Оцените этот текст:


   -----------------------------------------------------------------------
   Fritz Leiber. The Silver Eggheads.
   Сборник "Шутник". Пер. - И.Почиталин, Р.Нудельман.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 3 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------




   Гаспар де ла Нюи,  писатель-поденщик,  с  рассеянной  нежностью  провел
замшей по бронзовой станине своей  гигантской  словомельницы.  Взгляд  его
привычно  скользнул  по  огромной,  высотой  с  двухэтажный  дом,   панели
электронной  машины,  по  рядам  сигнальных  лампочек  (все  выключены)  и
приборных шкал (все стрелки на нуле). Затем он зевнул и потер шею.
   Он скоротал  ночное  дежурство,  подремывая,  попивая  кофе,  дочитывая
"Греховодников с астероида" и "Каждый сам себе философ".  Более  спокойной
творческой смены нельзя было и пожелать.
   Он бросил замшу в  ящик  своего  видавшего  виды  стола  и,  критически
поглядывая  на  себя  в  зеркальце,  пригладил  темные  волнистые  волосы,
расположил пышными складками огромный черный шелковый галстук и  тщательно
застегнул обшитые тесьмой карманы черной бархатной куртки.
   Затем он энергичной походкой направился к  табельным  часам  и  отметил
время своего ухода с работы. Его сменщик опаздывал уже на  целых  двадцать
секунд, но ему-то  что  за  дело?  Пусть  голова  болит  у  дисциплинарной
комиссии.
   В дверях огромного  зала,  где  размещались  словомельницы  издательств
"Рокет-Хаус"  и  "Протон-Пресс",  Гаспар  остановился,  пропуская   первую
утреннюю группу восторженных  экскурсантов.  Их  сопровождал  Джо  Вахтер,
сутулый старикашка с вечно слезящимися от пьянства глазами, который  почти
не  уступал  писателям  в  искусстве  спать   при   исполнении   служебных
обязанностей. Гаспар был доволен, что сегодня ему не придется  выслушивать
идиотские вопросы ("Скажите, мистер писатель, откуда вы  берете  идеи  для
своих словомельниц?") и ловить на себе  взгляды,  исполненные  нездорового
любопытства (широкая публика свято верила, будто писатели порочны до мозга
костей,  что  было  несомненным  преувеличением).  Особенно  приятно  было
ускользнуть от назойливой дотошности весьма неприятной пары, облаченной  в
ансамбль "отец с сыном на прогулке" - папаша явно принадлежал к  суетливым
всезнайкам, а на лице сынка застыло выражение плаксивой скуки.  Только  бы
Джо хоть немного протрезвел, подумал Гаспар, и не дал мальчишке ковыряться
в машине!
   Однако появление экскурсантов обязывало, и  Гаспар  извлек  из  кармана
огромную пенковую трубку янтарного цвета, откинул крышечку  из  серебряной
филиграни и набил трубку табаком,  который  достал  из  расшитого  золотом
кисета тюленьей кожи. Проделывая  все  это,  Гаспар  чуть-чуть  насупился.
Только эта чудовищная  трубка  да  еще  предписанный  контрактом  дурацкий
костюм и омрачали для пего прелести писательского ремесла.  Увы,  издатели
требовали неукоснительного соблюдения всех пунктов контракта до единого  с
такой же настойчивостью,  с  какой  они  заставляли  писателей  отсиживать
полную смену независимо от того, были включены их словомельницы или нет.
   А впрочем, подумал Гаспар, улыбнувшись, не за горами  время,  когда  он
станет писателем-разрядником с правом носить  джинсы  и  свитеры,  коротко
стричься  и  курить  сигареты  у  всех  на  виду.  Да  и  сейчас  он,  как
писатель-поденщик,   находился   в   гораздо   лучшем    положении,    чем
литераторы-подмастерья, которые вынуждены расхаживать в греческих туниках,
римских тогах, монашеских рясах или в расшитых золотом кафтанах. А  одного
беднягу  втравили   в   контракт,   обязавший   его   наряжаться   древним
вавилонянином и повсюду таскать за собой три  каменные  плиты,  деревянный
молоток и зубило. Конечно, публика ждет от писателя  создания  достоверной
атмосферы, но всему есть предел.
   В  общем,  однако,  писатели  вели  столь  приятное  и  даже  роскошное
существование, что Гаспар не  понимал,  почему  в  последнее  время  такое
множество разрядников и поденщиков  взяло  за  обыкновение  жаловаться  на
судьбу, поносить издателей и тешить себя иллюзией, будто каждый из них мог
бы создать произведение неизмеримой глубины и силы,  только  бы  ему  дали
такую возможность. Многие из них открыто  ненавидели  свои  словомельницы,
что, по мнению Гаспара, было пределом  святотатства.  Даже  Элоиза  Ибсен,
подруга Гаспара, завела привычку  уходить  по  ночам  на  какие-то  тайные
митинги протеста (о которых Гаспар даже слышать  не  хотел),  вместо  того
чтобы мирно спать, ожидая его возвращения с ночной смены.
   При  мысли  об  Элоизе  Гаспар  вновь  слегка  насупился.  Предписанные
контрактом два  часа  в  объятии  даже  с  писательницей  высшего  разряда
казались ему чересчур долгими, чтобы не сказать  -  утомительными.  Вполне
хватило бы и одного часа.
   - Это писатель, сынок!
   Ну, конечно, это "отец с сыном на прогулке" -  папаша  излишне  громким
шепотом отвечает на вопрос своего отпрыска. Гаспар сделал  вид,  будто  не
заметил, с каким праведным  негодованием  было  произнесено  название  его
профессии, и прошел мимо экскурсантов с порочной  ухмылкой  на  лице.  Что
поделаешь!  Контракт  есть  контракт,  к  тому  же  предстоящие  два  часа
блаженства были все-таки компромиссом между одним часом, который предлагал
он, и тремя часами, которых требовала Элоиза.
   На Читательской улице (Нью-Анджелес, Калифорния), где располагались все
англоязычные издательства Солнечной системы, Гаспар, к  своему  удивлению,
совсем не увидел людей (неужто вся дневная смена проспала?). Зато  повсюду
толпились зловещего вида роботы - нескладные металлические  существа  семи
футов в высоту с  единственным,  как  у  циклопа,  видеоглазом  во  лбу  и
маленькими репродукторами вместо рта - для  переговоров  с  людьми  (между
собой роботы  предпочитали  общаться  без  посредства  звуков  -  напрямую
принимая  короткие  радиоволны  или  просто  соприкасаясь   металлическими
корпусами).
   Тут    Гаспар    воспрянул    духом,    заметив    знакомого    робота.
Синевато-стальной, массивный, но стройный,  он  выделялся  на  фоне  своих
неполированных собратьев, как скаковой конь среди першеронов.
   - Привет, Зейн! - радостно воскликнул писатель. - Что происходит?
   - Привет, Гаспар, - ответил робот, подходя к нему, и, снизив громкость,
продолжал: - Не знаю. Эти чудища не хотят  со  мной  разговаривать.  Явные
подонки,   которых   наняли   издатели.   Наверное,   снова    забастовали
транспортники, и они опасаются, как бы не вышла заминка с вывозом  готовой
продукции.
   - Ну так нас это  не  касается!  -  беззаботно  заявил  Гаспар.  -  Все
трудишься с утра до вечера, старый металлолом?
   - На полную катушку, старая отбивная, - в тон ему ответил  робот.  -  А
зарабатываю жалкую пару амперчасов, едва хватает подзарядиться.
   Гаспар дружески  улыбнулся,  слушая  добродушное  гудение  робота.  Ему
нравилось иметь дело с роботами, особенно с Зейном, давним его  приятелем,
хотя большинство людей косо смотрело на такое панибратство с врагами  рода
человеческого (как они в частных разговорах называли  роботов),  а  Элоиза
как-то во время ссоры даже назвала Гаспара "грязным роболюбом".
   Возможно,  эта  симпатия  к  роботам  была  следствием  его   любви   к
словомельницам,  однако  Гаспар  никогда  не  пытался  анализировать  свои
чувства. Его просто влекло к роботам, и ему был противен  антироботизм  во
всех его проявлениях. Какого  черта,  думал  он  про  себя,  роботы  же  -
отличные ребята!
   А Зейн Горт выделялся даже среди своих  металлических  собратьев.  Зейн
был вольным роботом и зарабатывал на  зарядку  сочинением  приключенческих
повестей для Других роботов; он  прекрасно  знал  жизнь,  обладал  большим
запасом доброты и любые невзгоды встречал  с  "двойной  закалкой"  (что  у
роботов  было  синонимом   мужественности).   И   вообще   был   подлинным
интеллигентом - одним на миллион.
   - До меня дошли слухи, Гаспар, -  продолжал  Зейн  Горт,  -  будто  вы,
писатели-люди, замышляете забастовку или что-то еще более отчаянное.
   - Не верь! - заявил Гаспар. - Элоиза бы мне об этом сказала.
   - Рад слышать, - вежливо согласился Зейн с легким  рокотом,  в  котором
звучало сомнение. Внезапно  между  его  лбом  и  поднятой  правой  клешней
проскочил сильный электрический разряд. Гаспар невольно попятился.
   - Извини, Гаспар, - сказал робот, - мне  надо  бежать.  Вот  уже  битых
четыре часа я ломаю голову над своей новой повестью. Доктор Вольфрам попал
у меня в такую передрягу, что мне никак не удавалось его выручить.  И  вот
только что меня осенило. Пока!
   И он исчез из виду, словно голубая молния.
   Гаспар неторопливо пошел дальше, стараясь представить себе, что  значит
четыре часа ломать голову над  повестью.  Разумеется,  и  у  словомельницы
бывают перебои - например, короткое замыкание, - но это, видимо, не совсем
то же самое. Может, это ощущение напоминает то, которое  возникает,  когда
удается решить шахматную задачу? Или это  больше  похоже  на  те  душевные
конфликты, которые мучили людей (и  даже  писателей!)  в  недобрые  старые
времена, когда еще не было ни гипнотерапии, ни  гипертранквилизаторов,  ни
неутомимых роботов-психиатров?
   Но в таком случае на что похожи эти душевные конфликты?  Право,  иногда
Гаспару  казалось,  что   его   жизнь   уж   слишком   спокойна,   слишком
животно-безмятежна даже для писателя-профессионала.





   Гаспар приблизился к большому  книжному  киоску,  которым  оканчивалась
Читательская улица, и его туманные размышления разом  оборвались.  Витрины
киоска сверкали и переливались, словно рождественская елка, и Гаспар вдруг
почувствовал себя шестилетним ребенком, которого неожиданно  навестил  Дед
Мороз.
   За истекшие двести лет вид книжных страниц почти не изменился - все тот
же черный шрифт на светлом фоне, -  зато  обложки  преобразились  поистине
волшебно. Все то, что в середине XX  века  едва  лишь  намечалось,  теперь
пошло   в   рост   и   достигло   пышного   цветения.    Стереопечать    и
четырехступенчатая  репродукция  позволили   соблазнительным   миниатюрным
девицам на обложке проделывать нескончаемый  стриптиз  или  появляться  на
фоне освещенных окон в прозрачных пеньюарах. Плотоядно ухмылялись  монстры
и гангстеры, мудро и проникновенно глядели  философы  и  министры.  Падали
трупы, рушились мосты, ураганы выворачивали деревья,  космические  корабли
стремительно уносились в звездную бесконечность поперек обложки в пять  на
пять дюймов.
   Воздействию подвергались все органы чувств. Уши пленяла  тихая  музыка,
чарующая,  как  пенье  сирен,  пронизанная  отзвуками   томных   поцелуев,
щелканьем плеток,  приглушенным  треском  автоматных  очередей  и  дальним
грохотом ядерных взрывов. Ноздри Гаспара улавливали запахи жареных индеек,
лесных  костров,  сосновых  игл,  апельсиновых   рощ,   порохового   дыма,
марихуаны, мускуса  и  всемирно  известных  духов  вроде  "Фер-де-Ланс"  и
"Туманность N_5". И он знал, что стоит ему коснуться любой обложки,  и  он
ощутит под пальцами фактуру бархата или норки,  или  лепестков  розы,  или
сафьяна, или полированного клена, или старинной бронзы,  или  венерианской
морской пробки, или теплой женской кожи.
   Приближаясь к гроздьям книг, которые и  правда  были  подвешены,  точно
игрушки на пушистой елке (исключение составляли строгие полочки с роликами
робокнигофильмов), Гаспар все более замедлял и без того неторопливые шаги,
желая продлить предвкушаемое удовольствие.
   В отличие от большинства своих коллег, Гаспар де ла  Нюи  любил  читать
книги,   и   особенно   гипнотические   творения   словомельниц,    иногда
именовавшиеся словопомолом, - с теплыми розовыми облаками  прилагательных,
с глаголами действия, могучими, как  ураган,  с  объемными  четырехмерными
существительными и соединительными союзами, прочными, как электросварка.
   И в этот момент он  предвкушал  целых  два  удовольствия:  выбор  новой
повести на сегодняшний  вечер  и  возможность  очередной  раз  увидеть  на
прилавке свою первую  книгу  -  "Пароль  страсти",  замечательную  главным
образом обложкой, на которой девица снимала с себя  одну  за  другой  семь
разноцветных юбочек - по порядку цветов спектра. На  заднике  обложки  был
напечатан  его  собственный  стереопортрет,  в  смокинге,  который  строго
гармонировал с  фоном  викторианской  гостиной,  -  Гаспар  склонялся  над
хрупкой очаровательной девушкой, чья прическа  была  нашпигована  шляпными
заколками длиной в добрый фут, а лиф был весьма  завлекательно  расстегнут
почти на три четверти. Ниже  шла  подпись:  "Гаспар  де  ла  Нюи  собирает
материал для своего шедевра". А еще ниже, мелким шрифтом:  "Гаспар  де  ла
Нюи мыл посуду в парижских ресторанах,  работал  стюардом  на  космическом
лайнере, был ассистентом в  подпольном  абортарии  (по  заданию  уголовной
полиции), шофером такси на Монмартре,  камердинером  виконта,  чьи  предки
участвовали в крестовых походах, лесорубом в  сосновых  лесах  Французской
Канады, изучал межпланетные законы о  разводах  в  Сорбонне,  проповедовал
гугенотство среди черных  марсиан  и  служил  тапером  в  публичном  доме.
Принимая  мескалин,  он  мысленно  перевоплощался  в  пятерых   знаменитых
французских сводников и воссоздал для себя  все  перипетии  их  бесславной
карьеры. Он провел  три  года  в  психиатрической  лечебнице,  где  дважды
пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил
на Венере бессмертные традиции своего соотечественника  капитана  Кусто  и
стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок.  Гаспар  де  ла  Нюи
создал свой "Пароль страсти" за два с третью дня на новейшей словомельнице
"Реактивный  Словотвор",   снабженной   инжектором   плавных   наречий   и
пятисекундных  душераздирающих  пауз.   Он   отделал   роман   на   машине
"Суперлакировщик" фирмы Симон. За "выдающийся вклад в технологию  упаковки
слов" де ла Нюи удостоен премии Совета Издателей -  трехдневной  экскурсии
по притонам Старого  Манхэттена.  В  настоящее  время  Гаспар  де  ла  Нюи
собирает материал для своего нового романа, который, как он  сообщил  нам,
будет называться "Греша, греши".
   Весь этот текст Гаспар знал наизусть. Знал он также, что в нем не  было
ни слова правды, если не считать упоминания, что он смолол роман  за  семь
смен. Гаспар ни разу не покидал Земли, не  посещал  Парижа,  не  занимался
никаким  видом  спорта  утомительнее  пинг-понга,  не  занимал   должности
экзотичнее,  чем  должность  клерка,  и  не  страдал   даже   обыкновенным
репортерским неврозом. А "собирание материалов  для  шедевра"  запомнилось
ему в основном ослепительными  лучами  стереопрожекторов  и  жалобами  его
партнерши по съемкам на то, что от него разит дешевым табаком. На него она
даже не смотрела и кокетничала с фотографом. Впрочем,  подумал  Гаспар,  с
него вполне достаточно и Элоизы.
   Но хоть аннотация была набором лжи, а ее текст  Гаспар  знал  наизусть,
ему все-таки было приятно остановиться у прилавка и перечитать ее еще раз,
вновь смакуя все подробности такой отвратительно-лестной биографии.
   Гаспар протянул было руку к переливающейся красками  книге  (девица  на
обложке как раз принималась за  свою  последнюю,  фиолетовую,  юбку),  как
вдруг  откуда-то  сбоку  взметнулась  багровая,  ревущая,  смрадная  струя
пламени и в  мгновение  ока  испепелила  миниатюрный  мирок  раздевающейся
куколки. Гаспар отпрянул, весь еще во власти чудесного видения,  хотя  оно
уже обратилось в кошмар. За  три  секунды  восхитительная  книжная  елочка
превратилась  в  обугленный  скелет.  Струя  огня  погасла  -  и  раздался
злорадный хохот. Гаспар узнал это меццо-сопрано.
   -  Элоиза!  -  воскликнул  он,  не  веря  своим  ушам.  Но  перед   ним
действительно, стояла его подруга. Крупные черты  ее  лица  были  искажены
дьявольским ликованием, черные волосы разметались, как у вакханки,  мощная
грудь яростно вздымалась, а правая рука сжимала зловещий черный шар.
   Рядом с ней стоял Гомер  Дос-Пассос,  писатель-перворазрядник,  бривший
голову. Гаспар считал его гориллой и идиотом, однако Элоиза с недавних пор
завела  привычку  повторять  лаконичные  нелепости  этого  тупицы.   Самым
примечательным в  наряде  Гомера  был  его  вельветовый  охотничий  жилет,
нагрудные карманы которого были набиты гигантскими хлопушками,  и  широкий
кушак, за который был заткнут топор в чехле. Его  волосатые  лапы  сжимали
дымящееся сопло огнемета.
   Позади стояли два дюжих писателя-поденщика в полосатых свитерах и синих
беретах. Один из них держал резервуар огнемета,  в  руках  у  другого  был
автомат и флажок с черной цифрой "30" на сером фоне.
   - Что ты делаешь, Элоиза? - дрожащим голосом спросил Гаспар.
   Темноволосая валькирия уперлась кулаками в бедра.
   - То, что надо, жалкий лунатик! - ответила  она,  ухмыляясь.  -  Вытащи
затычки из ушей! Разуй глаза! Расшнуруй свой крохотный умишко!
   - Но зачем вы жжете книги, дорогая?
   - Эту машинную жвачку  ты  называешь  книгами?  Слизняк!  Неужели  тебе
никогда не хотелось создать что-то по-настоящему свое?  Нечто  неповторимо
индивидуальное?
   - Конечно, нет! - воскликнул шокированный Гаспар. - С какой стати?  Но,
дорогая, ты мне так и не сказала, почему вы жжете...
   - Это еще цветочки! - оборвала его Элоиза. -  Символический  жест!  Наш
сокрушительный удар еще впереди!  Идем  с  нами,  Гаспар,  для  тебя  тоже
найдется дело! Хватит просиживать брюки, будь настоящим мужчиной!
   - Какое дело? Дорогая, ты мне все еще не сказала, почему...
   - Детка, не трать  зря  время,  -  вмешался  Гомер  Дос-Пассос,  смерив
Гаспара презрительным взглядом.
   Гаспар, игнорируя его, поинтересовался:
   - А зачем тебе этот чугунный шар, Элоиза?
   Атлетическая красавица, по-видимому, только и ждала этого вопроса:
   - Ты такой любитель книг, Гаспар!  А  про  нигилистов  ты  когда-нибудь
читал?
   - Нет, дорогая, как будто нет.
   - Ну, так еще почитаешь. А теперь дай ему топор, Гомер! -  скомандовала
Элоиза.
   И тут Гаспар вспомнил свой разговор с Зейном Гортом.
   - Ребята, вы что, бастуете? - ошеломленно спросил он. - Элоиза, ты  мне
ни слова не сказала...
   - А ты как думал? Разве на тебя можно положиться? Слабость на слабости!
И в частности, к словомельницам. Но мы дадим тебе шанс показать себя. Бери
топор!
   - Слушайте, ребята, у вас ничего не выйдет!  -  попробовал  убедить  их
Гаспар. - Улица битком набита роботами-наемниками.
   - Ну, они нам не помеха, парень, - загадочно заявил Гомер Дос-Пассос. -
Мы про эти жестянки кое-что знаем. Если тебя волнуют только  они,  парень,
можешь спокойно взять топор и распотрошить словомельницу-другую.
   - Распотрошить словомельницу? - ахнул Гаспар  так,  словно  произносил:
"Застрелить папу  римского?",  "Отравить  озеро  Мичиган?"  или  "Взорвать
солнце?".
   - Вот именно,  распотрошить  словомельницу!  -  рявкнула  его  властная
подруга. - Решай, Гаспар, и побыстрее! Кто ты  -  настоящий  писатель  или
штрейкбрехер? Герой или издательский прихвостень?
   На лице Гаспара появилось выражение непреклонной решимости.
   - Элоиза, - твердо сказал он, - мы сейчас же идем домой!
   И он шагнул к своей возлюбленной.
   Огромная полосатая лапа уперлась в грудь  Гаспара  и  швырнула  его  на
каучуковый тротуар.
   -  Когда  будет  надо,  она  пойдет  домой,  парень,  -  объявил  Гомер
Дос-Пассос. - Со мной!
   Гаспар вскочил, размахнулся, попытался  нанести  удар  и  был  отброшен
ленивым тычком, от которого у него потемнело в глазах.
   - И ты называешь себя писателем? - с недоумением спросил Гомер и  нанес
удар, от которого сознание Гаспара тотчас померкло.  -  Да  ты  настоящего
писательства и не нюхал!





   Отец и сын в одинаковых  бирюзовых  прогулочных  костюмах  с  опаловыми
пуговицами снисходительно  разглядывали  словомельницу  Гаспара.  Писатель
дневной смены  так  и  не  появился.  Джо  Вахтер  спал,  прислонившись  к
табельным часам.  Остальные  экскурсанты  разбрелись  по  залу.  Откуда-то
появился розовый робот и скромно сел на стул в дальнем углу. Клешни робота
непрерывно шевелились - казалось, будто он вяжет.
   Отец. Ну, сынок, посмотри на нее! Нет-нет, не нужно  так  запрокидывать
голову!
   Сын. Какая она большая, папа.
   Отец. Верно, сынок, очень  большая.  Это  словомельница,  она  сочиняет
книги.
   Сын. И мои книжки тоже?
   Отец. Нет, эта машина сочиняет книги только для взрослых.  А  маленькие
книжки пишет машина поменьше, детского формата...
   Сын. Пошли дальше, папа.
   Отец. Нет, сынок!  Ты  же  хотел  увидеть  словомельницу!  Приставал  и
приставал, и я из-за тебя потратил уйму времени, чтобы  получить  пропуск.
Так уж теперь будь любезен смотреть и слушать, что я тебе объясняю.
   Сын. Хорошо, папа.
   Отец. Ну вот, она устроена следующим образом... Впрочем, не так...  Она
устроена...
   Сын. Папа, это ведь робот?
   Отец. Нет, это не то чтобы  робот  вроде  электромонтера  или,  скажем,
твоего учителя. Словомельница не имеет личности в отличие от роботов, хотя
она  тоже  сделана  из  металла  и  работает  с   помощью   электричества.
Словомельница похожа на счетно-решающую машину, только она имеет дело не с
цифрами, а со словами. Она похожа на электронного шахматиста,  только  тот
делает ходы на доске, а она - в книге. Но она не живая, как робот, она  не
может двигаться. Она может только писать книги.
   Сын (пиная словомельницу). Дурацкая старая машина!
   Отец. Сейчас же прекрати!  Видишь  ли,  существует  множество  способов
рассказать одну какую-то историю.
   Сын (продолжая уныло пинать машину). Да, папа.
   Отец. Каждый способ  определяется  выбором  слов.  Когда  первое  слово
выбрано, остальные должны  ему  соответствовать.  Они  должны  нести  одно
какое-то настроение и создавать нарастание напряжения  с  микрометрической
точностью... Что все это значит, я тебе объясню в другой раз...
   Сын. Хорошо, папа.
   Отец. В словомельницу закладывают общий  план  книги,  и  он  поступает
прямо в ее электронный мозг - очень большой, даже  больше,  чем  у  твоего
папочки! И она выдает  первое  слово  наугад.  На  техническом  языке  это
называют  "снять  козырь".  А  иногда  первое  слово  в  нее   закладывает
программист.  Но  когда  словомельница  выбирает  второе,  оно  должно  по
настроению точно соответствовать первому - как и третье, и четвертое. Если
заложить в нее один план и дать сто  разных  первых  слов  -  по  очереди,
разумеется, - она напишет сто совершенно разных книг. На  самом  деле  это
гораздо сложнее и недоступно пониманию маленького мальчика.
   Сын. Значит, словомельница рассказывает одно и то  же,  только  разными
словами?
   Отец. Ну, в общем, пожалуй, да.
   Сын. По-моему, это дурацкое изобретение.
   Отец. Совсем не дурацкое, сынок. Все взрослые люди читают романы.  Твой
папочка тоже их читает.
   Сын. Да, папа. А это кто?
   Отец. Где?
   Сын. А вон там, идет в нашу сторону. Дама в голубых штанах. Она  забыла
застегнуть блузку...
   Отец. Кх-м... Немедленно отвернись! Это... это писательница.
   Сын (продолжая смотреть). А что такое писательница, папа? Та  нехорошая
дама, которая хотела с  тобой  заговорить,  а  ты  отвернулся,  тоже  была
писательница? Помнишь, ты мне рассказывал?
   Отец. Нет, нет, сынок! Писатели и писательницы -  это  просто  те,  кто
ухаживает за словомельницей. Они стирают  с  нее  пыль,  смазывают  и  так
далее. Правда, издатели делают вид, будто писатель помогает  словомельнице
писать  книги,  но  это  выдумки,  сынок,  чтобы  людям  было  интереснее.
Писателям  разрешают  одеваться  неряшливо  и  вести  себя   невоспитанно,
наподобие цыган. Это оговорено в их контрактах и восходит к тому  времени,
когда словомельницы только изобрели...
   Сын. Папа! Она что-то сунула в эту словомельницу. Какой-то черный шар.
   Отец (не глядя). Наверно, она ее смазывает или меняет в ней транзистор,
сынок, как того требуют ее обязанности. Я знаю, ты не поверил бы тому, что
я сейчас тебе расскажу, если бы узнал это  не  от  папочки.  До  того  как
словомельниц еще не было...
   Сын. Оттуда дым идет, папа!
   Отец (по-прежнему  не  глядя).  Не  перебивай!  Наверно,  она  случайно
пролила масло. До того как были изобретены словомельницы, писатели  писали
книги сами! Им приходилось выискивать...
   Сын. Писательница куда-то побежала, папа.
   Отец. Не перебивай! Им приходилось выискивать каждое слово для книги  в
своей собственной памяти. Это, несомненно...
   Сын. Папа, а дым идет все сильнее и искры сыплются...
   Отец. Не перебивай! Это, несомненно, был невероятно тяжелый  труд.  Как
постройка пирамиды.
   Сын. Да, папа. А дым...
   Б-у-у-м!
   Словомельница Гаспара  с  оглушающим  грохотом  разлетелась  на  мелкие
куски, а с ней и обладатели бирюзовых костюмов с опаловыми пуговицами.
   Они мгновенно и безболезненно покинули  этот  мир  -  случайные  жертвы
профессионального мятежа. За первым взрывом  последовали  десятки  других,
но, к счастью, больше от них никто серьезно не пострадал.
   По всей Читательской улице, которую  некоторые  называли  также  улицей
Грез, писатели громили словомельницы. От обугленной  книжной  елочки,  где
свалился Гаспар, и до  самых  стартовых  площадок  книжных  космолетов  на
другом конце улицы - всюду бушевали члены  писательского  союза,  ломая  и
сокрушая все вокруг. Бурным потоком разливалась по единственному  во  всей
Солнечной  системе  полностью  механизированному  издательскому  комплексу
буйная пестрая толпа писателей в беретах и купальных халатах,  в  тогах  и
брыжжах, в кимоно и плащах, в спортивных рубашках и кружевных манишках,  в
кафтанах  и  лосинах,  в  майках  и  джинсах.  Они  врывались   в   каждый
словомольный цех, сея смерть и разрушение среди  гигантских  машин,  чьими
слугами они стали и в  чьих  электронных  челюстях  рождалась  та  жвачка,
которой одурманивались обитатели  трех  планет,  доброй  полдюжины  лун  и
нескольких тысяч спутников и  космических  кораблей,  несущихся  по  своим
орбитам и траекториям.
   Писатели не желали больше продавать себя за высокие  оклады  и  дешевые
погремушки вроде старинных костюмов, которые стали  символом  их  ремесла,
или прославленных имен, которые они присваивали с разрешения и по  прямому
настоянию издателей, - они громили и крушили,  взрывали  и  уничтожали,  а
полиция безмятежно взирала на их бесчинства, так как  правительство  давно
ужо искало случай подорвать мощь издательских корпораций.
   Роботы-наемники,  к  услугам  которых  в  последнюю  минуту  попытались
обратиться  захваченные   врасплох   издатели,   тоже   бездействовали   -
руководство их Межпланетной лиги решило остаться в стороне от конфликта. А
потому и роботы стояли молча, словно мрачные металлические статуи,  все  в
шрамах от кирпичей, в язвах от кислот, в ожогах от электроразрядов лучевых
пистолетов (следы  бесчисленных  схваток  с  забастовочными  пикетами),  -
стояли и смотрели, как гибнут их неподвижные и неодушевленные родичи.
   Гомер Дос-Пассос разворотил  топором  переднюю  элегантно-серую  панель
"Жанро-жернователя" (издательство "Рэндом-Хаус") и начал крушить  лампы  и
транзисторы в чреве словомельницы.
   Агата Занд сунула носик огромной воронки в памятные блоки "Всепишителя"
фирмы Скрибнер и вылила два галлона дымящей азотной  кислоты  прямо  в  ее
невообразимо хрупкие внутренности.
   Шарлотта Бичер-Эллиот облила бензином "Романодробилку" фирмы  Нортон  и
завопила от радости, когда в небо взвились языки пламени.
   Эдгар  Конан-Честертон  всыпал  в   "Тайнонакопитель"   фирмы   Даблдэй
губительный для машины магнитный порошок.
   Герберт Станислав Брэдбери  заложил  заряды  направленного  действия  в
"Н-Ф-делатель" фирмы Эпплтон и чуть было не расстался  с  жизнью,  отгоняя
зевак, пока яростные струи раскаленного газа  обращали  в  пыль  километры
тончайшей серебряной проволоки в соленоидах и обмотках.
   Вальтер Купер изрубил мечом "Историограф" фирмы Хьютон,  вскрыл  панель
алебардой и метнул внутрь поток "греческого огня", который он сам составил
по рецепту, найденному в древнем манускрипте.
   Брет Фенимор Лондон разрядил свою шестистволку в "Золотоискателя" фирмы
Уитлзи, а затем подорвал его шестью палочками динамита.
   Шекспиры неистовствовали, Данте сеяли вокруг электрохимическую  смерть,
Милтоны и Софоклы сражались плечом к плечу с Бальзаками и Моруа,  Рембо  и
Саймаки по-братски делили опасности, а замыкали арьергард  несметные  орды
Синклеров и Дюма, различавшихся только инициалами.
   То был черный день для любителей чтения. А возможно, то была, напротив,
заря новой эры.





   Один из последних эпизодов Бойни словомельниц,  которую  одни  историки
сравнивали с пожаром Александрийской библиотеки, а  другие  -  со  штурмом
Бастилии, - разыгрался в  огромном  зале,  где  размещались  словомельницы
издательств "Рокет-Хаус" и "Протон-Пресс". После того как взрыв  уничтожил
словомельницу Гаспара, там  наступило  некоторое  затишье.  Все  уцелевшие
экскурсанты выбежали из зала, и только две пожилые учительницы, прижавшись
к стене и цепляясь друг за друга, с ужасом следили за происходящим.
   К  ним  прижался  не  менее  перепуганный  розовый  робот  -  стройный,
тоненький, с осиной талией, удивительно женственный.
   Минуту спустя Джо Вахтер пробудился, оторвал  свое  тело  от  табельных
часов, неторопливо побрел через зал и извлек из  стенного  шкафа  веник  и
совок для мусора. Затем он так же неторопливо вернулся обратно и еще более
неторопливо начал водить веником у подножья словомельницы, сметая в  кучку
кусочки  металла,  обрывки  изоляции  и  бирюзовой  ткани.  Один  раз  Джо
наклонился,  извлек  из  мусора  опаловую  пуговицу,  целую  вечность   ее
разглядывал, но потом покачал головой и бросил в совок.
   И тут в  зал  ворвались  опьяненные  победой  писатели.  Они  двигались
клином, на  острие  которого  три  огнемета  с  ревом  изрыгали  огромные,
двадцатифутовые струи пламени.
   Огнеметчики  со  своими  помощниками  набросились  на  пять   уцелевших
словомельниц, а остальные писатели с дьявольскими воплями принялись бегать
вокруг,  словно  обитатели  преисподней,  пляшущие  в   багровых,   дымных
отблесках. Они пожимали друг другу руки, они хлопали друг друга по  спине,
они громогласно вспоминали самые жестокие подробности уничтожения той  или
иной особенно ненавистной словомельницы и при этом оглушительно хохотали.
   Учительницы и розовая роботесса еще теснее прижались друг к другу.  Джо
Вахтер поглядел на беснующуюся орду, покачал головой, словно бы  выругался
вполголоса, и продолжал свою бессмысленную уборку.
   Несколько писателей схватились за руки, вскоре к ним присоединились все
остальные, кроме огнеметчиков, и  вот  уже  по  залу  закружился  безумный
хоровод  -  людская  змейка   извивалась   между   обугленными   скелетами
словомельниц, беззаботно проносясь совсем  рядом  с  изрыгающими  смрадное
пламя огнеметами. В такт мерному движению вереницы - шаг назад, два вперед
- писатели испускали дикие вопли. Джо Вахтер оказался  внутри  этой  живой
спирали, но  продолжал  невозмутимо  орудовать  веником,  хотя  все  время
покачивал головой и что-то бормотал себе под нос.
   Постепенно оглушительные крики начали  складываться  в  членораздельные
слова. И вскоре уже можно было разобрать весь свирепый гимн:

   К черту всех издателей!
   К черту всех издателей!
   Даешь соленые слова!
   В заднюю панель программистов!
   В заднюю панель программистов!
   Долой словомельницы!

   И тут розовая роботесса внезапно выпрямилась. Оттолкнув учительниц, она
бесстрашно двинулась вперед, размахивая  топкими  руками  и  что-то  крича
тоненьким голоском, который тонул в оглушительном реве толпы.
   Писатели заметили приближение возмущенной  роботессы  и,  подобно  всем
людям давно привыкнув уступать дорогу металлическим  существам,  когда  те
приходили в исступление, теперь просто разомкнули цепь, провожая роботессу
хохотом и улюлюканьем.
   Какой-то писатель в помятом цилиндре и порванном рединготе крикнул:
   - Что за оловянный симпомпончик, ребята!
   Это вызвало неописуемый хохот, а миниатюрная авторисса по имени  Симона
Вирджиния Саган в измятом фраке покроя XIX века завопила:
   - Берегись, Розочка! Мы теперь такое напишем, что  у  вас,  редакторов,
все контуры разом перегорят.
   Розовая роботесса продолжала заламывать руки  и  что-то  требовать,  но
писатели только громче выкрикивали слова своего гимна прямо ей в лицо.
   Тогда  роботесса   топнула   изящной   алюминиевой   ножкой,   стыдливо
отвернулась к стене и торопливо коснулась каких-то кнопок у себя на груди.
Затем она снова повернулась лицом к толпе, и ее тоненький  голосок  тотчас
превратился в раздирающий уши вой, от которого хоровод застыл на  месте  и
смолк, а учительницы в противоположном конце  зала  съежились  и  заткнули
пальцами уши.
   - О  ужасные,  невоспитанные  люди!  -  воскликнула  розовая  роботесса
приятным, но слишком уж сахаристым голосом. - Если бы вы знали, какую боль
вы причиняете моим конденсаторам и реле такими словами, вы бы не стали  их
повторять. Еще одно такое выражение - и  я  начну  кричать  по-настоящему.
Бедные, заблудшие ягнятки,  вы  совершили  и  наговорили  столько  ужасных
вещей, что я просто не знаю, с чего начать мою правку. Но разве не было бы
лучше... да-да, гораздо лучше, если бы для начала  вы  пропели  свой  гимн
слегка иначе, скажем, дот так...
   И  прижав  свои  тонкие  пальцы-клешни  к  алюминиевой  груди,  розовая
роботесса мелодично пропела:

   Возлюбим любимых издателей!
   Возлюбим любимых издателей!
   Да живут изящные слова!
   В передние ряды программистов!
   В передние ряды программистов!
   Слава словомельницам!

   В ответ раздались злобные вопли и истерический смех - примерно в равной
пропорции.
   В двух огнеметах кончилось горючее, но они  уже  сделали  свое  дело  -
словомельницы, которые  они  усердно  поливали  огнем  ("Гидропрозаический
пресс" и "Всежанрист" издательства "Протон-Пресс"), раскалились докрасна и
чадили сгоревшей изоляцией. Третий огнемет, которым вновь  орудовал  Гомер
Дос-Пассос,  продолжал  поглаживать  пламенем  раскаленный   "Фразировщик"
(издательства "Рокет-Хаус"); чтобы продлить удовольствие, Гомер переключил
аппарат на минимальную мощность.
   Хоровод рассыпался, и толпа писателей,  состоявшая  преимущественно  из
подмастерьев мужского  пола,  надвинулась  на  розовую  роботессу,  дружно
выкрикивая все известные им ругательства. (Даже для людей  лишь  формально
грамотных этот набор выглядел удивительно  скудным  -  всего  каких-нибудь
семь слов.)
   В   ответ   роботесса   "закричала   по-настоящему",   поставив    свой
пронзительный  гудок  на  полную  мощность  и  меняя  его  тональность  от
вызывающего зубную боль инфразвука до  раздирающего  барабанные  перепонки
ультразвука. Словно разом заревели семь старых  пожарных  сирен,  варьируя
свой звук от дисканта до баса.
   Люди затыкали уши и буквально морщились от боли.
   Гомер Дос-Пассос, обхватив голову левой рукой, чтобы  зажать  оба  уха,
правой направил тоненькую струю пламени через зал на ноги роботессы.
   - Заткни глотку, сестренка! - рявкнул он, водя пламенем по ее  стройным
лодыжкам.
   Вой   прекратился,   и   где-то   внутри   послышался   душенадрывающий
металлический  треск,  словно  лопнула  пружина.  Роботесса  вздрогнула  и
зашаталась, как волчок перед падением.
   Тут в зал вбежали Гаспар де ла Нюи и  Зейн  Горт.  Отливающий  стальной
синевой робот стремительно бросился вперед (со скоростью примерно  впятеро
больше  человеческой)  и  подхватил  розовую  роботессу,  когда   та   уже
опускалась на пол. Поддерживая ее, он молча глядел на Гомера  Дос-Пассоса,
который при его  появлении  опасливо  повернул  струю  огнемета  снова  на
"Фразировщика". Когда к ним подбежал Гаспар, робот сказал:
   - Подержи мисс Румянчик, дружище! Осторожнее, у нее шок.
   Затем он повернулся и пошел к Гомеру.
   - Держись от меня подальше, жестянка черномазая! - с  дрожью  в  голосе
завопил Гомер и направил струю пламени на приближающегося робота,  но  она
внезапно иссякла.
   Зейн вырвал у Гомера его оружие, схватил его за шиворот, перегнул через
свое стальное колено  и  раскаленным  соплом  огнемета  отвесил  ему  пять
полнозвучных шлепков по седалищу.
   Гомер завопил. Писатели,  застыв,  уставились  на  Зейна  Горта,  точно
высокомерные римские патриции на Спартака.





   Элоиза Ибсен никогда не принимала близко к  сердцу  мальчишество  своих
друзей мужского пола. А поэтому, не обращая внимания на  то,  как  шлепают
Гомера, она направилась к Гаспару.
   - Я не в восторге от  твоей  новой  подружки,  -  сказала  она,  смерив
взглядом мисс Румянчик. - Цвет для  хористки  не  так  уж  плох,  но  ведь
ущипнуть ее не за что! - Пока Гаспар  искал  ответ  на  эту  шпильку,  она
продолжала: - Вот уж не думала, что среди  моих  знакомых  найдется  такой
роболюб. Впрочем, я не предполагала, что среди них найдется и издательский
шпик!
   - Послушай, Элоиза, я вовсе не шпик! - возмущенно возразил Гаспар. -  Я
никогда не шпионил и штрейкбрехером я тоже не был и не буду. Все,  что  вы
творите, мне противно, и я не отрицаю, что бросился  сюда,  едва  очнулся,
чтобы попытаться спасти словомельницы. С Зейном я  встретился  по  дороге.
Да, мне противно и отвратительно то,  что  совершили  вы,  так  называемые
писатели, по если бы я даже заранее знал об этом вашем замысле, я  бы  все
равно не пошел к издателям, а попробовал бы сам что-нибудь сделать!
   - Расскажи это своему Флаксмену! -  насмешливо  отозвалась  его  бывшая
подруга. - Может, он наградит тебя жестяной медалью. Ты грязный  шпик,  ты
еще у книжного дерева пытался нас задержать...
   - Неправда! - завопил Гаспар. - А если даже и  пытался,  так  вовсе  не
ради издателей.
   - Оправдываться будешь перед Флаксменом и Каллингемом, а меня от  своих
объяснении избавь, грязный шпик, - отрезала Элоиза.
   Тут Зейн Горт, успевший за пять секунд (абсолютный рекорд!) получить от
Джо Вахтера все необходимые сведения и еще за четыре секунды  метнуться  к
шкафу и обратно, подбежал к Гаспару, держа в клешнях носилки.  Он  положил
носилки на пол и бережно опустил на них мисс Румянчик.
   - Помоги мне, Гаспар, - торопливо  сказал  он.  -  Ее  нужно  унести  в
безопасное место и присоединить к электросети,  прежде  чем  все  ее  реле
выйдут из строя. Берись с другой стороны!
   Гаспар взялся за ручки носилок и в ногу с Зейном  направился  к  двери.
Вокруг них засвистели металлические обломки, которые разъяренные  писатели
швыряли им вдогонку. Зейн ускорил шаг, и Гаспар  затрусил  мелкой  рысцой.
Рядом с его ухом разорвалась огромная хлопушка.
   - А-а-а! - разочарованно застонал  Гомер  Дос-Пассос,  поджигая  фитиль
своей последней хлопушки. Но она взорвалась футов за  десять  от  цели.  И
Зейн с Гаспаром благополучно выскользнули из зала.  На  улице  Зейн  пошел
тише, а Гаспар, к своему изумлению, вдруг обнаружил,  что  чувствует  себя
превосходно - он был возбужден и  ощущал  приятную  легкость  мыслей.  Его
бархатная  куртка  была  порвана,  лицо  вымазано  сажей,  на   подбородке
красовалась шишка величиной с лимон, и, несмотря на все это, он  испытывал
прилив необыкновенной энергии.
   - Зейн, ты блестяще отделал  Гомера!  -  воскликнул  он.  -  Старая  ты
жестянка, я и не подозревал, что ты на это способен!
   - А я обычно и не  способен,  -  скромно  ответил  робот.  -  Как  тебе
известно,  Первый  закон  роботехники  запрещает  роботу  причинять   вред
человеку, но, клянусь святым Айзеком, Гомер Дос-Пассос под это определение
никак не подходит. К тому  же  мои  действия  нельзя  считать  причинением
вреда, а лишь полезной предупредительной мерой.
   - Правда, можно понять и  моих  коллег!  -  продолжал  Гаспар.  -  Мисс
Румянчик перегнула палку. "Возлюбим  любимых  издателей!"  Надо  же  такое
придумать!
   - Я тоже способен смеяться над  излишней  осторожностью  редакторов,  -
сухо ответил Зейн. - Но не кажется  ли  тебе,  Гаспар,  что  за  последние
двести лет род человеческий начал слишком уж злоупотреблять  вульгаризмами
и двумя-тремя краткими выразительными глаголами, связанными  с  процессами
выделения и размножения?  В  моей  книге  доктор  Вольфрам  говорит  своей
золотистой робоподруге, которую томят мечты стать человеком:  "Ты  слишком
идеализируешь людей, Бланда! Люди - это губители грез. Они убрали радужные
пузыри из мыльной пены и назвали ее стиральным порошком. Они лишили любовь
лунного света и  назвали  ее  сексом".  Но  довольно  этих  филологических
изысканий, Гаспар! Нужно побыстрее включить мисс Румянчик в электросеть, а
в этом районе все провода перерезаны.
   - Прости, но почему ты не хочешь подзарядить ее от своего аккумулятора?
   - Она  может  неправильно  истолковать  мои  намерения,  -  укоризненно
заметил Зейн. - Конечно, в крайнем случае я прибегнул бы к этому  способу,
но у нас еще есть время.  Она  не  испытывает  никакой  боли,  так  как  я
поставил ее регуляторы на глубокий сон. Тем не менее...
   - А не заглянуть ли нам в "Рокет-Хаус"?  Контора  питается  от  другого
кабеля. Раз уж Элоиза все  равно  считает  меня  шпиком,  так  пойду  я  к
издателям или нет - хуже не будет.
   - Отличная мысль! - согласился робот.
   На первом же перекрестке они повернули направо, и робот  снова  зашагал
быстрее.
   - Мне все равно  нужно  повидать  Флаксмена  и  Каллингема,  -  говорил
Гаспар, переходя  на  бег.  -  Я  хочу  выяснить,  почему  они  ничего  не
предприняли для защиты своих словомельниц?  Казалось  бы,  уж  о  своем-то
кошельке они могли позаботиться!
   - Мне тоже  нужно  обсудить  несколько  деликатных  вопросов  с  нашими
почтенными нанимателями, - заметил Зейн. - Гаспар, старая кость, ты оказал
мне сегодня услугу, далеко выходящую  за  рамки  одолжений,  которое  одно
разумное  существо  обязано  оказывать   другому.   Я   чрезвычайно   тебе
благодарен, Гаспар, и постараюсь при случае отплатить тем же.
   - Спасибо, старая гайка, - ответил Гаспар.





   Когда последние словомельницы были  сожжены  или  взорваны,  опьяненные
победой писатели  разошлись  по  своим  романтическим  жилищам,  по  своим
Латинским кварталам и Гринич-Виллиджам и принялись безмятежно ждать, чтобы
на них снизошло вдохновение.
   Но оно явно заставляло себя ждать.
   Минуты превращались в часы, часы складывались в дни.
   Были сварены и выпиты цистерны  кофе,  на  полу  мансард,  мезонинов  и
чердаков (по свидетельству антикваров,  точно  воспроизводивших  обиталища
древних служителей муз) росли горы окурков, но тщетно!  Великие  эпические
произведения не рождались, и никому не удалось сотворить даже  простенькой
приключенческой повестушки.
   Отчаявшись, писатели рассаживались кружком и брались за руки в надежде,
что это поможет сконцентрировать психическую  энергию  и  возродит  в  них
творческое начало, а то даже и свяжет их  спиритически  с  давно  умершими
авторами, которые  любезно  согласятся  уступить  свои  сюжеты,  им  самим
совершенно не нужные в потустороннем мире.
   Но книги все равно не появлялись.
   Беда была в том, что представления этих  профессиональных  писателей  о
творческом   процессе   исчерпывались   нажатием   на   пусковую    кнопку
словомельницы, а как бы далеко ни шагнул человек Космической эры, кнопки у
него еще не выросли, и писателям  оставалось  только  скрипеть  зубами  от
зависти, глядя на роботов, которые в этом  отношении  были  гораздо  более
совершенными.
   Мимоходом многие писатели обнаружили, что они не  умеют  составлять  из
слов осмысленные фразы, а то и вовсе не способны написать хотя  бы  букву.
Проходя психо-слухо-теле-гипно-обучение,  они  пренебрегли  факультативным
курсом этого устаревшего искусства. Они бросились  покупать  диктописцы  -
весьма полезные аппараты, преобразовывающие устную речь в  письменную,  но
тут большинство с тоской  обнаружило,  что  располагает  лишь  минимальным
запасом слов, которого  только-только  хватает  на  житейские  нужды.  Они
поглощали  огромное  количество  первосортного  словопомола,  но   создать
что-нибудь самим было для  них  так  же  невозможно,  как  заставить  свой
организм вырабатывать мед или шелковую паутинку.
   Справедливость требует указать, что некоторые  из  этих  неписателей  -
пуристы вроде Гомера Дос-Пассоса - и не  собирались  ничего  писать  после
уничтожения словомельниц, рассчитывай, что этим пустяковым делом  займутся
их менее атлетичные и более эрудированные коллеги. А кое-кто  -  и  в  том
числе Элоиза Ибсен -  рассчитывал  в  результате  возглавить  писательский
союз, или выйти в издатели, или еще как-то обратить себе на  пользу  хаос,
который воцарится после уничтожения словомельниц,  или,  на  худой  конец,
просто отвести душу.
   Однако в  большинстве  писатели  искренне  верили,  что  сумеют  писать
рассказы и даже великие романы, хотя никогда ничего не писали. И теперь их
постигло разочарование.
   Продумав семнадцать часов  подряд,  Франсуа  Сервантес  Пруст  медленно
вывел: "Ускользая, скользя, все время поворачиваясь, взбираясь выше и выше
все расширяющимися огненными кругами..." - и остановился.
   Гертруда де Бовуар прикусила зубами кончик  языка  и  вывела  печатными
буквами: "Да, да, да, Да, ДА! - сказала она".
   Вольфганг Фридрих фон Вассерманн застонал в творческих муках и нанес на
бумагу: "Однажды..."
   И это было все.
   Тем временем на планете Плутон Генеральный интендант Космической пехоты
отдал приказ урезать рацион книг и  литературных  лент,  так  как  запасов
чтива осталось только на три месяца, а подвоз грозит надолго прекратиться.
   Поставки новых книг в магазины Земли были урезаны сначала на пятьдесят,
а затем на девяносто процентов  в  целях  экономии  скудного  резерва  уже
смолотых произведений. Домашние хозяйки, следовавшие системе "по  книге  в
день",  обрывали  телефоны  у  мэров  и  конгрессменов.  Премьер-министры,
имевшие привычку засыпать с  детективной  повестью  в  руках  (а  порой  и
черпать из нее глубокие государственные соображения), следили за развитием
событий с глубокой тревогой. Телевизионные программы и  трехмерные  фильмы
были также переведены на строгий режим, поскольку и сценарии и тексты  для
них поставляли те же словомельницы. Специалисты в  области  электроники  и
кибернетики в своих предварительных секретных докладах  сообщали,  что  на
восстановление хотя  бы  одной  словомельницы  потребуется  от  десяти  до
четырнадцати месяцев, и мрачно намекали, что  окончательная  оценка  может
оказаться еще более пессимистичной.
   Торжествующее англо-американское  правительство  внезапно  поняло,  что
поставленные на колени издатели не смогут теперь платить своим служащим, -
а ведь Министерство безработицы предполагало сбыть  в  неквалифицированные
словомолы не обеспеченных работой подростков.
   Правительство обратилось с воззванием  к  издателям,  а  издатели  -  к
писателям, умоляя их придумать хотя бы новые названия, под которыми  можно
было бы выпускать старосмолотую продукцию. Впрочем, консультанты-психологи
предупредили, что эта попытка все равно обречена на неудачу - по  каким-то
причинам при повторном чтении  книги  даже  самого  тончайшего  помола  не
вызывали ничего, кроме отвращения.
   Предложение выпустить классические произведения литературы  XX  века  и
даже более древних времен, на  котором  настаивала  горстка  идеалистов  и
других чудаков, было отвергнуто как неосуществимое:  читатели,  с  детства
привыкшие к словопомолу, находили книги дословомольных  времен  нестерпимо
скучными и  вообще  невразумительными.  Правда,  некий  гуманист-отшельник
заявил,  будто   виной   тут   невразумительность   словопомола,   который
представляет собой словесный наркотик без малейшего смысла, а потому после
него невозможно читать книги, содержащие хоть какие-то мысли, но его дикое
заявление даже не попало в печать.
   Издатели пообещали писателям  полную  амнистию,  отдельные  от  роботов
места общего пользования  и  увеличение  заработной  платы  на  семнадцать
центов, если они представят рукописи, написанные на уровне хотя  бы  самой
примитивной словомельницы.
   Писатели снова собирались в кружки, усаживались на пол, поджав под себя
ноги и держась за руки, таращились друг на друга и  сосредоточивались  еще
отчаянней, чем прежде.
   И никакого результата.





   В самом дальнем конце Читательской улицы, много дальше того места,  где
улица Грез переходит в тупик Кошмаров,  расположена  контора  издательства
"Рокет-Хаус", которое сведущие люди называют "Рэкет-Хаусом".
   Через пять минут после того, как Гаспар и Зейн решили искать  помощи  и
совета у издателей, они уже тащили носилки с  изящным  розовым  грузом  по
бездействующему  эскалатору,  который  вел  на  второй  этаж,  в   кабинет
издателей.
   - Кажется, я зря тебя сюда зазвал, - заметил Гаспар. - Здесь  тоже  нет
электричества. Судя по разрушениям у входа, писатели и тут побывали.
   - Поднажми, друг, - оптимистически ответил Зейн. - Насколько  я  помню,
второй этаж питается от другой подстанции.
   Гаспар остановился перед скромной дверью, на которой висела табличка  с
надписью "Флаксмен", а чуть пониже другая - "Каллингем". Коленом он  нажал
на кнопку электрозамка. Это не дало никакого эффекта, и он изо  всей  силы
пнул дверь ногой. Она  распахнулась,  и  взгляду  представился  просторный
кабинет, обставленный с дорогостоящей простотой. За  сдвоенным  письменным
столом, который напоминал два соединенных полумесяца, восседал  коренастый
брюнет, улыбавшийся деловито и энергично, а  рядом  с  ним  сидел  высокий
блондин,  улыбавшийся  деловито,  но  томно.  Они,  по-видимому,  мирно  и
неторопливо о чем-то беседовали, что привело Гаспара в полное  недоумение:
ведь они только что понесли катастрофические  убытки.  Они  посмотрели  на
вошедших с некоторым удивлением, но без малейшей досады.
   Гаспар по сигналу робота осторожно опустил носилки на пол.
   - Ты уверен, что сумеешь ей помочь, Зейн? - спросил Гаспар.
   Робот сунул кончик клешни в настенную розетку и кивнул.
   - Мы-таки добрались до электричества, - ответил он. - Больше мне ничего
не нужно.
   Гаспар подошел к письменному столу и твердо оперся на него ладонями.
   - Ну? - спросил он не слишком вежливо.
   - Что "ну", Гаспар? - рассеянно отозвался брюнет. Он  водил  карандашом
по листу серебристо-серой бумаги, рисуя бесчисленные овалы, и покрывал  их
узорами, точно пасхальные яйца.
   - Я хочу спросить, где вы были, когда они ломали ваши словомельницы?  -
Гаспар ударил кулаком по столу. Брюнет вздрогнул, но без особого испуга.
   - Послушайте, мистер Флаксмен,  -  продолжал  Гаспар.  -  Вы  и  мистер
Каллингем (он кивнул в сторону высокого блондина) - хозяева "Рокет-Хауса".
По-моему,  это  означает  нечто  большее,  чем  право  собственности.  Это
обязывает к ответственности, к верности. Почему вы  не  пытались  защитить
свои машины?
   - Ай-ай-ай, Гаспар, - произнес Флаксмен, - а где  же  ваша  собственная
верность? Верность одного длинноволосого другому?
   Гаспар яростно отбросил со лба длинные темные кудри.
   - Потише-потише, мистер Флаксмен! Волосы у меня длинные, и я  ношу  эту
обезьянью курточку только  потому,  что  этого  требует  контракт,  только
потому, что таковы профессиональные  обязанности  писателя.  Но  меня  эта
мишура не обманывает, я знаю, что я не литературный гений. Быть  может,  я
ходячий атавизм, даже предатель по отношению  к  своим  собратьям.  А  вам
известно, что они прозвали меня Гаспар-Гайка? И мне это  нравится,  потому
что  я  люблю  болты  и  гайки  и  хотел  бы  быть  просто  механиком  при
словомельнице, и ничего больше.
   - Гаспар, что с вами стряслось? - удивленно спросил Флаксмен. -  Я  вас
всегда считал средним самодовольно-счастливым писателем - не умнее других,
но куда более удовлетворенным своей работой. И вдруг вы ораторствуете, как
взбесившийся фанатик. Право же, я искренне изумлен!
   - И я не меньше, - признался Гаспар. - Вероятно,  я  просто  впервые  в
жизни спросил себя, чего же я в конце концов хочу и чего не хочу. И одно я
понял: я меньше всего писатель. И к черту писателей! - Гаспар перевел  дух
и продолжал твердым голосом: - Я любил словомельницы, мистер Флаксмен. Мне
нравилась их продукция, не спорю, но гораздо больше я любил  сами  машины.
Послушайте,  мистер  Флаксмен,  я   знаю,   вам   принадлежало   несколько
словомельниц, но отдавали ли вы себе отчет, что каждая словомельница  была
неповторима и уникальна - поистине бессмертный  Шекспир?  Да  и  много  ли
людей понимало это? Но ничего, скоро они  поймут!  Еще  сегодня  утром  на
Читательской улице было пятьсот словомельниц, а сейчас  на  всю  Солнечную
систему не осталось ни одной - три из них можно было еще спасти,  если  бы
вы не испугались за свою шкуру. И пока  вы  тут  сидели  и  болтали,  было
безжалостно  убито  пятьсот  Шекспиров,  убийство  оборвало  существование
пятисот бессмертных литературных гениев, которые...
   Он умолк, потому что Каллингем разразился почти истерическим смехом.
   - Вы смеетесь над духовным величием? - рявкнул Гаспар.
   - Нет, - удалось наконец выговорить Каллингему. - Я просто захлебываюсь
от восхищения при виде человека, который способен узреть Сумерки  Богов  в
уничтожении нескольких гипертрофированных пишущих машинок!





   - Давайте обратимся к фактам, Гаспар, - продолжал  белобрысый  владелец
"Рокет-Хауса",  когда  ему  удалось  наконец  взять   себя   в   руки.   -
Словомельницы - это ведь не  роботы.  Они  никогда  не  обладали  хотя  бы
подобием жизни и сознания. А поэтому слово "убийство" по отношению к ним -
чистейшая лирика. Люди создали словомельницы, и люди ими управляли. Да-да,
люди, и я в их числе, как вам известно. Большинство профанов верит,  будто
словомельницы были изобретены потому, что мозг отдельно  взятого  писателя
якобы уже не был в состоянии вмещать  весь  гигантский  объем  информации,
необходимой для создания полноценного произведения, потому что  природа  и
человеческое общество якобы слишком сложны, чтобы их мог  понять  отдельно
взятый человек. Ерунда: словомельницы победили по той простой причине, что
они давали больше стандартной продукции. Уже в конце XX века большая часть
художественной литературы создавалась несколькими ведущими редакторами - в
том смысле, что именно редакторы предлагали темы, способы, стиль,  приемы,
а писатели просто сводили все это воедино. И вполне  понятно,  что  машина
была  куда  выгоднее,  чем  свора  писателей,  которые   требуют   высоких
гонораров,  меняют  издателей,  организуют  союзы  и  клубы,   обзаводятся
неврозами, любовницами, детьми и гоночными автомобилями и  даже  время  от
времени  пытаются  протащить  в  усовершенствованную   редакторами   книгу
какую-нибудь  свою  дурацкую  идейку.   И   машины   оказались   настолько
производительнее,  что  можно  было  сохранить  при  них   писателей   как
безвредное украшение, рекламную приманку...
   - Простите, что я перебью вас, - вмешался Флаксмен, -  но  я  бы  хотел
наконец узнать подробности разгрома на Читательской улице. Что,  например,
произошло с нашим оборудованием?
   Гаспар расправил плечи и гневно нахмурился:
   - Все  ваши  словомельницы  разбиты  вдребезги  и  восстановить  их  не
удастся. Только и всего.
   - Ай-ай-ай! - произнес Флаксмен, покачивая головой.
   - Ужасно! - отозвался Каллингем.
   Гаспар смотрел на Флаксмена и Каллингема  с  глубоким  подозрением.  Их
неудачная попытка изобразить отчаяние только увеличила их сходство с двумя
жирными котами, которые, объевшись ворованной сметаной,  прикидывают,  как
пробраться в кладовку, где хранится мясо.
   - Вы меня как будто не поняли, - сказал он. - Так я повторю.  Все  ваши
три словомельницы уничтожены - одна взорвана бомбой, две другие сожжены...
- Глаза его испуганно расширились. - Это было настоящее  убийство,  мистер
Флаксмен, зверское убийство!  Помните  машину,  которую  мы  звали  Рокки?
Рокки-Фразировщик? Я не пропускал ни одной книги,  смолотой  Рокки.  И  он
сгорел у меня на глазах! Изжарился, испекся! А  орудовал  огнеметом  новый
друг моей собственной подруги...
   - Ай-ай-ай, новый друг его собственной подруги! -  сочувственно  сказал
Флаксмен и ухмыльнулся. Его самообладание, как и самообладание Каллингема,
поистине превосходило всякое вероятие.
   - Между прочим, это был  ваш  великий  Гомер  Дос-Пассос,  -  попытался
задеть их Гаспар. - Но Зейн Горт как  следует  поджарил  его  с  обратного
конца.
   Флаксмен покачал головой.
   - Какой гнусный мир! - вздохнул он. - Гаспар! Вы настоящий герой.  Пока
остальные  писатели  бастуют,  вы  будете  получать  пятнадцать  процентов
гарантированного  минимума.  Но  мне  не  нравится,  что  один  из   наших
писателей-роботов напал на человека. Эй, Зейн! Ты  ведь  вольный  робот  и
будешь сам покрывать расходы, если кому-то вздумается вчинить нам иск! Так
записано в твоем контракте.
   - Но Гомер заслужил и не такую взбучку! - запротестовал Гаспар. -  Этот
идиот и садист направил свой огнемет на мисс Румянчик!
   Каллингем недоуменно огляделся.
   - Розовая роботесса, которую они с Зейном притащили  сюда,  -  объяснил
Флаксмен. - Новый назначенный к нам редактор-инспектор.
   Он покачал головой и ухмыльнулся.
   - Итак, перед нами истина во всей ее наготе: у нас есть редактор и  нет
ни единой рукописи, по  которой  она  могла  бы  прогуляться  своим  синим
карандашиком. Ирония судьбы, ничего не скажешь! Я думал, Калли,  что  тебе
приходилось иметь дело с мисс Румянчик.
   Тут с носилок донесся нежный голосок, который  произносил  властно,  но
словно во сне:
   - ...предупредить о недопустимости "наготы"...  Фраза  с  "прогуляться"
под вопросом. Заменить "иметь" на "вступать в брак"... Ах, где я?  Что  со
мной произошло?
   Мисс Румянчик сидела на носилках, воздев к небу  свои  изящные  клешни.
Зейн Горт, стоя около нее на коленях, нежно протирал массажной тряпкой  ее
опаленный бок - мерзкая  копоть  уже  почти  сошла  с  розового  алюминия.
Увидев, что роботесса очнулась, он бережно поддержал ее за плечо, а тряпку
сунул за какую-то заслонку на своей груди.
   - Успокойтесь, - сказал он. - Все будет хорошо. Вы среди друзей.
   - О, неужели? Могу ли я вам поверить?  -  Она  отодвинулась  от  Зейна,
судорожно ощупала  себя  и  торопливо  захлопнула  несколько  крышечек  на
корпусе. - Как вы смели! На глазах у людей вы обнажили мои розетки, пока я
была без сознания!
   - Но другого выхода не было, - заверил ее Зейн. - Вам  необходима  была
электропомощь и  другие  процедуры.  Вы  подверглись  тяжелому  испытанию.
Теперь вам нужно отдохнуть.
   - Другие процедуры?! - взвизгнула мисс Румянчик. - И на виду у всех!
   -  Поверьте,  мисс  Румянчик,  -  вмешался  Флаксмен,  -  мы  тут   все
джентльмены и смотрели в сторону. Хотя,  признаюсь,  вы  -  очаровательная
роботесса, и, если бы у книг  Зейна  были  обложки,  я  бы  пригласил  вас
позировать для какой-нибудь из них.
   - С обнаженными розетками  и  отодвинутыми  заслонками,  разумеется?  -
уничтожающе произнесла мисс Румянчик.





   - Ну-с, Зейн Горт, - добродушно начал Флаксмен, - по словам Гаспара, на
этом побоище словомельниц ты вел себя как настоящий герой.
   Атмосфера  в  кабинете  заметно  разрядилась,  так  как  мисс  Румянчик
удалилась в дамский  туалет  привести  себя  в  порядок.  Выходя,  она  не
преминула отпустить шпильку по адресу издателей, которые слишком скаредны,
чтобы тратиться на специальную туалетную комнату для роботесс.
   Флаксмен состроил грустную мину:
   - Наверное, тебе было тяжко смотреть, как линчевали твоих братьев?
   - Откровенно говоря, нет, мистер Флаксмен, - спокойно ответил робот.  -
По правде сказать,  мне  никогда  не  нравились  прочие  мыслящие  машины,
состоящие из одного лишь мозга и не способные  передвигаться.  Они  лишены
сознания, и творчество их слепо - они  нанизывают  символы,  как  бусы,  и
прядут слова, как шерсть. Они - чудовищны и внушают мне страх: Вы называли
их моими братьями, но для меня они - не роботы.
   -  Странно,  если  вспомнить,  что  ты  тоже  создаешь  книги,  как   и
словомельницы.
   - Ничего странного, мистер Флаксмен. Я создаю книги, но создаю их  сам,
как писатели-люди в давние времена - до начала эпохи редакторов, о которой
говорил мистер Каллингем. Я сам себя  программирую,  и,  так  как  я  пишу
истории о роботах для роботов,  мне  никогда  не  приходилось  подчиняться
редакторам-людям, хотя при определенных обстоятельствах я  был  бы  только
рад подобному  руководству.  -  Тут  он  обаятельно  мурлыкнул  в  сторону
Каллингема и задумчиво посмотрел вокруг своим единственным черным  глазом.
- Я имею в виду, господа, обстоятельства, которые возникли  теперь,  когда
ваши   словомельницы   уничтожены,   а   творческие   способности    ваших
писателей-людей вызывают весьма сильные сомнения.  Поскольку,  кроме  нас,
писателей-роботов,  больше  никто  не  умеет  создавать  беллетристических
произведений...
   - Ах, да, ведь  словомельницы-то  уничтожены!  -  воскликнул  Флаксмен,
весело подмигнув Каллингему и довольно потирая руки.
   - ...я был бы рад выслушивать указания мистера Каллингема  относительно
человеческих эмоций, - торопливо продолжал робот, - и согласен, чтобы  его
фамилия печаталась рядом с моей, шрифтом того  же  размера.  Зейн  Горт  и
Г.К.Каллингем - звучит  неплохо!  И  наши  фотографии  на  задней  стороне
обложки. Несомненно, читатели-люди полюбят книги  писателей-роботов,  если
соавторами последних будут выдающиеся представители человеческого  рода  -
по крайней мере вначале. К тому же мы, роботы, гораздо ближе к людям,  чем
эти жуткие словомельницы.
   - А ну-ка, замолчите, вы все! - выкрик Гаспара был  таким  неожиданным,
что Флаксмен поморщился, а по  лицу  Каллингема  скользнула  легкая  тень.
Писатель озирался вокруг, словно худой, взлохмаченный медведь. - Заткнись,
Зейн, - прорычал он. - Послушайте, мистер Ф.  и  мистер  К.!  Всякий  раз,
когда заходит речь об уничтожении словомельниц, вы  смеетесь,  словно  при
виде праздничного стола! Честное слово,  если  бы  я  не  знал,  что  ваши
собственные словомельницы тоже уничтожены, я поклялся бы, что это вы,  два
мошенника...
   - Какие слова, Гаспар!
   - Вы меня не проведете! О, я знаю - да здравствует "Рокет-Хаус", мы все
- герои, а вы -  парочка  святых.  Но  дела  это  не  меняет.  И  я  готов
поклясться, что этот разгром подстроили вы. Несмотря на ущерб,  нанесенный
вашему издательству. Ну-ка, скажите, это ваша работа?
   Флаксмен откинулся на спинку кресла и широко ухмыльнулся.
   -  Мы  сочувствовали,  Гаспар.  Вот  именно  -  мы  сочувствовали  вам,
писателям, вашим оскорбленным душам, вашему упорному  стремлению  выразить
себя... Никакой активной помощи, разумеется, но... мы сочувствовали.
   - Сочувствовали этой длинноволосой банде? Ха! Нет, вы  рассчитывали  на
какую-то практическую выгоду. Дайте мне сообразить... - Гаспар вытащил  из
кармана пенковую трубку, начал было ее набивать и вдруг со злостью швырнул
ее на пол вместе с кисетом.  -  К  черту  атмосферу!  -  воскликнул  он  и
протянул руку. - Дайте сигарету!
   Флаксмен растерялся, однако Каллингем наклонился через стол  и  любезно
выполнил просьбу Гаспара.
   - Может быть, - произнес тот, глубоко затянувшись, - вас  действительно
соблазнила эта идиотская идея - извини, Зейн! - чтобы роботы писали  книги
для людей... Нет, не пройдет! У каждого издательства свои робописатели,  и
все они выискивают новые рынки сбыта.
   - Не все роботы-писатели одинаковы, - обиженно  заметил  Зейн  Горт.  -
Далеко  не  все  обладают   такой   гибкостью   и   находчивостью,   таким
проникновением в психику немеханических существ, как...
   - Заткнись,  тебе  говорят!  Нет,  тут  что-то  другое...  Что-то,  чем
располагаете вы и чего у других издательств нет. Подпольные словомельницы?
Нет, об этом я бы давно догадался. Подпольные писатели, способные  творить
на уровне словомельниц? Нет, в  это  я  поверю,  когда  Дос-Пассос  выучит
азбуку... Что же еще?  Звездные  пришельцы?  Телепаты?  Атомные  автоматы,
настроенные  на  вечность?  Глубокие  невропаты,  соответствующим  образом
обработанные?
   Флаксмен наклонился вперед.
   - Сказать ему, Калли?
   Каллингем заговорил, словно рассуждая вслух:
   - Хотя Гаспар, конечно, считает  нас  мошенниками,  но  в  общем-то  он
предан "Рокет-Хаусу". - Гаспар хмуро кивнул. - Что касается  Зейна  Горта,
то именно мы опубликовали на катушках все до единого его произведения - от
эпического романа "Обнаженная  сталь"  до  повести  "Существо  из  черного
циклотрона". Он дважды начинал переговоры с другими издателями (Зейн  Горт
как будто удивился), но всякий раз получал решительный отказ.  К  тому  же
нам понадобится помощь для подготовки рукописей. Итак, мой ответ  -  "да".
Скажи им, Флакси.
   Его партнер снова откинулся на спинку кресла и шумно вздохнул. Затем он
поднял трубку телефона.
   - Соедините меня с Детской. - Он  с  улыбкой  посмотрел  на  Гаспара  и
внезапно рявкнул в трубку. - Говорит Флаксмен! Бишоп? Мне нужно... Это  не
няня Бишоп? Так позовите ее! И кстати, Гаспар, - добавил он угрюмо,  -  вы
забыли еще одну возможность - помолотый заранее запас рукописей.
   Гаспар покачал головой.
   - Я бы заметил, что словомельницы работают сверх нормы.
   Флаксмен вдруг оживился:
   - Няня Бишоп? Говорит Флаксмен. Принесите мне мозг.
   Прижимая  к  уху  телефонную  трубку,  он  снова  насмешливо  улыбнулся
Гаспару.
   - Нет-нет, любой мозг, - сказал он небрежно и  собрался  было  положить
трубку, но тут же снова поднес ее к уху. - Ну, что там  еще?  Да  нет  же,
никакой опасности! На улицах  ни  души.  Тогда  пошлите  Зангвелла...  Ну,
хорошо, нести будете вы, а Зангвелл будет  вас  охранять...  Ну,  если  он
действительно так напился... - Он перевел взгляд с Гаспара на Зейна  Горта
и сказал с обычной решительностью:  -  Ладно,  тогда  мы  сделаем  так:  я
посылаю к вам  двух  ребят  -  из  плоти  и  из  металла,  они  будут  вас
охранять... Да, они абсолютно надежны, но ничего им не объясняйте. Что вы!
Они бесстрашны как львы, они чуть  было  не  отдали  жизнь,  защищая  наши
словомельницы - у нас весь пол залит их кровью и смазочным маслом...  Нет,
не настолько - наоборот, снова рвутся в бой. И вот что, няня Бишоп,  когда
они придут за вами, будьте готовы - никаких  сборов  в  последнюю  минуту,
ясно? Мне этот мозг нужен немедленно.
   Он положил трубку.
   - Она боится, что на них нападут, -  объяснил  он.  -  Думает,  что  по
Читательской улице еще рыщут писатели. - Он посмотрел  на  Гаспара.  -  Вы
знаете, где находится "Мудрость Веков"?
   - Конечно. Я каждый день прохожу мимо  нее.  Заброшенное  место.  Двери
всегда закрыты.
   - Как по-вашему, что это такое?
   -  Понятия  не  имею.  Наверно,  издательство  оккультной   литературы.
Впрочем, я никогда не встречал их изданий. Постойте-ка! Бронзовый  герб  у
нас в вестибюле! Там надпись: "Рокет-Хаус", а ниже, готическими буквами  с
разными завитушками - "На паях с "Мудростью Веков". Раньше мне и в  голову
не приходило, что тут есть какая-то связь.
   - Я потрясен, - заявил Флаксмен. - Писатель - и наблюдательный! Никогда
не думал, что мне придется  узреть  такое  чудо.  Так  вот,  вы  с  Зейном
немедленно мчитесь в эту самую "Мудрость  Веков"  и  притаскиваете  оттуда
няню Бишоп.
   - По телефону вы сказали: "Детская", - напомнил Гаспар.
   - Конечно! Это то же самое. Ну, марш!
   - А может, какие-нибудь писатели действительно  еще  бродят  вокруг?  -
нерешительно заметил Гаспар.
   - Таким героям это должно быть нипочем! Марш, я сказал!
   Когда Гаспар мчался вниз по бездействующему эскалатору, за ним несся не
только Зейн Горт, но и последний, предостерегающий вопль Флаксмена:
   - Имейте в виду, няня Бишоп будет нервничать. У нее в руках будет мозг!





   В  комнате  не  было  окон,  и  во  мраке  светилось   лишь   несколько
телевизионных экранов, расположенных на первый взгляд в полном беспорядке.
Изображения, сменявшие друг  друга  на  экранах  -  звезды  и  космические
корабли, простейшие и люди, а то и просто книжные страницы, -  были  видны
необычайно отчетливо. Середину комнаты и один из ее углов занимали  столы,
заставленные телевизионными экранами, приборами и устройствами, от которых
тянулись  длинные  провода.  Вдоль  трех  остальных   стен   располагались
небольшие подставки разной высоты, и на каждой из них, охваченное  плотным
черным воротничком, покоилось огромное, больше человеческой  головы,  яйцо
из дымчатого серебра.
   Это было странное серебро, наводящее на мысль о тумане и лунном  свете,
о белоснежной седине, озаренной мерцающим пламенем свечей, о  венецианских
бокалах, о сказочных зеркалах, о маске Пьеро, о доспехах принца-поэта. И в
то же время  казалось,  что  серебристые  овоиды  -  это  головы  каких-то
металлических существ, склонившихся друг к другу в безмолвном разговоре.
   Это впечатление усиливалось благодаря тому, что на каждом  яйце  вблизи
верхушки, всегда у более заостренного конца, виднелись три темных пятна  -
два вверху и одно пониже,  -  отдаленно  напоминавшие  глаза  и  рот,  над
которыми навис огромный гладкий лоб. Однако вблизи можно было  разглядеть,
что это всего лишь три  штепсельные  розетки.  В  некоторые  розетки  были
вставлены штепселя проводов, ведущих к  приборам,  причем  правая  верхняя
розетка всегда подключалась только к переносному телевизору, верхняя левая
-  к  микрофону,  а  розетка-рот   неизменно   соединялась   с   небольшим
громкоговорителем.
   Из этого правила было только одно исключение: иногда розетка-рот одного
яйца была подсоединена прямо к розетке-уху другого.  И  всюду  в  подобных
случаях можно было обнаружить дополнительное соединение: ухо  "рта"  -  ко
рту "уха".
   На краешке одного из столов примостилась женщина в  белом  халате.  Она
сидела, опустив голову, и как  будто  дремала.  В  полумраке  было  трудно
определить ее возраст, тем более что  нижнюю  половину  ее  лица  скрывала
марлевая повязка. Одной рукой она прижимала к бедру лоток, ремень которого
был  переброшен  через  ее  плечо.  На  лотке  стояло  примерно   двадцать
стеклянных чаш, наполненных  какой-то  прозрачной  душистой  жидкостью.  В
жидкость были погружены толстые металлические диски с винтовой нарезкой по
краям. Они были того же диаметра, как и макушки серебряных яиц.
   На  столе  возле  женщины  стоял  микрофон.  От  него  тянулся  провод,
включенный в слуховую розетку серебряного яйца,  уступавшего  по  величине
всем остальным. В розетку-рот этого яйца был включен динамик.
   Они разговаривали: яйцо - монотонным механическим  голосом,  женщина  -
устало, убаюкивающе, почти так же монотонно.
   Женщина. Спи, детка, спи...
   Яйцо. Не могу спать. Не спал уже сто лет.
   Женщина. Тогда отключи свое сознание...
   Яйцо. Не могу отключить сознание.
   Женщина. Можешь, если захочешь, детка.
   Яйцо. Я попробую, если ты меня перевернешь.
   Женщина. Я перевернула тебя только вчера.
   Яйцо. Переверни. У меня рак.
   Женщина. У тебя не может быть рака, детка.
   Яйцо. Нет, может. Я очень умный. Включи мой глаз  и  поверни  его  так,
чтобы я мог посмотреть на себя.
   Женщина. Ты только  что  смотрел.  Слишком  часто  неинтересно,  детка.
Хочешь посмотреть картинки, хочешь почитать?
   Яйцо. Нет.
   Женщина. Хочешь поговорить с кем-нибудь? Хочешь поговорить с номером 4?
   Яйцо. Номер 4 глуп.
   Женщина. Хочешь поговорить с номером 8?
   Яйцо. Нет. Протелепатируй мне что-нибудь.
   Женщина. Но ведь телепатии не существует, детка.
   Яйцо. Нет, существует. Вот попробуй. Сделай усилие.
   Женщина. Телепатии нет, иначе вы, круглячки, давно бы ее открыли.
   Яйцо. Нет, мы все законсервированы, положены в морозильник, а ты живешь
в большом теплом мире. Ну, попробуй еще раз.
   Женщина. У меня нет времени, детка. Я  должна  вас  накормить,  а  меня
вызвал шеф. Хочешь со мной, Полпинты?
   Яйцо. Нет. Скучно. Не хочу.
   Женщина. Пойдем, Полпинты. Ты с ним поговоришь.
   Яйцо. Когда? Сейчас?
   Женщина. Почти. Через полчаса.
   Яйцо. Полчаса - это полгода. Не хочу.
   Женщина. Ну, не упрямься,  Полпинты.  Сделай  мамочке  одолжение.  Шефу
требуется мозг.
   Яйцо. Возьми Ржавчика. Он свихнулся. Будет весело!
   Женщина. Свихнулся?
   Яйцо. Как и я.
   Женщина вздохнула, покачала головой и встала.
   - Послушай, Полпинты, - сказала она,  -  ты  не  хочешь  ни  спать,  ни
отключить сознание, ни разговаривать, ни ехать со мной. Хочешь посмотреть,
как я буду кормить остальных?
   - Так и быть. Только вставь провод от глаза мне в ухо, так интереснее.
   - Не говори глупостей, детка.
   Она подключила телевизор к верхней правой  розетке  маленького  яйца  и
выдернула провод, ведущий к динамику. Потом, придерживая лоток, подошла  к
соседнему яйцу и коснулась его поверхности  кончиками  пальцев,  на  ощупь
проверяя  температуру  металла  и  частоту  биений  миниатюрного  атомного
насосика,  расположенного  внутри  яйца.  Затем  она  вставила  большой  и
указательный пальцы в углубления на макушке овоида и  привычным  движением
вывернула диск, положила его в свободную чашу на лотке,  из  другой  взяла
свежий, влажный диск, точным движением вставила его в гнездо и  завернула.
После этого она перешла к следующему яйцу.
   Она как раз завинтила последний диск, когда дверной звонок нежно пропел
"Соль-соль-до!".
   Хотя женщина успела закончить все, что должна была сделать, она тем  не
менее сказала:
   - Ко всем чертям и дьяволу в придачу!





   Девушки - это великая отрасль искусства,  но  изучение  их  отнимает  у
человека все время и силы - гласит афоризм из записных книжек  Гаспара  де
ла Нюи, которых он  никогда  не  вел.  Девушка,  которая  впустила  его  в
вестибюль "Мудрости Веков", была настолько же юна, насколько древними были
толстые тома в кожаных переплетах, заполнявшие полки на стенах  вестибюля.
Гаспар, тяжело дыша, с восторгом уставился на прелестное видение - в  меру
короткая  юбка,  тонкие  чулки,  свитер,  плотно  облегающий   миниатюрную
фигурку, крутые завитки каштановых волос над розовыми ушками.
   Заметив, что осмотр грозит затянуться, видение неприязненно заявило:
   - Да, да, но я все это давно  знаю,  а  потому  довольно  таращиться  -
переходите к делу.
   "Надеюсь, робот  нам  не  помешает?"  хотел  было  сказать  Гаспар,  но
удержался и сказал только:
   - Мы попали  в  писательскую  засаду  и  нам  пришлось  пробежать  пять
кварталов и семь  уровней,  чтобы  отделаться  от  этих  маньяков.  Боюсь,
писатели пронюхали, что "Рокет-Хаус" что-то замышляет.
   - Но что вам нужно здесь? - спросила  девушка,  разглядывая  синяки  на
лице Гаспара. - Это не амбулатория. И не смазочно-заправочная  станция,  -
добавила она, поглядев на Зейна Горта, который как раз в  этот  момент  со
скрипом повернулся к книжным полкам.
   -  Послушайте,  деточка,  -  сказал  уязвленный  Гаспар.   -   Довольно
пикироваться. Мы и так опаздываем. Где этот карликовый компьютер?
   Гаспар почти всю дорогу говорил заключительную  фразу.  Когда  Флаксмен
впервые упомянул о "мозге", фантазия Гаспара  нарисовала  огромный,  мерно
пульсирующий шар со злобными глазами-блюдцами, светящимися даже в темноте,
который покоился на крохотном, скрюченном тельце, а может быть, и кожистом
мешке с извивающимися щупальцами, - короче говоря, нечто  вроде  чудища  с
Марса (хотя он прекрасно знал, что у настоящих марсиан  мозг  находится  в
грудном сегменте покрытого черной хитиновой  броней  жукообразного  тела).
Затем Гаспару представился розовый мозг, который не то плескался в  сосуде
с прозрачной питательной жидкостью, не то плавал  в  нем,  болтая  тонкими
щупальцами (по-видимому, образ  мозга  со  щупальцами  прочно  врезался  в
человеческое  воображение,  как  кульминация  идеи  о  гигантских  злобных
мыслящих пауках). Но по дороге в Детскую Гаспар решил,  что  все  эти  его
видения в равной степени  нелепы,  и  словом  "мозг"  Флаксмен,  очевидно,
обозначил  какую-то  особую   вычислительную   машину   или   запоминающее
устройство, только небольших размеров, поскольку их можно было "принести".
Ведь на заре возникновения их нередко называли "электронным мозгом".
   Более полувека  ученые  объявляли  это  название  "дешевой  погоней  за
сенсацией", но после того как появились роботы, обладающие  индивидуальным
сознанием, оно было признано и специалистами.  Зейн  Горт,  например,  был
снабжен электрическим мозгом, как и многие другие роботы,  включая  немало
блистательных роботов-ученых,  которые  были  весьма  высокого  мнения  об
электронных умственных способностях.
   Спросив  про  карликового  компьютера,  Гаспар   рассчитывал   получить
подтверждение своей догадки.
   Однако девушка только подняла брови и сказала:
   - Не понимаю, о чем вы говорите.
   - Да нет же, - настаивал Гаспар. - Карликовый компьютер - в просторечии
мозг. Давайте его сюда.
   Пристально посмотрев на Гаспара, девушка объявила:
   - У нас нет никаких компьютеров.
   - Ну, ту машину, которую называют мозгом.
   - У нас нет никаких машин, - ответила девушка.
   - Ну хорошо, хорошо! Пусть будет просто мозг.
   Гаспар произнес это таким тоном, словно речь шла  о  фунте  ветчины,  и
лицо девушки окаменело еще больше.
   - Чей мозг? - ледяным голосом спросила она.
   - Мозг Флаксмена, то есть мозг, который нужен Флаксмену... и Каллингему
тоже. Вам это должно быть известно.
   Пропустив последнюю фразу мимо ушей, девушка спросила:
   - Им обоим нужен один и тот же мозг?
   - Конечно! Давайте его сюда!
   Лед в голосе девушки стал острым и колючим.
   - Значит, на двоих? Нарезать или куском? На белом хлебе или ржаном?
   - Деточка, у меня  нет  времени  выслушивать  тошнотворные  шуточки!  -
заявил Гаспар. - Позовите няню Бишоп. Она в курсе дела.
   Глаза девушки сузились, их синева от этого стала только глубже.
   - Ах, няню Бишоп, - сердито повторила она.
   - Вот именно, - сказал Гаспар, и его осенила внезапная догадка: - Вы  с
ней не в ладах, деточка?
   - Откуда вы знаете?
   - Интуитивно. Хотя тут достаточно простейшей логики: кислая старая дева
не может питать к вам симпатии... Настоящая ведьма, верно?
   Девушка выпрямилась:
   - О, это еще далеко не все, братец! - ответила она. - Подождите  здесь,
я сейчас ее отыщу. И сама уложу мозг в ее сумку.
   - Клянусь святым Норбертом, вот  это  клад!  -  воскликнул  Зейн  Горт,
который, едва  девушка  ушла,  кинулся  к  книжным  полкам.  -  Смотри!  -
воскликнул он, проводя металлическим пальцем по черным корешкам. -  Полное
собрание сочинений Даниэля Цуккерторта!
   - Этот человек мне незнаком, - бодро объявил Гаспар. - Или он робот?
   - Твое невежество меня не удивляет, старая кость,  -  ответил  Зейн.  -
Судя по регистру патентов, Даниэль  Цуккерторт  был  одним  из  величайших
древних специалистов в области роботехники, микромеханики,  каталитической
химии и микрохирургии. И тем не менее его имя почти никому не  известно  -
даже роботам. Недаром у нас нет святого Даниэля. Он  словно  стал  жертвой
заговора молчания. К сожалению,  я  никак  не  мог  выбрать  время,  чтобы
заняться этим вопросом.
   - А почему здесь вдруг оказались труды  Цуккерторта?  -  с  недоумением
спросил Гаспар. - Разве он интересовался оккультными науками?
   -  Круг  интересов  Даниэля  Цуккерторта  был   невероятно   широк,   -
торжественно провозгласил робот.
   - Послушай, старая гайка, -  сказал  Гаспар,  думая  о  своем.  -  Как,
по-твоему, Флаксмен рассчитывает, что этот мозг будет  писать  ему  книги?
Или  будет  еще  как-то  способствовать  их  появлению?  Судя  по  здешней
обстановке,  я  не  удивлюсь,  если  речь  пойдет  о  черной   магии   или
спиритических сеансах. Скажем, через посредство медиума вступить в контакт
с духами умерших авторов...
   Робот щелкнул локтевым суставом, что соответствовало пожатию плечами.
   - Как однажды заметил величайший из ваших сыщиков (кстати, поразительно
похожий на робота!), строить  теории,  не  располагая  фактами,  -  значит
совершать непоправимую ошибку.
   - Величайший из наших сыщиков? - наморщив лоб, спросил Гаспар.
   - Ну Шерлок Холмс! - нетерпеливо сказал Зейн.
   - В первый раз слышу! Он кто - полицейский, частный сыщик или профессор
криминологии? Или он сменил Гувера на посту директора ФБР?





   - Гаспар, - сурово произнес робот, - я могу простить тебе,  что  ты  не
знаешь Цуккерторта, но Шерлок Холмс - величайший  сыщик  всей  детективной
литературы дословомольной эры!..
   - Тогда понятно! - облегченно сказал Гаспар. - Не выношу дословомольных
книг! От них у меня в голове  все  путается.  -  Его  лицо  вытянулось.  -
Знаешь, Зейн, просто не представляю, что я буду делать в свободное  время:
без словомольного романа мне не заснуть! Ведь, кроме этих книг, меня ничто
не берет! Я многие годы прочитывал всю словомольную продукцию.
   - Ну, начни перечитывать старые...
   - Не поможет, Зейн! И потом, ты же знаешь, словомольная книга, если  ее
не запечатать, через месяц начинает чернеть и рассыпаться...
   - В таком случае тебе, пожалуй, придется  расширить  свой  кругозор,  -
сказал робот, отрываясь от толстого тома, который он  перелистывал.  -  Он
ведь у тебя узковат. Например, мы с тобой друзья, но, бьюсь об заклад,  ты
не читал ни одной моей книги, даже из цикла о докторе Вольфраме!
   - Но, Зейн, я же не мог! - возразил Гаспар. - Ведь их издают только  на
катушках, рассчитанных на читающее устройство в корпусе роботов.  Их  даже
на обычном магнитофоне нельзя проиграть.
   - В издательстве есть печатные копии, которые выдают всем  желающим,  -
холодно сообщил робот. - Разумеется, тебе пришлось бы  подучить  роборечь,
но, по мнению некоторых людей, эти усилия окупаются...
   - Э... - Гаспар, не зная, что сказать и как уйти  от  неприятной  темы,
воскликнул: - Куда запропастилась эта  старая  карга?!  Пожалуй,  надо  бы
позвонить Флаксмену.
   Он кивнул на телефон возле книжных полок.
   - Тебя никогда не удивляло, Гаспар,  почему  книги  для  роботов  пишут
живые существа вроде меня, а книги для людей  сочиняют  машины?  -  сказал
Зейн, словно не расслышав, что ему говорил его друг. -  Историк,  пожалуй,
усмотрел  бы  здесь  разницу  между  юной  и  вырождающейся   расой.   Для
постороннего наблюдателя, такого, как я, абсолютно очевидно, что  в  вашем
пристрастии к словопомолу  есть  что-то  болезненное.  Стоит  вам  открыть
смолотую книгу, и вы впадаете в транс, словно от большой  дозы  наркотика.
Тебя не удивляло, почему роботы но  способны  воспринимать  эту  словесную
дробленку?
   - Может быть, она для них слишком тонка! Да и для тебя тоже! -  вспылил
Гаспар, задетый таким пренебрежением к своему любимому чтиву. -  И  вообще
хватит есть меня поедом!
   - Побереги свои артерии, старая мышца! - миролюбиво сказал  Зейн.  -  И
при чем тут  "есть  поедом"?  Каннибализм  -  это,  пожалуй,  единственная
гадость, в которой наши две расы никак не могут обвинить друг друга.
   И он снова уткнулся в книгу.
   Телефон звякнул. Гаспар машинально взял трубку, хотел было положить  ее
обратно и наконец поднес к уху.
   - Говорит Флаксмен! - рявкнуло в трубке. - Где мой мозг? Что  стряслось
с двумя идиотами, которых я вам послал?!
   Пока Гаспар лихорадочно подыскивал  исполненный  достоинства  ответ,  в
трубке внезапно раздалась жуткая какофония воплей  и  грохота.  Затем  эти
звуки оборвались, и через секунду в  трубке  раздался  энергичный  женский
голос, который с типичной интонацией секретарши произнес:
   - "Рокет-Хаус" слушает. У телефона мисс  Джиллиген,  секретарь  мистера
Флаксмена. Кто говорит?
   Но Гаспар хорошо знал этот голос - голос Элоизы Ибсен.
   - Седьмой взвод мстителей за  словомельницы,  -  быстро  импровизировал
Гаспар, говоря хриплым и зловещим шепотом, чтобы замаскировать свой голос.
- Немедленно забаррикадируйте двери! Несколько минут назад о вашем  районе
была замечена известная нигилистка  Элоиза  Ибсен  с  группой  вооруженных
писателей.  Высылаем  вам  на  помощь  летучий  отряд  мстителей,  который
покончит с ними.
   - Отмените отправление отряда, - тотчас  ответил  энергичный  голос.  -
Писательница Ибсен арестована и передана в руки правительства...  Да  ведь
это ты, Гаспар! Про нигилизм я говорила только с тобой!
   Гаспар захохотал хохотом, от которого крови положено стынуть в жилах.
   - Гаспар де ла Нюи мертв! Да погибнут все писатели! - и повесил трубку.
   - Зейн, - окликнул он робота, все еще погруженного  в  книгу.  -  Нужно
немедленно возвращаться в "Рокет-Хаус". Элоиза...
   В это мгновенье в вестибюль осторожно вошла  девушка,  держа  в  каждой
руке по большому пакету.
   - Довольно разговаривать! - скомандовала она. - Помогите мне...
   - Сейчас не до этого! - отрезал Гаспар. - Зейн, да  будешь  ты  слушать
или...
   - Замолчите - крикнула девушка. - Если я из-за вас их уроню, то  я  вам
глотки перережу ржавой пилой!
   - Ну ладно, ладно, - поморщившись, уступил Гаспар. - Только что это  за
штуки?
   "Штуки" представляли  собой  два  больших  разноцветных  пакета.  Один,
четырехугольный, был в обертке с красными и зелеными поперечными полосами,
перевязанной серебряной лентой, другой - овальной формы - был  упакован  в
золотую бумагу с большими лиловыми кружками и  перевязан  широкой  красной
лентой с бантом.
   - Берите вот этот, - приказала девушка. - Осторожнее!  Он  тяжелый,  но
очень хрупкий.
   Взяв пакет, Гаспар взглянул на девушку с возросшим  уважением.  Видимо,
она была гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд, раз  несла  такой
груз в одной руке.
   - Это "мозг", про который говорил Флаксмен? - спросил он.
   Девушка кивнула:
   - Осторожнее, не трясите его!
   - Если он требует такой осторожности в обращении, -  сказал  Гаспар,  -
может быть, не стоит тащить его сейчас в "Рокет-Хаус"?  Какие-то  писатели
учинили там очередное побоище. Я только что узнал об этом по телефону.
   Девушка сдвинула брови, а затем покачала головой.
   - Нет, отправимся немедленно и мозг возьмем с собой. Он  там  наверняка
пригодится. Кроме того, собрать его было нелегко, и я не хочу снова с  ним
возиться. Тем более что я обещала ему взять его с собой.
   Гаспар судорожно сглотнул и пошатнулся.
   - Вы хотите сказать, что эта штука у меня в руках живая?
   -  Но  наклоняйте  его!  И  хватит  глупых  вопросов!  Скажите   своему
металлическому приятелю, чтобы он оторвался от книги и взял второй  пакет.
Это снаряжение для мозга.
   Зейн недоуменно  обернулся,  понял,  что  произошли  какие-то  события,
застыл  на  несколько  секунд,  прослушивая  запись  их  разговора,  затем
торопливо взял красно-зеленый пакет из рук девушки со словами:
   - Извините меня, мисс. Я к вашим услугам.
   - А это еще зачем? - спросил Гаспар.
   "Это"  было  небольшим  револьвером,  который  обнаружился  под  вторым
пакетом.
   - А, понятно! Вы будете нас охранять?
   - Вот именно! -  ядовито  сказала  девушка,  поигрывая  своей  зловещей
игрушкой. - Я буду идти у вас за спиной, мистер, и, если  вы  уроните  это
пасхальное яичко, - возможно, потому, что кто-нибудь начнет перерезать вам
глотку, - я выстрелю вам в затылок, прямо в мозжечок, Не тревожьтесь,  это
будет абсолютно безболезненно.
   - Ну, хорошо, хорошо,  -  раздраженно  ответил  Гаспар,  направляясь  к
выходу. - А где же няня Бишоп?
   - А это, - сказала  девушка,  -  вы  можете  вывести  путем  логических
построений,  пока  будете  идти  да  поглядывать   под   ноги,   чтоб   не
поскользнуться на какой-нибудь банановой корке.





   Веревка была изобретена в незапамятной древности,  но  и  по  сей  день
остается полезнейшим предметом. И теперь  партнеры  Флаксмен  и  Каллингем
восседали  за  своим  двойным  письменным  столом,   живописно   опутанные
веревками. В кабинете  царил  полнейший  хаос,  повсюду  виднелись  клочки
документов, разорванные папки и хлопья пены из огнетушителей.
   Гаспар, остановившись на  пороге,  ограничился  тем,  что  обвел  сцену
разгрома растерянным взглядом и осторожно переложил из одной ноющей руки в
другую свой драгоценный груз, который казался теперь свинцовым. По  дороге
сюда он проникся твердым убеждением, что  его  единственное  назначение  в
жизни - оберегать это яйцо, обернутое в золотую и лиловую бумагу.  Правда,
девушка его еще не пристрелила, но, когда он чуть-чуть споткнулся, лучевой
выстрел тотчас расплавил асфальт возле его ног.
   Каллингем, на бледных  щеках  которого  багровело  десятка  два  пятен,
улыбался узкогубой  терпеливой  улыбкой  мученика.  Флаксмен  тоже  хранил
молчание, но, по-видимому, лишь потому, что  мисс  Румянчик,  стоя  позади
него, решительно зажимала ему рот тыльной стороной своей розовой клешни.
   Стройная роботесса медовым голоском декламировала:
   - Пусть небо  обречет  на  вечные  мучения  этих  дурно  пахнущих  бяк!
Многоточие,  многоточие  и  еще  раз  многоточие!  Не  правда  ли,  мистер
Флаксмен, так звучит гораздо лучше и - в той мере,  в  какой  мне  удалось
перефразировать ваши эпитеты, - гораздо выразительнее!
   Няня Бишоп спрятала свой грозный пистолет в складках юбки, извлекла  из
кармана маленькие кусачки и принялась освобождать  Флаксмена  от  его  уз.
Зейн Горт, бережно опустив свой красно-зеленый пакет на  пол,  отвел  мисс
Румянчик в сторону, говоря:
   - Вы должны извинить эту измученную роботессу, мистер Флаксмен. Она  не
собиралась лишать  вас  свободы  речи.  Но  в  нас,  металлических  людях,
чувства, связанные  с  выполнением  наших  основных  функций,  чрезвычайно
сильны. А ведь она - редактор, следящий  за  чистотой  языка.  Электронные
бури, сотрясавшие ее организм, еще  более  обострили  в  ней  и  без  того
высокую  восприимчивость.  Успокойтесь,  мисс  Румянчик,  я  не  собираюсь
открывать ваши заслонки или касаться розеток.
   - Гаспар! Что это еще за дурацкие мстители? - воскликнул Флаксмен, едва
его рот освободился от редакторской опеки. -  Эта  ведьма  Ибсен  чуть  не
приказала своим прихвостням прикончить меня, когда я не смог объяснить ей,
кто они такие.
   - Мстителей я придумал на месте, - объяснил Гаспар, - чтобы напугать ее
хорошенько. Нечто вроде издательской мафии.
   - Фантазия писателю не положена! - рявкнул  Флаксмен.  -  Нас  едва  не
прикончили из-за тебя! Ее приятели в  полосатых  фуфайках  выглядели,  как
нераскаявшиеся каторжники, и вели себя соответственно!
   - А Гомер Дос-Пассос? - спросил Гаспар.
   - Он был с ними, но вел себя как-то странно. Когда Ибсен собралась  нас
пытать, он совсем скис, хотя помогал вязать нас с большой охотой и  громил
кабинет весьма усердно. К счастью, я не держу  в  конторе  никаких  важных
материалов!
   - А вы бы подхватили мою идею с мстителями, - заметил Гаспар.  -  Чтобы
они совсем перетрусили!
   - Кто - они? Они чуть-чуть не отправили меня на тот  свет.  Послушайте,
де ла Нюи, Ибсен утверждает, что вы  в  течение  многих  лет  были  тайным
осведомителем на службе  у  издателей.  Меня  не  интересует,  почему  вам
взбрело в голову хвастать ей, что вы шпик, но...
   - Я не хвастал! Я никогда...
   - Не трясите яйцо! - раздался свирепый голос няни Бишоп.
   - ...но имейте в виду, оплачивать воображаемый шпионаж никто не будет!
   - Послушайте, Флаксмен, мне и в голову не приходило...
   - Не трясите  яйцо,  сколько  раз  вам  повторять!  Дайте-ка  его  мне,
бестолочь!
   - Пожалуйста! - огрызнулся Гаспар. - А что было  нужно  Элоизе,  мистер
Флаксмен?
   - Она ворвалась сюда, вопя, что мы придумали способ выпускать книги без
помощи словомельниц, но, поговорив с вами по телефону, она  уже  ничем  не
интересовалась, кроме мстителей. Будьте так добры, Гаспар, не  выдумывайте
больше никаких мафий. Это слишком опасно. Ваша Ибсен совсем  уж  собралась
подвергнуть меня допросу с пристрастием, но, к счастью, ее внимание отвлек
Калли.
   Гаспар повернулся  к  Каллингему,  который  растирал  свои  только  что
освобожденные конечности.
   - Так Элоиза и вам задала жару?
   Каллингем кивнул, недоуменно хмурясь.
   - Она вела себя как-то странно, - сказал он. - Смерила меня взглядом  и
надавала мне пощечин.
   Гаспар покачал головой.
   - Скверный признак! - заметил он.
   - Почему? Было не больно. Можно даже сказать, что она просто  потрепала
меня по щекам.
   - Это-то и плохо! - мрачно покачал головой Гаспар. - Значит, она  имеет
на вас виды.
   Каллингем побледнел.
   - Флакси,  -  обратился  он  к  своему  партнеру,  который  говорил  по
телефону, - необходимо  привести  электрозамок  в  порядок,  и  как  можно
скорей! Знаете, Гаспар, идея издательской мафии начинает мне нравиться.
   - Во всяком случае, - с гордостью заявил Гаспар, - моя выдумка обратила
Элоизу и Гомера в бегство. Насколько я понимаю,  они  поспешили  в  панике
скрыться.
   - Ничего подобного,  -  сообщил  ему  Каллингем,  -  их  спугнула  мисс
Румянчик. Она вошла, увидела Гомера, кинулась в коридор и через  мгновение
вернулась с большим огнетушителем. Тут Элоиза и ее банда кинулись наутек.
   - Может быть,  достаточно  воспоминаний?  -  осведомилась  няня  Бишоп,
которая, расчистив место на письменном столе, развертывала пакеты.  -  Мне
нужна помощь.
   - А не попросить ли  нам  мисс  Румянчик?  -  отозвался  Зейн  Горт  из
дальнего угла, где он  шептался  с  розовой  роботессой,  которая  чопорно
отказалась подключиться к его корпусу. - Ей было бы полезно отвлечься.
   - Вот уж не думала, что мне придется заниматься роботерапией, - сказала
няня Бишоп. - Во всяком случае от нее будет гораздо больше толку,  чем  от
вас,  органических  и  неорганических  самодовольных  бездельников.  Брось
своего жестяного пустозвона, Розочка, и иди сюда. Тут нужна женская рука!
   - С удовольствием! - объявила роботесса. - С тех  пор  как  я  сошла  с
конвейера,  я  успела  узнать,  что  существа  одного  со  мной  пола,   и
электронные, и из плоти и крови, мне гораздо ближе роботов-пустозвонов или
мужчин двойной закалки.





   Флаксмен положил телефонную трубку  и  повернулся  к  Гаспару  и  Зейну
Горту.
   - Няня Бишоп ввела вас, ребята, в курс дела? - спросил  издатель.  -  Я
имею в виду наш великий план Детской и все прочее.
   Они отрицательно покачали головами.
   - И правильно! Это в ее  обязанности  не  входило.  -  Он  откинулся  в
кресле, начал стирать пену с рукава,  но  тут  же  передумал  и  задумчиво
сказал: - Лет сто назад, в конце XX века, жил гениальный хирург,  а  также
виртуоз в  области  микроэлектроники  по  имени  Даниэль  Цуккерторт.  Вы,
конечно, о нем даже не слышали?
   Гаспар открыл было рот, однако промолчал и посмотрел на Зейна,  который
также не стал ничего говорить  -  возможно,  вспомнив  шпильку  по  адресу
роботов-пустозвонов.
   - Так вот, - продолжал Флаксмен, - этот  Цуккерторт  творил  с  помощью
микроскальпелей настоящие  чудеса.  Он  создал  какую-то  особую  методику
соединения нервных волокон с металлом и достиг результатов, которых никому
другому не удалось повторить, работая с высшими животными. Разумеется, как
все гении  его  калибра,  Цукки  был  чудаком.  Он  вознамерился  подарить
бессмертие  лучшим  человеческим  умам  и,  полностью  изолировав  их   от
соблазнов внешнего мира,  открыть  перед  ними  путь  к  достижению  высот
мифически-абстрактного знания. Для этого он разработал  способ  сохранения
полностью  функционирующего  человеческого  мозга   внутри   стационарного
металлического футляра. Нервы органов речи, зрения и слуха он  сращивал  с
соответствующими   входными   и   выходными   контактами.   Шедевром   его
технического гения было  искусственное,  работающее  на  изотопах  сердце,
которое обеспечивало циркуляцию  крови  и  снабжение  ее  кислородом.  Это
сердце-мотор помещалось  в  большой  полости,  как  Цукки  назвал  верхний
широкий свод металлического футляра, и требовало замены изотопного топлива
всего раз в год. Ежедневная смена малой вывинчивающейся полости  позволяла
снабжать мозг дополнительными питательными веществами и освобождать его от
продуктов распада. Миниатюрный насосик - подлинный триумф микроэлектроники
- подавал в мозг необходимые гормоны и  другие  раздражители,  что  мешало
мозгу погружаться в тупую спячку. Короче говоря, Цукки достиг своей  цели:
бессмертие лучшим умам было обеспечено.
   Флаксмен внушительно поднял палец и помолчал, давая им время  освоиться
с этой мыслью.
   - Однако, - продолжал он после паузы, - у Цукки был свой взгляд на  то,
какие умы считать лучшими. Ученых он не ставил ни во что, так как все  они
уступали ему, а о себе он был не особенно высокого мнения. Государственных
мужей он презирал, как и светил церкви. Однако  слово  "художник"  внушало
Цукки благоговейный  трепет,  так  как  он  был  человеком  с  чрезвычайно
прямолинейным складом ума и не обладал  ни  малейшим  воображением,  если,
конечно, исключить его специальность. Художественное творчество  -  умение
манипулировать красками, звуками, а главное словами - он до  самой  смерти
считал  величайшим  чудом.   Таким   образом,   Цукки   задумал   подарить
консервированное   бессмертие   творческим   личностям    -    художникам,
скульпторам,  композиторам,  но  в  первую  очередь  писателям.  Последнее
явилось весьма своевременной идеей по двум причинам:  во-первых,  как  раз
появились словомельницы и  настоящие  писатели  оказались  без  работы,  а
во-вторых, пожалуй, только писатели могли оказаться настолько  полоумными,
что согласились бы на предложение Цукки. Но как бы  то  ни  было,  к  тому
времени, когда сообщение о его работе просочилось в  прессу,  у  него  уже
было  законсервировано  тридцать  мозгов,  причем  все  они   принадлежали
писателям, переговоры с которыми он сумел сохранить в полной тайне. Как вы
можете   представить,   разразился   невероятный   скандал.    Духовенство
утверждало, что  Цукки  кощунственно  лишил  смертных  надежды  на  вечное
блаженство, дамы из Общества защиты животных негодовали на столь  жестокое
обращение с  маленькими  миленькими  мозгами,  а  юристы  утверждали,  что
появление "яйцеглавов" потребует пересмотра чуть ли не всего существующего
гражданского законодательства. Однако предъявить Цукки какое-то конкретное
обвинение было нелегко: в его распоряжении имелись нотариально  заверенные
разрешения на операцию тех, кого он оперировал, и все яйцеглавы, когда  их
допрашивали, полностью поддерживали Цукки. К тому  же  все  свое  огромное
состояние он отдал в распоряжение фонда, который назвал "Мозговым Трестом"
- фонд этот должен был обеспечивать яйцеглавов  необходимым  уходом,  пока
они будут в нем нуждаться. Затем  в  самый  разгар  скандала  Цукки  умер,
положив конец всей истории. И смерть он себе выбрал вполне его достойную -
подвергся разработанной им операции "психосоматического развода",  как  он
ее называл. У Цукки был ассистент - настоящий кудесник. Он трижды  успешно
сделал  эту  операцию,  причем  в  последний  раз  Цукки  при  ней  только
присутствовал. После этого Цукки и решил  оперироваться  сам.  И  умер  на
операционном столе. Его гениальный ассистент уничтожил все его записи, все
аппараты и инструменты и покончил с собой.
   Едва  Флаксмен  неторопливо  произнес   эти   слова,   рассчитывая   на
максимальный эффект, которого и достиг, как вдруг  дверь  кабинета  начала
медленно, с легким скрипом открываться.
   Флаксмен судорожно подпрыгнул. Остальные с дрожью обернулись.
   В дверях стоял сгорбленный старик в лоснящемся саржевом комбинезоне. На
седые всклокоченные лохмы  была  нахлобучена  засаленная  фуражка,  из-под
которой торчали мочки ушей с пучками жестких волос.
   Гаспар сразу же узнал старика. Это был Джо Вахтер, хотя  и  выглядевший
необыкновенно бодрым - оба его глаза были наполовину открыты.
   В левой руке он держал веник и совок для мусора, а в правой  -  большой
черный пистолет.
   - Прибыл на  дежурство,  мистер  Флаксмен,  -  заявил  он,  почтительно
поднеся пистолет к правому виску. - Готов приступить к уборке. Да оно и не
помешает, как погляжу. Здравствуйте все, с кем не виделся.
   - Вы не могли бы привести в порядок электрозамок? - холодно осведомился
Каллингем.
   - Нет. Только он вам и ни к чему, - бодро сообщил старик.  -  В  случае
чего можете рассчитывать на меня и на мой верный скунсовый пистолет.
   - Скунсовый  пистолет?  -  Няня  Бишоп  недоверчиво  усмехнулась.  -  А
барсуков он уже не берет?
   - Тут такое дело,  сударыня.  Он  пуляет  шариками,  начиненными  таким
запашком, какого не вынесет ни человек, ни зверь. Тот, в кого угодит такой
шарик, сразу же скидывает всю одежду и бежит мыться. А то можно  поставить
на непрерывный огонь. Тут уж любая толпа разбежится.
   - Верю, верю, - поспешно согласился Флаксмен. - Но скажите, Джо,  когда
вы стреляете, что происходит с... с игроками вашей команды?
   Джо Вахтер хитро улыбнулся.
   - В том-то и штука! Потому-то лучше моего верного скунсового  пистолета
оружия не найти. У меня носовой нерв поврежден, и  я  никаких  запахов  не
чувствую!





   Джо  Вахтер  неторопливо  принялся  за  уборку,  предварительно  дважды
заверив Флаксмена, что его верный скунсовый пистолет надежно поставлен  на
предохранитель.
   Мисс Румянчик наращивала провод под руководством  няни  Бишоп,  которая
восхищалась ее ногтями -  такие  изящные  и  так  удобно  заменяют  мощные
кусачки.
   Флаксмен,   решительно   отведя   взгляд   от   двери   с   испорченным
электрозамком, продолжал свое повествование.
   - После смерти Цукки и его  ассистента  возник  вопрос,  что  делать  с
тридцатью яйцеглавами. И тут на сцене появляется  еще  одна  замечательная
фигура  -  Хобарт  Флаксмен,  мой   прадед   и   основатель   издательства
"Рокет-Хаус". Он был близким другом Цуккерторта, поддерживал его  деньгами
и советами, и Цукки назначил его директором "Мозгового Треста". Теперь  он
заявил о своих правах и указал, что яйцеглавы должны быть переданы под его
опеку. Так и сделали. "Мозговой Трест" был переименован в "Мудрость Веков"
и про него постепенно забыли. Однако преемники старого Хобарта  продолжали
начатое им дело. Яйцеглавы  были  окружены  самым  внимательным  уходом  и
каждый день получали сведения обо всем, что происходило в  мире,  а  также
любые другие, какие могли их заинтересовать.
   Флаксмен вдруг широко улыбнулся, а потом многозначительно произнес:
   - И вот теперь нет больше не только писателей, но и  словомельниц,  так
что  последнее  слово  остается  за  тридцатью  яйцеглавами.   Вы   только
подумайте! Тридцать настоящих писателей, у которых было почти  двести  лет
для накопления материала, для творческого роста и которые  могут  работать
двадцать четыре часа в сутки! Ну как, няня Бишоп, мы готовы?
   - Мы уже десять минут как готовы! - отозвалась она.
   Гаспар и Зейн Горт посмотрели на стол. В дальнем его конце, опираясь на
черный воротничок, стояло большое дымчатое серебристое  яйцо.  Рядом  были
разложены его "глаза", "рот" и "уши",  но  они  еще  не  были  включены  в
соответствующие розетки.
   Флаксмен удовлетворенно потер руки.
   - Погодите! -  остановил  он  няню  Бишоп,  которая  протянула  руку  к
проводу, соединенному с глазом. - Я хочу представить его по всем правилам.
Как его зовут?
   - Не знаю.
   - Как так - не знаете? - ошеломленно спросил Флаксмен.
   - Вы же сказали, чтобы я принесла любой мозг.
   - Я уверен, что мистер Флаксмен вовсе не хотел сказать  что-то  обидное
по адресу ваших подопечных, няня Бишоп, - мягко перебил  ее  Каллингем.  -
Говоря "любой мозг", он имел в виду только, что они все в  равной  степени
одаренные художники. А потому скажите нам, как мы  должны  называть  этого
яйцеглава?
   - А! - воскликнула няня Бишоп. - Седьмой. Номер седьмой!
   - Но нам нужно знать имя, - возразил Флаксмен. - А не номера,  которыми
вы пользуетесь у себя в Детской - что, замечу между  прочим,  мне  кажется
весьма  бесчеловечным.  Я  искренне  надеюсь,  что  персонал  Детской   не
обращается  с  яйцеглавами,  как  с  машинами,  -  это  могло  бы  пагубно
отразиться на их творческих способностях, внушить им мысль, что они  всего
только компьютеры.
   Няня Бишоп задумалась.
   - Иногда я называю его Ржавчиком, - сказала она наконец. - У  него  под
воротничком есть желтоватое пятнышко. Я хотела принести  Полпинты,  потому
что он самый легкий, но Полпинты начал  возражать,  и  когда  вы  прислали
мистера Ню-Ню, я выбрала Ржавчика.
   - Я имею в виду его настоящее имя, - сказал мистер Флаксмен,  с  трудом
сдерживаясь. - Нельзя же представлять  великого  литературного  гения  его
будущим издателям как просто Ржавчика.
   - А-а, - она на мгновение заколебалась, а затем решительно объявила:  -
Боюсь, я тут ничем вам помочь не могу.  И  самим  вам  этого  выяснить  не
удастся, даже если вы обшарите всю Детскую и просмотрите все записи, какие
только у вас имеются.
   - Ч-Т-О?!!
   - Около года назад, - объяснила няня Бишоп,  -  яйцеглавы  по  каким-то
своим причинам решили, что хотят навсегда остаться анонимами. И  заставили
меня уничтожить все документы, где  имелись  их  имена,  а  также  спилить
напильником надписи, выгравированные на каждом футляре. Даже  если  у  вас
есть  какие-нибудь  списки,  вам  не  удастся  установить,  кому  из   них
принадлежит какое имя.
   - И у вас хватает дерзости  спокойно  заявить  мне,  что  вы  совершили
этот... этот акт  бессмысленного  уничтожения,  не  получив  на  то  моего
разрешения?
   - Год назад "Мудрость Веков" вас нисколько не  интересовала,  -  гневно
возразила няня Бишоп. - Ровно год назад, мистер Флаксмен, я позвонила  вам
и начала рассказывать об этом, но вы сказали, чтобы я не надоедала вам  со
всякими  древними  ископаемыми  -  пусть  яйцеглавы  делают  все,  что  им
заблагорассудится. Вы сказали -  и  я  цитирую  вас  дословно:  "Если  эти
хвастуны в жестянках, эти консервированные кошмары вздумали  завербоваться
в Иностранный легион в качестве штабных компьютеров или, привязав к  своим
хвостам ракеты, унеслись в космическое пространство, я заранее согласен".





   Глаза Флаксмена слегка остекленели - то ли при мысли о  шутке,  которую
сыграли с ним тридцать безымянных писателей,  когда  писатели  были  всего
лишь стереокартинкой на книжной обложке, то  ли  потому,  что  он  объявил
консервированными кошмарами  такую  коммерческую  ценность,  как  тридцать
литературных гениев, способных к самостоятельному творчеству.
   Тут снова вмешался Каллингем.
   - Проблемой анонимности мы сможем заняться и  потом,  -  сказал  он.  -
Возможно, яйцеглавы сами изменят свое решение, когда узнают, что  их  ждет
новая литературная слава. И даже если  они  все-таки  предпочтут  остаться
анонимными, достаточно будет ставить на титуле их книг "Мозг номер один  и
Г.К.Каллингем", "Мозг номер семь и Г.К.Каллингем" и так далее.
   - Ого! - почти с благоговением воскликнул Гаспар, а Зейн  Горт  заметил
вполголоса:
   - Только не слишком ли однообразно?
   Каллингем  улыбнулся   своей   мученической   улыбкой,   но   Флаксмен,
побагровев, поспешил на его защиту.
   - Довольно! Мой друг Калли программировал словомельницы "Рокет-Хаус"  в
течение десяти лет, и ему  давно  пора  получить  литературное  признание!
Писатели больше века крадут славу у программистов, как раньше крали  славу
у редакторов! Даже дутый писателишка с пустой головой и робот  со  швейной
машиной  вместо  мозга  могли  бы  понять,  что  яйцеглавов  нужно   будет
программировать, редактировать, тренировать - называйте  как  хотите  -  и
сделать это способен только Калли!
   - Извините меня, - перебила его няня  Бишоп,  -  но  Ржавчик  не  может
больше ждать, и я сейчас его включу.
   - О, мы готовы, - мягко сказал Каллингем, а Флаксмен,  вытирая  пот  со
лба, добавил с сомнением:
   - Да, пожалуй.
   Няня Бишоп жестом пригласила их всех встать у  того  конца  стола,  где
сидел Флаксмен, и повернула телевизионную камеру в их сторону.  Когда  она
вставила штепсель в верхнюю правую розетку серебряного яйца, раздался  еле
слышный щелчок, и Гаспара вдруг пробрала  дрожь.  Ему  почудилось,  что  в
телевизионном глазу что-то появилось - какой-то красноватый отблеск.  Няня
Бишоп включила микрофон в левую верхнюю розетку, и Гаспар затаил  дыхание,
о чем догадался только несколько секунд  спустя,  когда  сделал  невольный
шумный выдох.
   - Ну же! - сказал Флаксмен, тоже тяжело вздохнув.  -  Включите  динамик
мистера... э... мистера Ржавчика.  А  то  по  мне  мурашки  бегают.  -  Он
спохватился  и  виновато  улыбнулся  в  сторону  телевизионной  камеры.  -
Извините, старина!
   - Но это может быть и мисс и миссис Ржавчик!  -  напомнила  девушка.  -
Ведь среди этих тридцати было и несколько женщин. А динамик я включу после
того, как вы изложите ему свое предложение. Поверьте, так будет лучше.
   - Он знал, что вы принесете его сюда?
   - Да, я ему сказала.
   Флаксмен расправил плечи, посмотрел  в  телевизионный  глаз,  судорожно
сглотнул и жалобно оглянулся на Каллингема.
   - Здрав-ствуй-те, Ржавчик, -  заговорил  тот  размеренно  и  монотонно,
словно  подражая  машине  или  что-то  ей  втолковывая.   -   Меня   зовут
Г.К.Каллингем, я совладелец издательства  "Рокет-Хаус"  и  партнер  Квинта
Горация Флаксмена, который в настоящее время опекает  "Мудрость  Веков"  и
которого вы видите здесь рядом со мной.
   Затем Каллингем  вкрадчивым  тоном  изложил  положение,  создавшееся  в
издательском мире, и осведомился, не пожелают ли яйцеглавы вновь приняться
за литературное творчество.  Вопрос  об  анонимности  он  искусно  обошел,
проблемы программирования коснулся лишь слегка (обычное  сотрудничество  с
редактором, сказал он), указал  на  заманчивые  возможности  использования
гонораров  и  в  заключение  произнес  несколько  красноречивых   фраз   о
преемственности литературы и общности писательских  усилий  на  протяжении
веков.
   - Мне кажется, это все, Флакси?
   Его друг лишь кивнул.
   Няня Бишоп включила динамик в розетку.
   Довольно долго в комнате царила полная  тишина,  а  потом  Флаксмен  не
выдержал и спросил хриплым голосом:
   - В чем дело, няня Бишоп? Уж не  умер  ли  он  в  своей  скорлупе?  Или
динамик не работает?
   - Работа, работа, работа, работа! - тотчас сказало яйцо. - Только  этим
я и занимаюсь. Думаю, думаю, думаю, думаю. Увы, увы, увы!
   - Это кодовое обозначение вздоха, - объяснила няня Бишоп. - У них  есть
динамики, с помощью которых они могут воспроизводить какие угодно звуки  и
даже петь, но их я включаю только по воскресеньям и по праздничным дням.
   Снова наступила неловкая тишина, затем яйцеглав затараторил:
   - Ваше предложение, господа Флаксмен  и  Каллингем,  для  нас  огромная
честь, невероятная честь, но  принять  его  мы  не  можем.  Мы  пробыли  в
изоляции слишком долго и не способны ни рекомендовать вам развлечения,  ни
тем более поставлять их.  Нас  тридцать,  обремененных  своими  маленькими
занятиями и любимыми делами. Нам этого достаточно. Я говорю от имени  всех
моих двадцати девяти  братьев  и  сестер,  так  как  в  течение  последних
семидесяти пяти лет у нас не было  расхождений  по  подобным  вопросам,  а
потому я от всей души благодарю вас, господа Каллингем и Флаксмен,  да-да,
от всей души, однако наш ответ - нет. Нет, нет, нет и нет.
   Голос, доносившийся из динамика, был абсолютно монотонен, и нельзя было
понять, насколько это смирение серьезно. Тем не менее разговорчивость яйца
рассеяла смущение Флаксмена, и он принялся вместе с Каллингемом улещивать,
убеждать и умолять яйцеглава, а Зейн Горт время от времени  подкреплял  их
доводы изящными логическими подробностями.
   Гаспар, который молча маневрировал так, чтобы оказаться поближе к  няне
Бишоп, очутившись возле робота, шепнул:
   - Действуй, Зейн. А я-то  думал,  что  ты  сочтешь  Ржавчика  уродом  -
нероботом, как ты выражаешься. Ведь  если  на  то  пошло,  он  всего  лить
стационарная думающая машина. Вроде словомельницы.
   Робот задумался.
   - Нет, - шепнул он в ответ, - он настолько мал, что  не  может  внушить
мне подобное  чувство.  Для  этого  он  слишком...  слишком  уютный,  если
прибегнуть к вашему выражению. К тому же он наделен сознанием, которого  у
словомельниц никогда не было. Нет, он не неробот, он - аробот. Он -  такой
же человек, как и ты.  Правда,  в  оболочке,  но  это  не  имеет  никакого
значения - ведь и ты тоже скрыт в оболочке из кожи.
   - Да, но у меня есть отверстия для глаз, - заметил Гаспар.
   - У Ржавчика они тоже есть.
   Флаксмен бросил на них свирепый взгляд и приложил палец к губам.
   К этому времени Каллингем уже несколько раз  повторил,  что  яйцеглавам
нечего опасаться, что создаваемые ими произведения  окажутся  далекими  от
жизни - это он, как директор издательства, берет на себя.  Флаксмен  же  с
противной слащавостью расписывал, какое  благодеяние  совершат  яйцеглавы,
когда поделятся накопленной за неисчислимые тысячелетия  (его  собственные
слова)  мудростью  с  отягченными  телами   короткожителями.   Разумеется,
мудрость эту лучше всего будет воплотить  в  остросюжетные,  увлекательные
повести. Ржавчик время от времени  вновь  коротко  излагал  свою  позицию,
выдвигал новью аргументы, уклонялся от возражений, но не  отступал  ни  на
шаг. Во время своего медленного дрейфа по направлению к няне Бишоп  Гаспар
поравнялся  с  Джо  Вахтером,  который,  нацепив  кусочек  пены  на  конец
карандаша, сыпал на  него  клочки  бумаги,  чтобы  он  не  прилип  ко  дну
мусорного совка. И тут Гаспару пришло в голову, что Флаксмен, и  Каллингем
вовсе не те цепкие, хитрые и ловкие дельцы, какими они старались казаться.
Их  ни   с   чем   не   сообразный   план   получить   от   двухсотлетнего
законсервированного мозга произведения,  которые  увлекли  бы  современных
читателей, выдавал в них безответственных мечтателей, возводящих воздушные
замки на песке.
   Но,  спросил  себя  Гаспар,  если  уж  издатели  способны  на  подобные
фантазии,  какими  же  фантазерами  были  прежние  писатели?   Эта   мысль
ошеломляла, точно открытие, что твоим прапрадедом был Джек-Потрошитель.





   Из этой задумчивости Гаспара  вывело  невероятное  заявление  Ржавчика.
Яйцеглав за два века своего  существования  не  прочел  ни  единой  книги,
смолотой на словомельнице!
   Первой реакцией Флаксмена был ужас, словно Ржавчик объявлял,  будто  им
постоянно недодают кислорода, что превратило их в кретинов. Издатель, хотя
и был готов признать, что в прошлом не уделял достаточного внимания  своим
подопечным в "Мудрости Веков", тем не менее  обвинил  персонал  Детской  в
злостном лишении яйцеглавов самой элементарной литературной диеты.
   Однако  няня  Бишоп  с  горячностью  указала,  что  правило   "НИКАКОГО
СЛОВОПОМОЛА" было установлено самим Даниэлем  Цуккертортом  при  основании
Детской и мистеру Флаксмену  следовало  бы  об  этом  знать.  Изобретатель
настаивал  на  том,   что   яйцеглавы   должны   получать   самое   лучшее
интеллектуальное  и  художественное   питание,   а   чтиво,   производимое
словомельницами, он объявил вреднейшей примесью. И это правило соблюдалось
очень строго, хотя в прошлом какая-нибудь безответственная  няня  и  могла
тайком подсунуть в рацион две-три свежесмолотые книги.
   Ржавчик подтвердил  ее  слова  и  напомнил  Флаксмену,  что  Цуккерторт
остановил свой выбор на нем и его товарищах именно потому,  что  они  были
преданы высокому искусству и философии,  а  к  науке  и  особенно  технике
питали глубочайшее отвращение. Разумеется, иногда  продукция  словомельниц
вызывала у них некоторый интерес чисто умозрительного  свойства,  но  этот
интерес никогда не  был  большим,  и  правило  "НИКАКОГО  СЛОВОПОМОЛА"  не
причиняло им ни малейших неудобств.
   Тут Гаспар добрался наконец  до  няни  Бишоп,  которая,  когда  Ржавчик
разговорился, отошла в дальний угол кабинета. Там можно было шептаться, не
мешая остальным, и к большому удовольствию Гаспара няня Бишоп как будто не
имела ничего против его общества.
   Гаспар не скрывал от себя, что эта очаровательная, хотя  и  склонная  к
язвительности девушка вызывает  в  нем  самые  теплые  чувства,  а  потому
попробовал расположить ее к себе, выразив глубокое - отчасти  искреннее  -
сочувствие к положению, в которое  поставил  ее  подопечных  нелепый  план
издателей.  Он  довольно  долго  и,  как  ему  казалось,   не   бесполезно
распространялся о  возвышенном  уединении  яйцеглавов,  об  их  утонченной
этике, о филистерской пошлости и о литературных претензиях  Каллингема,  в
частности.
   - По-моему, это  гнусность  -  подвергать  их  подобному  испытанию,  -
закончил он.
   Няня Бишоп смерила его холодным взглядом.
   -  Вы  так  думаете?  -  прошептала  она.  -  Ну,  а  я   придерживаюсь
противоположного мнения. По-моему, это прекрасный план, и  Ржавчик  просто
дурак, если не видит этого. Им давно нужно было бы  найти  себе  настоящее
занятие, вернуться в мир, заработать  синяки  и  ссадины!  Им  это  просто
необходимо! Если хотите знать,  так  издатели  ведут  себя  как  настоящие
джентльмены. Особенно мистер Каллингем,  который  оказался  гораздо  более
приятным человеком, чем я  думала.  Знаете,  мистер  Ню-Ню,  мне  начинает
казаться, что вы действительно писатель. Во всяком случае, говорите вы как
писатель. Возвышенное уединение, подумать только! Так вас и тянет в  башню
из слоновой кости.
   Гаспар обиделся.
   - Если вы считаете этот план блестящим, - заявил он, - так почему вы не
сказали об этом Ржавчику? Вас-то он, наверное, послушается!
   Девушка снизошла до еще одного насмешливою взгляда.
   - Ну и ну! Не только великий писатель, но и великий психолог! Значит, я
должна перейти на их сторону, когда Ржавчик и так один  против  всех?  Нет
уж, увольте.
   - Нам следует все это обсудить подробнее,  -  сказал  Гаспар.  -  Может
быть, поужинаем вместе? То есть если вам разрешено отлучаться из Детской.
   - Хорошо, - согласилась няня Бишоп. - Конечно,  если  дело  ограничится
только ужином и разговором.
   - Чем же еще? - недоуменно пожал плечами  Гаспар,  мысленно  поздравляя
себя с успехом.
   В этот момент серебряное яйцо перебило Флаксмена,  который  с  чувством
говорил о долге яйцеглавов перед человечеством.
   - Погодите, погодите, погодите, дайте мне сказать!
   Флаксмен покорно умолк.
   - Пожалуйста, дайте мне договорить до  конца,  -  донесся  из  динамика
металлический голос. - Я долго и терпеливо слушал  вас,  но  пришло  время
сказать правду. Мы  существуем  в  совершенно  разных  мирах.  В  рассказе
великого русского писателя некий человек на пари согласился  прожить  пять
лет в одиночном заключении.  В  течение  первых  трех  лет  он  без  конца
требовал все новых и новых книг, в течение четвертого года он читал только
Евангелие, а на пятом перестал читать совсем.  Мы  находимся  в  таком  же
положении, как он, только тысячекратно усиленном. И мы страдаем  от  этого
одиночества  и  время  от  времени  вспоминаем  -  причем   без   малейшей
признательности - того, кто соблазнил нас этой судьбой, а  заодно  и  мир,
который отрекся от нас и продолжает идти дальше своим  извилистым  трудным
путем, пока мы пребываем в нашей вечной ночи.
   Вот почему я снова отвечаю вам "нет". Выключите  меня,  няня  Бишоп,  и
отнесите обратно.





   Жизнь имеет обыкновение  усыплять  нашу  бдительность,  чтобы  внезапно
разинуть на нас тигриную пасть или раздавить как мух.  Приемная  "Мудрости
Веков" казалась самым тихим и спокойным местом в мире, местом,  где  время
давно остановилось, однако, когда  Гаспар  вечером  зашел  туда  за  няней
Бишоп, из внутренней двери внезапно появился всклокоченный старец, который
взмахнул  длинным  посохом  из  черного  дерева   с   двумя   поразительно
реалистичными змеями и изрек:
   - Изыди, мерзкий репортер! Осирисом, Сетом и Ра заклинаю  тебя!  Изыди,
кому говорят!
   Старец был точной конной Джо Вахтера, включая даже пучки седых волос на
ушных мочках. Однако он не горбился,  обладал  очень  длинной  белоснежной
бородой и так широко раскрывал глаза, что были видны налитые кровью белки.
   При  каждом  его  вопле  по  воздуху   прокатывалась   смрадная   волна
застарелого перегара.
   Гаспар, пораженный  сходством  таинственного  старца  с  Джо  Вахтером,
собрался было дернуть его за бороду, чтобы проверить, не накладная ли она,
и, опасливо косясь на посох, уже протянул руку, как вдруг за спиной старца
показалась няня Бишоп.
   - Назад, Зангвелл, - поспешно скомандовала она, сморщив нос.  -  Мистер
Ню-Ню вовсе не репортер, папаша, теперь вся  газетная  работа  выполняется
роботами. Их-то вы и остерегайтесь. Осторожнее! Не сломайте свой  кадуцей.
Сами же говорили мне, что это музейная редкость. И  не  нажимайте  так  на
нектар. Сколько раз я отгоняла от  вас  розовых  слонов  и  не  пускала  в
Детскую розовых фараонов. Идемте, мистер Ню-Ню! На сегодня я уже  вот  так
сыта "Мудростью Веков", - ее рука коснулась нежного подбородка.
   - По-моему, Зангвеллу ни разу не  приходилось  выгонять  репортеров,  -
сказала няня Бишоп, когда они вышли. -  Он  просто  вспоминает,  как  этим
занимался его прадед. Вахтер Джо? Так ведь он и Зангвелл  близнецы.  Семья
Зангвеллов служит у Флаксменов из поколения в поколение.  А  вы  разве  не
знали этого?
   - Я не знал даже фамилии Джо Вахтера, - ответил Гаспар. - И  вообще  не
понимаю, как кому-то удавалось  удерживаться  на  работе  из  поколения  в
поколение! Это при массовой-то безработице!
   Кругом стоял непроглядный мрак - ярко светились  только  окна  немногих
зданий,   которые,   подобно   "Мудрости    Веков",    имели    автономное
электроснабжение. Быть может, власти считали, что публика скорее забудет о
разрушении  словомельниц,  если  Читательская  улица  будет  погружена   в
темноту, и вопрос об ответственности разрешится сам собой.
   - Как вы думаете, - сказал Гаспар, - яйцеглавы действительно  откажутся
от предложения Флаксмена?
   - Они всегда начинают с  того,  что  говорят  "нет",  -  сухо  ответила
девушка. - Затем они начинают спорить между собой, обсуждать и... Но  ведь
я же сказала, что "Мудрость Веков" мне до смерти надоела, мистер Нюи.
   - Зовите меня просто Гаспар, - предложил писатель. - И, кстати, как вас
зовут?
   Она не удостоила его ответом, и он продолжал со вздохом:
   - Ну что ж, буду звать вас няней или попросту нянюшкой.
   В глубине улицы показался автокэб с красными и синими ходовыми огнями и
желтым фонарем на крыше, похожий на гигантского тропического жука.  Гаспар
свистнул, и такси свернуло к тротуару. Верхняя  часть  кузова  откинулась,
они сели в машину, и кузов захлопнулся. Гаспар назвал адрес  ресторана,  и
автокэб покатил вперед, следуя по магнитной полосе, скрытой под асфальтом.
   - Разве мы едем не в "Слово"? - спросила девушка. - Я думала,  что  все
писатели едят в "Слове".
   Гаспар кивнул.
   - Но меня считают скэбом, и мне лучше пока держаться от них подальше. А
вы знаете, - продолжал он после некоторого молчания, - между моей и  вашей
специальностью существует большое сходство. Я ухаживаю, то есть  ухаживал,
за колоссом, создававшим такую гладкую и завораживающую прозу, какой не  в
состоянии  создать  ни  один  человек.  И  все-таки  я  обходился  с  моей
словомельницей, как с самой  обычной  машиной,  точно  с  этим  автокэбом,
например. Вы же ухаживаете  за  тридцатью  законсервированными  гениями  и
обходитесь с ними как с детьми. У нас очень много общего, нянюшка!
   - Не подлизывайтесь! - резко сказала девушка. - Я  что-то  не  слышала,
что писатели и механики - это одно и то же.
   - Нет, конечно, - признался Гаспар. - Но я-то был больше механиком, чем
писателем. Я восторгался словомельницами. Я любил эти машины и  продукцию,
которую они вырабатывали!
   - Боюсь, я не разделяю ваших восторгов, -  заметила  девушка.  -  Я  не
читаю словопомола. Я читаю только старинные книги, которые рекомендуют мне
яйцеглавы.
   - И вам это удается?! - ахнул Гаспар.
   - Более или менее. Должна же я хоть на десять световых лет приблизиться
к этим головастикам.
   - Да, но какое удовольствие они могут доставить?
   - Но что такое удовольствие? -  Девушка  вдруг  топнула  ногой.  -  Как
медленно ползет этот кэб!
   - Он ведь работает от аккумулятора, - напомнил ей Гаспар. -  Но  видите
впереди огни? Через квартал мы включимся в электросеть. Жаль,  что  нельзя
применить антигравитацию к такси, - тогда  мы  могли  бы  лететь  в  любом
направлении.
   - А почему нельзя? - спросила девушка так, словно сиповат  в  этом  был
Гаспар.
   - Все дело в размерах, - пояснил он. - Зейн Горт на днях объяснил  мне,
в чем  тут  загвоздка.  Радиус  действия  антигравитационных  полей  очень
невелик. Они способны поднимать чемоданы, но не автокэбы. Вот если  бы  мы
были размерами с мышей или хотя бы с кошек...
   - Вопрос о такси для кошек меня не трогает. Разве Зейн Горт инженер?
   - Нет. Но романы, которые он пишет для роботов,  напичканы  физикой.  У
него, как  у  большинства  новейших  роботов,  есть  множество  увлечений,
которые  становятся  почти  второй  профессией.   Информационные   катушки
крутятся у Зейна круглые сутки.
   - Вам, кажется, нравятся роботы?
   - А вам нет? - резко спросил Гаспар.
   Девушка пожала плечами.
   - Они не хуже и не лучше большинства людей. А  вы,  Гаспар,  похожи  на
робота! Такой же холодный и рациональный.
   - Но ведь роботы совсем не такие! Вот посмотрите на Зейна...
   Автокэб остановился у ярко освещенного  подъезда.  Из  двери  появилось
длинное золотое щупальце, весело извиваясь, точно  змея,  которую  обучили
танцевать шимми. Оно откинуло кузов и легонько постучало Гаспара по плечу.
На его конце возникла пара пухленьких губок, которые вдруг раскрылись, как
розовый бутон, и любезно пролепетали:
   -  Разрешите  пригласить  вас  и  вашу  даму  в  межпланетный  ресторан
Энгстранда "Космическая кухня".





   Ресторан  Энгстранда  был  далеко  не  таким  пустым  и  холодным,  как
космическое пространство, и в его меню не значилось блюд  из  экзотических
ящериц. Тем не менее ода была довольно-таки своеобразной.  Однако  напитки
оказались достаточно традиционными, и вскоре няня Бишоп уже  рассказывала,
как, когда  была  еще  совсем  маленькой  девочкой,  она  заинтересовалась
яйцеглавами - ее тетя работала няней в "Мудрости Веков" и однажды взяла ее
с собой. Гаспар в свою очередь рассказал, что еще  мальчиком  хотел  стать
писателем, потому что очень любил словопомол, тогда  как  большинство  его
коллег попадали в писатели, проработав несколько  лет  на  телевидении,  в
стерео, манекенщицами или  агентами  по  рекламе.  Он  принялся  объяснять
тонкую прелесть словопомола - особенно продукта некоторых  словомельниц  -
и, увлекшись, повысил голос, чем воспользовался худой старик  за  соседним
столиком, все время беспокойно дергавшийся.
   - Вы совершенно правы, молодой  человек!  -  крикнул  старик.  -  Важна
словомельница, а не писатель. Я читаю все до  единой  книги,  смолотые  на
первом агрегате издательства Скрибнер, независимо от того,  какую  фамилию
они потом ставят на обложке. Эта машина  придает  своей  продукции  особую
сочность. Иногда приходится немало потрудиться, прежде чем найдешь книгу с
маркой АС-1, но оно того стоит. Только книги с маркой АС-1 создают  полный
и восхитительный вакуум у меня в голове, ощущение  теплого  непроницаемого
безмыслия.
   - Я в этом не уверена,  милый,  -  вмешалась  пышная  седовласая  дама,
сидевшая рядом с ним. - Мне всегда казалось, что  в  книгах  Элоизы  Ибсен
есть свой особый оттенок, независимо от того, на какой машине они смолоты.
   -  Чепуха!  -  насмешливо  воскликнул  старик.  -  Все  ее  Эрототомики
смалываются по одной и той же программе, однако в каждом ощущается  особый
вкус данной словомельницы, и, стоит ли на обложке фамилия Ибсен или  любая
другая, их вкус от этого не меняется ни на йоту. Писатели! - Лицо  старика
потемнело, и морщины стали более резкими. - После того,  что  они  сделали
сегодня утром, их всех нужно расстрелять! Вы  слышали,  что  эти  мерзавцы
сделали с АС-1? Азотная кислота! Виновным  следовало  бы  вставить  в  рот
воронки и вылить им...
   Гаспар,  пережевывая  дрожжевой  бифштекс,  улыбнулся,  виновато  пожал
плечами и показал вилкой на свои раздутые щеки.
   - Между прочим, Гаспар, как вы попали в  писательский  союз?  -  громко
спросила няня Бишоп. - Через Элоизу Ибсен?
   Старик смерил его свирепым взглядом и отвернулся.
   В автокэбе Гаспар долго обиженно молчал и заговорил, только когда возле
дома няни Бишоп такси остановилось.
   - Я стал писателем через своего  дядю,  специалиста-волнопроводчика,  -
объявил он и принялся опускать монеты в счетчик автокэба.
   - Я так  и  думала,  -  сказала  няня  Бишоп,  когда  последняя  монета
провалилась в счетчик и кузов поднялся. - Спасибо  за  приятный  ужин.  Не
могу сказать того же про разговор, но вы во всяком случае старались.
   Она  вышла,  но  у  двери,  пока  ее  осматривал  электронный   сторож,
обернулась и сказала:
   - Не вешайте носа, Гаспар!  Какая  женщина  сравнится  по  тонкости  со
словопомолом?
   Вопрос повис в воздухе подобно миниатюрной рекламной надписи. Он  очень
расстроил Гаспара - главным образом потому, что он так и не купил книгу на
ночь, а теперь у него не было ни сил, ни желания искать открытый киоск.
   Автокэб прошептал:
   - Куда, мистер, или вы выходите?
   Может быть, пойти  домой  пешком?  Недалеко,  всего  десять  кварталов.
Прогулка перед сном укрепляет нервы. Впрочем, он еще не спал после  ночной
смены... Его вдруг охватило чувство невыносимого одиночества.
   - Куда, мистер, или вы выходите?
   Может быть, позвонить Зейну Горту? Гаспар вынул из  кармана  телефон  и
произнес номер Зейна. Во всяком случае, можно не опасаться, что  поднимешь
робота с постели!
   - Куда, мистер, или вы выходите? - настойчиво осведомился автокэб.
   Из телефона донесся голос, похожий на медовый голос мисс Румянчик:
   - Это записанное на пленку сообщение. Зейн Горт  сожалеет,  что  он  не
может поговорить с вами. Он выступает сейчас в ночном робоклубе с докладом
"Антигравитация в литературе и действительности". Он освободится через два
часа. Это записанное на пленку сооб...
   - КУДА, МИСТЕР, ИЛИ ВЫ ВЫХОДИТЕ?
   Гаспар выскочил из автокэба за мгновенье до того, как кузов  опустился,
вновь включая счетчик.





   Огромный  зал  "Слова"  был   переполнен.   Между