грибы поднимут головы до звёзд. Ещё о песнях мы поговорим, А память мысли в древность унесёт. Спасли однажды гуси криком Рим, А кто нас от самих себя спасёт? Давай припомним горы и леса, Мы к ним ещё придём когда-нибудь. А тучи за окном, как паруса, Из песен уплывают в дальний путь, На запад уплывают в дальний путь. 1967 НЕ СЕРДИСЬ Не сердись, я привык уходить В книги, в горы и просто в тоску. Это так же, как мокнуть песку, Если вдруг начинает дождить. Ну а мне не понять, не понять, Для чего улетать журавлям, Почему провожать не меня Телефонных звонков кораблям. От ладьи твоих ласк и от рук Что-то гонит меня в холода, Не в свои я сажусь поезда, И в чужом я ночую порту. Лучше памяти нить подари -- Голубое окно на заре, Шёлк палатки у маленьких рек, А когда я вернусь, отвори, Отвори мне опять свою дверь. От разлук стал я вроде добрей, От тоски, от сырых октябрей... Отвори и ещё раз поверь: Это был не последний побег, Сколько их у меня впереди... Если б я не любил уходить, Я б не смог возвращаться к тебе. 1967 УСТАЛОСТЬ Как хочется устать, как хочется устать И отдых дать любимому коньку, Присесть поближе к огоньку И просто книги полистать. Но я в привычках, как в цепях, Всё вертят старые заботы, И на дорогах повороты Проскакиваю второпях. Как хочется и мне немного стать умней, Знать, как разжечь в сырую полночь свет, На все вопросы знать ответ И твёрже серых быть камней. Но мне никак не стать другим, Всё вертят новые соблазны, Всё хочется придумать праздник И выпечь в будни пироги. Как хочется забыть, как хочется забыть И песни, и товарищей моих, Мирок построить на двоих И потихонечку в нём жить. Но мне не выстроить тех стен, Всё вертят глупые надежды, То чёрствость не даёт, то нежность, То руки связывает лень. 1967 Мы попали вдвоём с моей подругой в компанию... на заводе электротехническом регулярно проводили "блины". Они это так называли. Блинов там, конечно, не было, было немножко другое. Ну, мы однажды пришли в эту компанию. Был Арик, было несколько знакомых ребят, и в общем-то обстановка совершенно незнакомая, при хрустальных фужерах и при разных всяких салатах. И получилась какая-то напряжённая обстановка... все вроде стеснялись, никто никого почти не знал и сидели смотрели друг на друга, и не было той тёплой атмосферы. Вот Арик сидел, смотрел-смотрел, потом говорит: -- Это никто есть не будет? Все молчат. -- Никто есть не будет? Опять молчат. Он берёт, руку в хрустальную салатницу запускает, берёт в ладонь мясной салат и кушает спокойно. Один раз, второй раз, значит, так вот он спокойненько слизывал с пальцев этот салат, вытер салфеточкой, положил и, радостно улыбающийся, сел. Натянутая обстановка была разрушена моментально. Галя Кузнецова. Фонограмма 1975 года, Минск ВОСТОЧНЫЙ ПОЕЗД В. Соболевскому Укрыт облаками умеренный пояс. Косыми дождями октябрь моросит. Увозит меня на восток синий поезд По жёлтой намокшей Руси. Смотрю на берёзы, дымлю сигаретой В прокуренном тамбуре под говорок Удмуртцев, волжан, обсуждающих лето, А поезд бежит на восток. Я так засиделся в мирке полусонном, В мирке, где уже не живут чудеса. Я новых друзей имена не упомню, Я старых друзей позабыл голоса. Себя самого призываю к ответу За прошлое, что я успел растерять. Ах, прошлое, ты разлетелось по свету, По крохам придётся тебя собирать. Так пусть меня поезд восточный подлечит, Чтоб права лишился я сетовать зря, Что тех не найти, а иные -- далече. Ну что ж, что далече -- на то и друзья, Чтоб в поезд садиться, встречать самолёты, При встречах до рыжей зари говорить. Как надо, как надо до самых далёких Друзей добираться и встречи дарить. Дарить... 1967 Как-то получается, что у любого автора много друзей. Не просто знакомых -- "обожающих" или всегда находящихся "рядом", а именно друзей. Арик Крупп не был исключением, скорее даже слишком подтверждал правило. Пожалуй, одно из свойств таланта -- возможность привлекать к себе, заставлять раскрываться сердца и души. Он любил людей, любил Родину -- и лесистую Белоруссию, и суровый Кольский, и заснеженный Полярный Урал. Любил и умел слшать собеседника. Любил и умел писать и петь песни. Песни эти поют, потому что в них -- его обнажённая искренность, и доброта, и непоказное мужество, и философское стремление к познанию себя, людей. Они живы, и поэтому как_то неуместно звучит слово "был" в приложении к их автору... Я включаю магнитофон и вижу чуть-чуть грустное лицо Арика Круппа, поющего: Вот так мне шагать сквозь разлуки и встречи И боль расставания прятать в глазах, Но память, но память, схвативши за плечи, Заставит не раз оглянуться назад... Игорь Михалёв. Журнал "Турист", Москва, 1984 КОГДА НЕ ПРИХОДИТ ЗИМА Тает снег на лету, Самолёты в порту В тумане тоскуют о небе, Как нуждаемся мы В возвращенье зимы, Как голодные -- в корочке хлеба. Дни туман окружил, И косые дожди Поливают продрогшие крыши, Всюду серая мгла, В доме в тёмных углах Сиротливо покоятся лыжи Никуда не бежать, Только ждать, только ждать Перемены ветров и погоды. Облака, облака Сеют всюду пока Только воду, холодную воду. Ветры всё не дают Обрести вновь уют В густолесье затерянных хижин. И грустят поутру Самолёты в порту, Как в углу запылённые лыжи. 1967 В ЭЛЕКТРИЧКЕ Железный путь вагон качал, Я в тамбуре курил, скучал, Вдруг тип ко мне какой-то подошёл. На мои лыжи поглядел, Слегка плечом меня задел И как-то посмотрел нехорошо. Он прохрипел мне: "Ну скажи, зачем ты крутишь виражи, Ну для чего тебе катиться вниз? Прогресс -- в движении вперёд, Туда стремится весь народ, Подумай, погоди и оглянись. Уходит в небо самолёт, Корабль по морю плывёт, Распугивая рыбу за кормой, Уходит в горы альпинист, А ты вот норовишь всё вниз, При этом далеко не по прямой. Ну что за мода повелась, Куда же смотрит наша власть? Пора такие штуки запретить: На вираже можно упасть, Спортинвентарь и ноги -- хрясь, За что ж тебе по бюллетню платить?" А я и спорить с ним не стал, Я думал о других местах, Где склоны и покруче, и длинней, Где снег под лыжами поёт, Где спуск со склонов, как полёт, Который детям видится во сне. 1968 БОРТПРОВОДНИЦА На запад ночь, а мы -- навстречу, Сибирь всё ближе, И самолёт к себе на плечи Пространство нижет. Гремят турбины и разрывают Морозный воздух. Бортпроводница голубая Разносит воду. Хозяйка дома, под которым Остались тучи. А дом летит, какая скорость: Вот сбились в кучу Четыре пояса, четыре Часа планеты. Мы пролетаем над сонным миром, В снега одетым. Бортпроводница, присядь поближе, Свободно место. Хочешь, о кукинском "Париже" Напомню песню? Поговорим мы о расстояньях, О самолётах, А постоянные расставанья -- Твоя работа. Знаком мне вкус разлук, я дома Подолгу не был, Но на земле это всё знакомо, А ты всё в небе. Я скоро встану, а ты растаешь, Подобно птице. Ты улетаешь, ты улетаешь, Бортпроводница. 1968 ПУРГА Ветер бьётся спиною о скалы, Ветер рвёт у палаток фалы, Забавляется новой игрушкой. Мы в ловушке. Да, мы в ловушке. С гор срываются вниз лавины, Заметает пурга равнины, И вдали от людских селений Пастухи мёрзнут и олени, Стонет пурга. А солнце в твоих городах Листву оживляет в садах, Врывается в витражи, Осколками в лужах дрожит. Друзья созывают гостей, А ночь согревает постель. Но где-то сжигает война Надежду, любовь, имена. Слева -- тундра, а справа -- скалы. Как людей в этом мире мало, Но в беде здесь приходят на помощь, Потому, что о каждом помнят. Потому, что всего дороже Человек -- он так много может, Человек -- он так много значит. Ну а если бывает иначе -- Как же тогда? Давайте у нас посидим, Беседу дымком подсиним. Болгарский хорош табачок. О чём говорить? Да так, ни о чём. Приёмник на сотню ладов С надрывом и без -- про любовь. Но где-то горит самолёт, А рядом -- убитый пилот. Ветром вылизан склон, как вымыт. Потрепало, но вышли живыми. Вновь разматывают нитку лыжи, Дом всё дальше, а значит -- ближе, Значит, скоро людские лица. Людям важно с людьми делиться Словом, куревом, пониманьем, Кровом, радостью и вниманьем, Чистой водой. Весна. Отогрел нас апрель... Но Север нас сделал мудрей. Тревога в уроках веков, Тревожен домашний покой. Гудят самолёты в ночи, У коек дежурят врачи. Идёт на земле вечный бой, И нет нам команды "Отбой". март 1968 ТУНДРА Поговорили, махнули рукой, Вот и уходит последний аргиш. Звон бубенцов над замёрзшей рекой Прошелестел, как засохший камыш. Прошелестел и растаял вдали, Больше людских не слыхать голосов, Больше тепла не просить у лесов. Тундра в лицо нам снегами пылит. Горы горстями гребут облака, Звёздные шорохи слышны в ночи. Тундра, ты мысли в слова облекать, Думать о близких нас научи. Нам ещё долго не видеть людей, Значит, есть время подумать о них. Тундра нас заперла в тундре одних -- Это на несколько долгих недель, Это на несколько белых недель. Знаю, нас тундра одарит сполна: Если туман, то не видно ни зги. Если пурга -- снеговая стена. Если устал -- под глазами круги. Но где-то едут в весну поезда, Тонкой струною прощанье звенит, И, уступая подругам зенит, Сдвинется в небе Пастушья звезда. 1968 ПАРОДИЯ НА ЮРИЯ ВИЗБОРА* Кончается начало, начинается бетон, Начало исчезает за горой. Девчонки преподносят мне букетики цветов, Я альпинист, бродяга и герой. Певец я, композитор и герой. Простёганные ветрами и сбоку, и в упор, Приятели без памяти лежат. Дырявые посудины навечно встали в порт, И паруса порвались без ножа. Так вот обломок шпаги -- переломанная сталь -- Беру с собой на бережок реки. Я рад, что у приятеля обломок тот достал, На нём я буду жарить шашлыки. Кончается начало, начинается бетон, Начало исчезает за горой. Девчонки всё кидают мне букетики цветов, Артист я, композитор и герой. 1968 (На мелодию песни Визбора "Так вот моё начало...") СЕВЕРНАЯ II Два дня гудим в полярных кабаках, Горланим песни, попиваем спирт, Два дня не экономим табака И на вокзалах деревянных спим. Ещё плечо хранит следы ремней, Ещё мы не привыкли к городам, Но в сны уже врывается ко мне Полярный край, Уральская гряда. Сегодня снег и горы наяву, И Воркута под этим снегом спит. Но города к делам уже зовут, И допиваем мы последний спирт За этот край безмолвных ледников, За эти дни дороги и труда. И машет мне платками облаков Полярный край, Уральская гряда. Вот тепловоз прощально прогудел. Теперь о средней полосе слова. Ждут вместо гор нас горы разных дел, А вместо снега -- пыльная трава. Но если из-за тысячи причин Дни станут длинными, как провода, Ты вспомни, есть советчики мужчин -- Полярный край, Уральская гряда. 1968 * * * Мы не умеем забывать, Но мы умеем забываться. А духов нам не вызывать И духами не называться. Души движенья, её крик Кладём в коробки с маркой "Свема". Мы технари, мы технари, И мы читать умеем схемы: Схемы приёмников, любви, Надежды, грусти и моторов, И, в спор кого-нибудь втравив, Знаем заранее ход спора. Мы постигаем смысл и суть, Но забываясь, забываясь... И нам, бывает, не уснуть, И скачет сердце, забиваясь Негармонично, кое-как, И ряд Фурье не объясняет, Какой гармонией тоска В ночи дыхание стесняет. Мы знаем длины волн цветов, И тёплых рук прикосновенье, Как к свету тянется росток, И сколько тянется мгновенье. И пусть мы только технари, Нам, как и вам, близки печали, Но мы пытались говорить И там, где вы порой молчали. 21 декабря 1968 * * * Слепив людей, Бог не дал им уменья, Глаза закрывши, скорость ощущать. Мы воспринять способны ускоренья, Когда костяк и нервы затрещат, И рушатся земные представленья. Да, сильных чувств и мыслей тяжек путь. И всё же -- пусть Сопутствуют нам взлёты и паденья. 19 декабря 1968 ЗАМОРОЗКИ Листья в реке -- жёлтые паруса. Березина заплутала в лесах. В поле озимые зябнут ростки. Заморозки, заморозки... Гуси над лесом печально кричат. Стая на юг улетает: "Прощай! С крыльев печаль свою за море скинь!" Заморозки, заморозки... В белом тумане байдар караван Вечером к лесу придёт, а туман Скатится утром слезами с ресниц. Заморозки, заморозки... Вечером бакенщик выгонит бот, Богу речному лампаду зажжёт. Что-то прошепчут кострам языки. Может, про первые заморозки?.. Лес тихо замер у сонной воды, Слушает сказки вечерней звезды. И в полнолуние тени резки. Заморозки, заморозки... Грустно. Наверное, гуси правы: Что-то по осени сам я раскис. Видно, коснулись моей головы Заморозки, заморозки, заморозки... 1968 * * * Куда летите вы, в Одессу? А отслужили ли вы мессу? Свечу зажгли перед иконой? Вон в небе облако попоной. Просите, господа, молите, Иначе вряд ли улетите. И ожиданье расстоянья, И без разлуки расставанье. В порту дежурные устанут... А над страной висят туманы, И на вопросы нет ответов, А в небе не видать просветов. 22 декабря 1968 В конце семидесятых в Минск приехала группа функционеров от КСП, собиравших материал о Круппе. Я дала им целый список адресов и телефонов друзей, коллег и знакомых Арика. Они записали несколько плёнок с воспоминаниями о нём. Одну из них я слышала. Рассказывал Игорь Коваленко. Дама, которая руководила группой и вела беседу под магнитофон, спросила, какие у Арика были отношения с женщинами, какое место в его жизни занимала любовь. До сих пор помню замечательный ответ Игоря: "Вокруг Арика всегда было много женщин, каждая из которых готова была отдать всё, чтобы заслужить его внимание. Но он обладал удивительной способностью -- отыскать среди этого множества ту единственную, которая по той или иной причине не могла ответить ему взаимностью". * * * Улетаешь, опять улетаешь, Просто таешь, как льдинка в руках. Что теряешь и что обретаешь В уходящих назад облаках? Помню губы твои, помню руки И печаль, нисходящую с плеч, Я опять привыкаю к разлуке (Не привыкнуть бы к радости встреч). Вслух скажу: нас дела разделяют, Про себя: если б только дела... Держит память и не позволяет Мчать вперёд, закусив удила. Что же делать мне -- пить до икоты? Слушать бред о любви "Маяка"? Чуть печально мне, что далеко ты, Очень страшно, что ты далека. Умирает, рождая день новый, Старый день на идущих часах, Исчезает, как тихое слово, Как ушедших друзей голоса. И, как выброшенная игрушка, Ночь изломана грусти рукой, И знакомый корабль -- подушка -- Не везёт меня в бухту "Покой". 23 декабря 1968 * * * Смотреть в огонь всегда занятно, Всё сказочно, невероятно: Как пляшут языки огня, Как жизнь дают они теням. А те, зажив своею жизнью, Рвут власть предметов неподвижных И обретают голоса, Когда час ночи на часах. И светлы думы у людей, Коль долго на огонь глядеть, И мудры лица кузнецов... Я всё гляжу в твоё лицо. 23 декабря 1968 * * * Ты научила меня смотреть на красивых женщин безотносительно к личному. Как на красивые дома, картины, старые самолёты. Раньше я это только знал, теперь -- понимаю. Всё так просто: всё та же стеклянная дверь. Как всегда, вечерами она на запоре. Как всегда, ты стучишься в окно, а теперь Ты до завтра уходишь, так это ж не горе. Ты до завтра ушла, вот и кончился день. Тут горюй не горюй, только этот день прожит. Ухожу я домой, и длиннющая тень Всё кидается под ноги редких прохожих. Ветер вертит над городом мокрый снежок, Этот снег белым градом на дом твой ложится, В доме мало тепла, для тебя он чужой, С этим домом ни мне, ни тебе не ужиться. Только разве причина для горя -- твой дом? Он тебя у меня до утра отбирает, А потом отдаёт, но ведь дело не в том... Если это причина, то только вторая. Дом тебя отпускает ко мне -- не ко мне? Но крадут тебя письма, звонки телефона. Вечер на сердце кинул десяток камней. Как нести эту ношу без крика и стона? 24 декабря 1968 * * * Давай решимся без пари Признать, что жизнь не так уж зла... Давай не будем говорить Про послезавтрашний разлад. Давай считать, если не лень, Что это, в общем, просто так, Просто ушла на один день Из этой жизни пустота. И, как всегда, из разных бед Придёт какой-то вариант: То нужно мне, а то тебе -- То в Воркуту, то в Самарканд. То просто ночь перелистнёт Страницу губ, страницу плеч. То мысли утро принесёт, Что, мол, игра не стоит свеч. Но чтоб не начал тяжелеть Мешок печалей и утрат, Договоримся не жалеть О том, что к нам придёт с утра. Давай, злых слов не говоря, Себя от ветра не спасать, Давай сегодня, как в морях, По ветру ставить паруса. 1968 ПЕЧАЛЬ Перестань грустить, выйди из дому, Плащ накинь -- ничего, что ливни. Вон куражится уже издавна, Побеждая тебя, твой противник, Твой противник -- твоя печаль. Ты уже не справляешься с нею Серым днём, в смутных снах по ночам, Ты соври ей, скажи, ты сильнее. Ты соври, чтоб потом стало правдою То, что сила ещё с тобою, В чемоданах оставь только главное, Выйди к ливням, оружие к бою. Из всех песен оставь десять строк, И три дня из трёхсот уходящих, Да одну из десятков дорог. Остальное всё -- в мусорный ящик. Не давай печали опомниться, Разбуди синий мир надежды, Пусть печаль твоя скромной школьницей Будет тихою, будет сдержанной. Разве трудно печаль победить? Мир надежды пока ещё прочен. Ты ей место во снах отведи, Ну и в песнях -- по нескольку строчек. 1969 ДАЛЬНИЕ СТРАНЫ А я по вас соскучился, ребята, Теперь пора мне о другом скучать, Пора и мне бежать к горам горбатым И сызнова всё старое начать. Над снегом туманы, Под снегом трава, Ах, дальние страны, Ах, песен слова. Я к вам вернусь, как блудный сын из бегства, Поглубже спрятав память губ и рук. Отказываться жалко от наследства, Где доля для меня -- Полярный круг. А вам ещё рано Меня отпевать, Ах, дальние страны, Ах, песен слова. Ещё есть сто причин, чтобы держаться, И быть хоть чуточку самим собой, И уезжать, и по свету болтаться, И с мельницами выходить на бой. От мелких обманов Болит голова... Ах, дальние страны, Ах, песен слова. А жизнь нам всё дари]т свои подарки: Любовь, дороги, песни и друзей, Их трудно брать, отказываться -- жалко, А спрятаться -- нет места на земле... И дальние страны, И песен слова, И птиц караваны, И в росах трава. Любимые руки На жарком лице, Снега и разлуки -- Длиннющая цепь. 1969 У Дудинцева есть сказка о Чёрной Сове... Чёрная сова -- это символ. Либо человек сделает что-то очень много за свою жизнь, либо он не сделает ничего. То есть или-или: человек в релейном режиме. Раз увидел чёрную сову -- значит или начинай жизнь по-новому и делай так, чтобы оставить след на Земле, или, в общем, отдавай концы. Чтобы было понятно, как появилась песня. Когда возвращаешься из тяжёлого похода, ты перешагнул какой-то рубеж. Либо это начало нового года в твоей жизни. И тогда всё мелкое, вся шелуха, которая занимает основную часть твоего времени, так и кажется мелкой, мелочью и шелухой. И ты стоишь на перепутье, особенно в первые дни после похода: ты готов сделать многое и отбросить всё мешающее и наконец-то стать настоящим человеком. Время после похода -- это обычно время больших ожиданий, когда такая иллюзия возникает, что отныне можно начать жизнь по-новому. Арик Крупп С фонограммы ЧЁРНЫЕ СОВЫ Тропы раскисли, дождь да распутица. В собственных мыслях как не запутаться? Дождь снаряжает в грусть экспедицию, Опережает жажда события. Жадность да жажда -- с ними мне мучиться. Прожить бы дважды -- да не получится. Чёрные совы, смутные облики... Не нарисован путь мой на облаке. Ну, не добрали мы в жизни почестей, Но не добра ли от жизни хочется? Не улыбался тот, кто не бедствовал, Не ошибался тот, кто бездействовал. Старым ошибкам -- пышные проводы. Выпью с улыбкой в жажде ведро воды. В мире такое слышится пение... Нету покоя, жжёт нетерпение. Ладно, не взвою -- мне не опомниться. С чёрной совою выйду знакомиться. Дверь на засовы -- дождик за шиворот. Чёрные совы -- нет больше выбора. Чёрные совы -- нет больше выбора... весна 1969 СНАЧАЛА -- И ПОТОМ Сначала год -- как год, и месяц -- это месяц. Сначала так легко искать, не находя. Спокоен стрелок ход, и стрелки время месят, Настоянное на рассветах и дождях, На синих поездах, на розовых мечтах. Сначала нет потерь и от разлук нет боли, И радиус витков спирали так велик, И не страшна метель, и время не неволит, И от движенья стрелок сердце не болит, И сказка исцелит боль маленьких обид. Потом быстрей, быстрей, и нету остановок, Всё чаще нервы рвут слова: "В последний раз". И что пора стареть -- для нас уже не ново. И в сказках нет концов, а правда -- без прикрас. И каждый час крадёт у нас частицу нас. 1969 КОРОТКАЯ ПЕСНЯ (контрпесня) Ещё нам не поздно исправить ошибки, И есть ещё время, чтоб новые сделать. Не стоит дары принимать за наживку, И стоит петь песни, пока не отпелось. Мы можем пока уживаться с вещами, Считая невзгоды моделью удачи. И гадкий утёнок -- всегда обещанье И первый намёк на решенье задачи. 1969 Как прекрасно сказал Михаил Михайлович Зощенко, смысл жизни -- не в том, чтобы удовлетворять свои желания, а в том, чтобы их иметь. Вот у Арика они были. Евгений Клячкин. Ленинград, 1971 ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ А всё-таки, всё-таки хочется жить, Даже когда окончательно ясно, Что выдуманные тобой миражи Скоро погаснут, скоро погаснут. Гаснут, и, значит, к началу пути Снова ты брошен, а путь давно начат... Трудно, а всё-таки надо идти. Хочется жить, невозможно иначе. Хочется, хочется жить. А всё-таки, всё-таки хочется петь, Даже когда в сердце песням нет места. Только б не сдаться и только б успеть Спеть свою самую главную песню. Ставь против горя свою доброту -- Это, наверное, кое-что значит. Пусть даже песня застрянет во рту, Хочется петь, даже если ты плачешь. Хочется, хочется петь. А всё-таки, всё-таки хочется взять Мир окружающий в долг под проценты И, на ладонях держа, осязать Спящих дыханье и пульс континентов. Чтобы потом, раздавая долги, Сердцем и памятью стал ты богаче. Тратя себя, ты себя сбереги. Хочется взять, невозможно иначе. Хочется, хочется взять. Хочется, хочется петь. Хочется, хочется жить... 1969 ПЕСНЯ О ГРАНИЦЕ ОСЕНИ И ЗИМЫ Ф. Либману С дождями снег -- ещё не первый снег, Не хочет осень потесниться, А мы давно пересекли во сне Зимы и осени границу. Мы скоро ляжем в зиму, как в постель, Укроем недуги снегами, За 67-ю параллель Уйдём разделаться с долгами За ошибки и за прожитые лета, И за песни, что пока ещё не спеты, За друзей, которых часто провожаем, И за то, что сами редко уезжаем. Долги, долги, но это не беда, Коль скоро осень на исходе. Уйдут друзья, пусть даже на года -- Они когда-нибудь приходят. Уйдём и мы, ну в чём же тут беда? Вернёмся, как в апреле птицы. Мы от любви уходим навсегда -- Вот с этим трудно расплатиться. Где-то ветер веет, след наш задувая, Забываем, ничего не забывая. Так и носим мы с собою боль ушибов, Груз любимых песен, счастья и ошибок. Ну что ж, что осень кажется долга? Мы в нетерпенье терпеливы. Сквозь дождь с туманом нам видны снега, И мы долгам бросаем вызов. И каждый год, как будто в первый раз, И, слава богу, не в последний, Уходим мы -- к себе бежим от нас -- И возвращаемся по следу. В это время самых первых космодромов, В эти дни последних самых паровозов Отчего-то застываем в тёплом доме И уходим отогреться на морозе. 1969 МЕТЕОСТАНЦИЯ ХАДАТА За снегами в горах Хадата приютилась, В чёрных нитях антенн бьются флаги пурги. Нас на гребне вчера круговерть прихватила, И смеялась пурга: "Посиди, не беги". А сегодня в тепле у радиста сидим мы. Для согрева -- чаёк, для души -- разговор, Отстучал на ключе, что положено, Дима, И течёт разговор, и чадит "Беломор". Тих пока что эфир, ещё время осталось. Хочешь чаю? -- Налей. -- Что грустишь ты? -- Да так. Это просто в тепле разморила усталость Да сквозь окна мне в душу глядит Хадата. Что нас ждало вчера, я забыл половину. Память прячет минувших событий куски. Пьём чаёк у людей, и при чём тут лавины? А что было вчера -- белой ниткой в виски. Дать гитару? -- Давай. Я забыл про усталость. Пел полярникам песни до новой зари, А гитара чуть-чуть про тебя проболталась. Ты прости, я б не стал о тебе говорить, Ты прости и гони прочь тревожные слухи, О живых и здоровых у нас не скорбят. До весны мне всего лишь неделя разлуки, И всего лишь неделя зимы до тебя. 1969 ГЕОЛОГУ Скажи мне, дружище, но только без слов: А сможешь ли ты жизнь бродячую бросить, Чтоб домом был дом и любовью любовь, Чтоб вовремя старость и вовремя осень? Когда ты устанешь бежать в холода? Не сладка же вечная осень без лета... Ты житель палаток, ты гость в городах, Запрятанных где-то за кромкой рассветов. Скажи мне, а что тебе снится во снах? А впрочем, усталые видят сны редко. Скажи мне, ты помнишь, как пахнет весна, Как в стёкла стучится сиреневой веткой? Ну что ж, о тебе где-то песни споют -- Не зря столько отдано вечным походам! Скажи мне, а что же взамен отдают Тебе в горизонт уходящие годы? Ты хмуришься, злишься... Не стоит, старик. Оставь без ответа пустые вопросы. Я просто с тобой захотел говорить... Над Севером осень, над Севером осень... 1969 Эту песню Арик написал по просьбе режиссёра Вячеслава Никифорова для короткометражного фильма "Берег принцессы Люськи" по одноимённому рассказу О. Куваева. Песня в фильм не вошла, так как во время озвучания Арик был в походе. ОДЕССКОМУ СЛЁТУ Снова порт и огни, а в Одессе туман, Круг замкнулся, и снова нам в зиму пора, Адресами друзей переполнен карман, Переполнено сердце прекрасным вчера. А вчера было лето и встреч теплота, А вчера было лето, и врал календарь, Что декабрь на дворе. Нет, всё было не так, Было тёплое море и снежный янтарь. И в мире уснувшего леса, Что спрятался в белых снегах, О твоих берегах, о твоих берегах Буду помнить, Одесса. Полыхал алым пламенем флаг над кормой, А мы пели про горы, про снежный маршрут. Говорили, как жаль возвращаться домой, Как любимые ждут, и о том, как не ждут. А пока снова порт, и в тумане ревун Вместо нас на прощанье нам песни поёт... Мы печалим глаза, мы не трогаем струн, До свиданья, друзья, до свидания, слёт. И в мире уснувшего леса, Что спрятался в белых снегах, О твоих берегах, о твоих берегах Буду помнить, Одесса!.. 1969 НОВЫЙ ГОД В КРЫЖОВ ке (Крыжовка -- дачная местность под Минском) Что случилось со мной -- будто всё стороной, Будто книги не впрок, будто возраст -- пустяк. За лесною стеной ожил мир озорной, И жар-птица трепещет в антенных снастях. С утра с землёю поделилось небо небом, А может, это снег, на небеса похожий. Не верить миру старых сказок ты не требуй, В ночной Крыжовке этот мир внезапно ожил. Вон вышел из лесу на старых лыжах леший, В мохнатой шапке и с зелёной бородою. Вон к заповедному колодцу ведьма чешет, Спешит наполнить вёдра свежею водою. Но не злы чудеса в белорусских лесах -- Просто в зиму всё спуталось -- день или год. Лишь кукушка в часах всё стоит на часах Да за снежной горой электричка поёт. А старый леший не завертит в глухомани, Чайком напоит, от моей прикурит спички, Покажет лес, а коль запутаюсь в тумане, Заветной тропкой доведёт до электрички. От козней старых ведьм давно уж не страдаю, А я испорченный приёмник ей налажу. Мне по лыжне она за это нагадает Да всё про дальнюю дороженьку расскажет. А случись, вдруг замрёт у печи старый кот, Перестанет когтями царапать метлу, Я поверю: вот-вот чудо в дом забредёт, Отряхнёт снег и лыжи поставит в углу. Придёт Снегурочка на свет свечи неяркий, На звук гитарных струн и песенки негромкой, Придёт и станет новогодние подарки Нам раздавать из вышитой котомки. Подарит год -- в нём будут праздники и будни -- Подарит каждому хоть на минуту крылья. И будет лёгким горе, счастье будет трудным... Вот так зима моя смешала сказку с былью. декабрь 1969 АКСЕЛЕРАЦИЯ Пристроились морщиночки Промежду глаз, И разные причиночки Канают нас. И это не доделано, И то не так... И изменяет тело нам. Ох, маята! Предвоенные, убогие -- Куда уж нам: Девчонки длинноногие -- Не по зубам. У них -- акселерация, У нас -- рахит, Боимся эскалации, Строчим стихи: Мол, на фиг нам секс-темочки, До баб ли нам? У нас своя системочка -- Портвейн к блинам. У нас своя походочка -- В диагональ. Закалены мы водочкой, Крепки как сталь. Вообще-то коренастые -- Росли мы в кость, Во времена ненастные -- Какой там рост! А всё ж мы тренированы Таскать мешки, А у акселерованных Тонки кишки. Но в явном ослеплении На счёт на наш, Те, с голыми коленями, Дают мандраж Лишь от прикосновения Нашей руки. Мы дети предвоенные, Мы -- старики, Мы мужики! январь 1970 Север был его слабостью, его любовью, его тревогой. Отпуск Арик брал только зимой и ходил только на Север. В 1967 году -- Кольский полуостров, в 1968-м -- Приполярный Урал, в 1969-м -- Полярный Урал, в 1971-м -- Восточные Саяны, откуда он не вернулся. А вот 1970 год выпадает. В том году Арик совершил невероятное: он был в Бакуриани. Очень добрый человек, он не мог отказать своим друзьям-журналистам, которые -- увы! -- не ходили на Север, но очень хотели провести с Круппом отпуск. Они долго уговаривали его, скопом и дружно. И он, никогда не ходивший на юг и не представлявший себя там, уступил. После этой поездки друзья ждали от него песен, навеянных красотами Кавказа. Арик написал одну-единственную, которая начиналась словами: "Что я натворил, как я разорил и себя, и песни. Горы здесь не те..." Песня называлась "Антикавказская". Арик никогда не мог простить себе своей единственной измены Северу. Это важно -- где И какой горе Сдать души недуги... Чувство вины за свой вояж в Бакуриани не отпустило его до конца. В последнем своём письме из Верхней Гутары он снова вспомнил о нём: "...Ты знаешь, здесь очень красиво, я целый день сегодня мысленно водил тебя по этой долине и рассказывал про горы, которые здесь стоят со всех сторон. Это во всяком случае не хуже, чем в Бакуриани. Кстати, о Бакуриани. Я сейчас вспоминаю поездку туда, как дурной сон. Мне эта смесь гор с цивилизацией совсем не нужна была, я там был очень не на месте и очень это чувствовал, но за год забыл, а сейчас, попав на место, опять почувствовал: нельзя садиться не в свои сани, от этого становишься только хуже". АНТИКАВКАЗСКАЯ Что я натворил, Как я разорил И себя, и песни. Горы здесь не те, А кавказский снег Что-то не такой... Тундра -- ну что ей? Проживёт... А мне Надобно,