Арон Крупп ---------------------------------------------------------------- From: Надя Крупп (nkrupp[a]bk.ru) Date: 14.01.2009 См. также: Арик Крупп. Со мной ничего не случится [повесть] ║ ../NEWPROZA/KRUPP/ Н.Н.Крупп "Арик Крупп и вся жизнь" ║ http://lit.lib.ru/k/krupp_n_n/ ---------------------------------------------------------------- И женщины красивы, и мужчины... Их было девять: Миша Корень, Саша Носко, Саша Фабрисенко, Володя Скакун, Аня Нехаева, Игорь Корнеев, Федя Гимеин, Вадик Казарин, Арик Крупп. Они попали в шквал лавин на подступах к Пихтовому перевалу (Восточные Саяны) двадцать пятого марта 1971 года. Самому младшему из них, Вадику Казарину, было двадцать три года, самому старшему, Игорю Корнееву, - сорок один. Арику Круппу было тридцать три. Пожалуй, мне не жаль моих ушедших лет. Они ушли, но не пуста моя ладонь: Друзья, ошибки, горы, горе, черный хлеб, Вокзалы и ночных костров огонь... Я до сих пор пою про десять звезд над головой, Идо сих пор дорога мне как будто бы впервой, И песни, и любовь - еще как первая любовь, И новый день - еще открытье смысла старых слов, И там, где я бывал, еще не стерся след... Пожалуй, мне не жаль ушедших лет. 1970  * СТИХИ И ПЕСНИ *  Сборник предоставлен Н.Н.Крупп. 14.01.2009 СИГАРЕТА Если женщины и нету, Я грустить недолго буду, Закурю я сигарету И о женщине забуду. Сигарета, сигарета, Ты ведь мне не изменяешь, Я люблю тебя за это, Да и ты об этом знаешь. И зимой, и жарким летом Я люблю дымок твой тонкий. Я привержен к сигаретам Даже больше, чем к девчонкам. Сигарета, сигарета, Ты ведь мне не изменяешь, Я люблю тебя за это, Сигарета, сигарета. Ну а если вдруг случайно Снова женщина вернётся, Мы закурим с нею "Чайку", Голубой дымок взовьётся. Сигарета, сигарета, Ты ведь мне не изменяешь, Я люблю тебя за это, Да и ты об этом знаешь. 1959 ЁЛОЧКА (На мотив песни "В лесу родилась ёлочка...") Родилась ёлочка в лесу, В лесу она росла. А Новый год уж на носу, Такие-то дела. Мужик ту ёлочку срубил И погрузил на воз, Ещё десяток повалил И на базар повёз. Продал там с выгодой большой И сахару купил, И со спокойною душой Горилки наварил. Детишки пьют, старуха пьёт, И родственники пьют. Встречают, в общем, Новый год И песенку поют: "В лесу родилась ёлочка..." -- Эй, кум, ещё налей! "...Зимой и летом стройная..." -- Давай-ка веселей! декабрь 1960 ХИБИНСКИЕ КАМЕШКИ Маленькие камешки с детства мы любили, Их кидали в воду мы и били воробьёв. Детские годы в прошлое уплыли, Но с камешками встретились мы вновь. Высоко живём мы на хибинских кручах, Куда не часто в гости даже птица залетит. По хибинским камешкам бродят только тучи, А под ногами апатит лежит. Камешки, камешки, ах, какие камешки Мы дробим отбойным молотком: Камешки, камешки, маленькие камешки, Размерами с многоэтажный дом. Здесь из разных вузов собрались ребята, Стал их летним домом неприступный Расвумчорр, От весёлых песен потеплело плато, И снег растаял на вершинах гор. С молотком отбойным, ломом и лопатой Мы уходим вглубь, ломая на куски гранит. До чего ж студенты крепкие ребята, Пред ними и скала не устоит. Камешки, камешки, ах, какие камешки Мы дробим отбойным молотком: Камешки, камешки, маленькие камешки, Размерами с многоэтажный дом. И пускай одежду мы до дыр проносим, Пусть для нас проходит это лето стороной, Мы себе другого отдыха не просим, С победою вернёмся мы домой. Камешки, камешки, ах, какие камешки Мы дробим отбойным молотком: Камешки, камешки, маленькие камешки, Размерами с многоэтажный дом. 1963 НА ПЛАТО РАСВУМЧОРР В тундре есть много гор, Что цепляются за тучи. На плато Расвумчорр Нас туманы, ветры мучат, На плато апатит, Его нужно добывать. Апатит твою, Хибины, мать! Расвумчорр очень крут, Неприступные обрывы, Камни вниз нас зовут, Но пока ещё мы живы. Если с плато упасть, То костей уж не собрать. Апатит твою, Хибины, мать! Тундра -- тот же Кавказ, Только здесь чуть холоднее, Только солнце у нас Светит чуточку слабее, Да ещё на Хибинах Нельзя позагорать. Апатит твою, загара, мать! Лето так далеко -- Девять сотен километров. А у нас на плато Дуют северные ветры. Про такую погоду Так хочется сказать: "Апатит твою, погода, мать!" Нет у нас сигарет, Курим мы "Байкал" вонючий. Уж давно солнца нет, Есть лишь только дождь да тучи. Эту жизнь на Хибинах Пора уже кончать. Апатит твою, Хибины, мать! Но, уехав домой, Чтоб не всё было забыто, Мы захватим с собой По кусочку апатита, Чтобы, вспомнив Хибины, С улыбкой мог сказать: "Апатит твою, Хибины, мать!" 1963 СТРОЕЧНАЯ Нам нравится на стройке, Хоть тяжелы порядки, И спать на мокрой койке, И матом крыть в палатке. Ребята забалдеют На строечке на нашей, Ведь всё равно худеем Мы здесь от тощей каши. Лишь об одном ребята Горюют этим летом -- Далёко от палаток Бежать до туалета. А по ночам не спится, А бегать нету мочи, Вот почему землицу Не только дождик мочит. Нам нравится на стройке, Хоть тяжелы порядки, И спать на мокрой койке, И матом крыть в палатке. 1963-- 1964 В ДОРОГУ Мне всё мерещатся дороги, Они уходят, вдаль маня, Мне сделать хочется так много, Узнать, что ждёт в пути меня. Мне хочется встречаться с ветром, На "ты" с ним быть, а не на "Вы", И отдаваться километрам, И забываться от ходьбы. А если очень я устану, Я песню сочиню в пути, И эту песню петь я стану, Чтоб легче было всем идти. А если эта песня будет Другими петься у костра, Тогда скажу себе и людям, Что молодость прошла не зря. Мне всё мерещатся дороги, Они уходят, вдаль маня, Но, чёрт возьми, на то ж и ноги, Чтоб вдаль вели они меня. 1963 ЧУДАК Эй, чудак, ведь ты всё это выдумал сам. Почему же таких, как ты, много? Что за радость бродить по озябшим лесам, Утопая в размокших дорогах? Грустно глядеть тебе вослед, Когда уходишь ты в осенний ад, Неужто город хуже, чем ноябрьский рассвет, Дороги, горы, дождь и листопад? Что тебя заставляет в поход уходить Летом, осенью, в дождь, в непогоду? Ты совсем одичал, ты ведь даже любить Не умеешь, а годы уходят... Слышишь, поёт за стенкой джаз, Там пьют вино, тепло там и уют, Там будут танцевать -- забрось рюкзак хотя бы раз, Останься, а дороги подождут. Но тебя не удержат ни джаз, ни коньяк, Ни девчонка, что смотрит так строго. За спиной твоей старый бывалый рюкзак Что-то шепчет тебе о дорогах. Грустно глядеть тебе вослед, Ты снова покидаешь Ленинград, И снова будешь где-то у костра встречать рассвет, И вновь ломиться сквозь осенний ад. Может быть, ты сегодня бредёшь наугад, Без дороги, тропою опасной, А когда ты вернёшься усталый назад, Те, кто ждут, скажут радостно: "Здравствуй!". Здравствуй, уставший от дорог, Вернувшийся едва живым домой, Куда ты вновь уйдёшь -- на север, запад иль восток Неведомой туристскою тропой? 1963 Яша Сапожников -- один из самых близких институтских друзей Арика, любивший его глубоко и молчаливо. И один из тех немногих, кто по настоящему понимал его. Три года они прожили вместе в ликовском общежитии. Оба эпизода, рассказанные мне Яшей уже после гибели Арика, -- о том, что у него начисто отсутствовало чувство страха. Зачем и почему Арику пришла в голову мысль спускаться по верёвке с верхнего этажа общежития, никто не знал. Скорее всего, надобности никакой в этом спуске не было -- просто так, для тренировки. Он спустился до четвёртого этажа, и вдруг какое то смутное чувство, наитие, что ли, заставило его встать на подоконник туалета, который был на этом эта же, и сойти. И когда он сел на подоконник, взял и потянул верёвку сверху -- она упала ему на колени. Оказывается, верёвка перетёрлась, ещё мгновение -- и его бы в живых не было, потому что с четвёртого этажа, ясное дело, он разбился бы на смерть. Яша готов был избить его тогда. Он считал полным сумасбродством такие поступки без необходимости. А в лесу он однажды залез на верхушку ели, раскачал её и стал прыгать оттуда на верхушку другой ели. Сумасшедший тарзаний трюк. Он прыгнул, зацепился за какой то сучок. Сучок этот обломился, и он летел с верхушки ели, цепляясь за лапы, на землю. Встал. Засмеялся. Он весь был ободран, в ссадинах и в крови. Яша его обругал, Игорь Коваленко чуть не избил. А он смеялся. Арик вёл себя так, будто знал, что судьба его не ошибётся, что ему суждено дожить до назначенного дня и часа. Фонограмма 1975 года. Минск Здесь и в дальнейшем неподписанные воспоминания принадлежат составителю (Н. Крупп).. ДЕСЯТЬ ЗВЁЗД Игорю Коваленко Есть десяток звёзд над головой И топор, чтоб нарубить дрова. Так сложи рюкзак, ведь это не впервой Слышать нам разумные слова О том, что в душных комнатах теплей, О том, что лес вблизи не голубой. Но нам дороже ртутных фонарей Вот эти десять звёзд над головой. Тряпок разноцветных вороньё Будет тебе горе ворожить, По углам притихшее зверьё Каждый шаг твой будет сторожить. Но нам нельзя привычкой обрастать И тешить полуправдами себя. Сумей без сожаленья оставлять Всё то, что держит у дверей тебя. Лижет красным языком костёр Чёрные ночные небеса, И плывут над зеркалом озёр Белого тумана паруса. А наши песни слушают леса, И в чащу леса прячется беда. Приходят к нам из сказок чудеса В брезентовые наши города. 1964 В тексте этой песни восстановлен первоначальный вариант слов тре- тьего четверостишия. Жюри предварительного прослушивания Брест- ского слёта, на суд которому Арик представил песню "Десять звёзд", не понравились строчки про "зверьё" и "вороньё", и Арику предложи- ли заменить их другими. Он заменил: "Эти десять звёзд, как маяки на краю неведомой земли. Нам нельзя, чтоб наши рюкзаки где-то дома прятались в пыли. Ведь нам нельзя..." и т.д. Так и осталось. (Примеч. сост.) Мне бы хотелось вспомнить по этому поводу совсем другую историю. Вот когда мы были в Бресте, поскольку всё это было в Белоруссии, минские газеты очень тепло встретили то, что один из минчан стал лауреатом конкурса, хорошо очень писали об этом. В частности, в статье были такие вот слова в белорусском "Комсомольце" *. Там было сказано так: вот вече ром собрались ребята туристы петь песни в своей палатке, и начальник сборов, маршал Советского Союза Конев, пришёл в эту палатку, послушал, как поют хором ребята, и даже несколько прослезился, сказал: "Спасибо, ребята, за хорошую песню". И вышел. А в действительности эта история выглядела вот так: ребята пели песню, пришёл маршал Конев, посидел, послушал эту песню. Когда кончилась песня, маршал встал и сказал: "Вот видите, можно же писать хорошие песни, и даже без похабщины. Кто написал?" -- "Я", -- сказал Арик. "Как фамилия?" -- спросил маршал. "Крупп", -- сказал Арик. Маршал поморщился и ска зал: "Плохая фамилия". -- "Сменю!" -- сказал Арик. Вы понимаете, это был очень живой и весёлый человек, с большим чувством юмора. Мне кажется, вот так и нужно его вспоминать. Все мы, пишущие слова и музыку, обладаем достаточным воображением и можем себе представить, что значит смерть. Но, наверное, не стоит этого представлять. Арика нужно сохранить в своей памяти живым. Он был очень живой человек. Евгений Клячкин. Фонограмма концерта, посвящённого памяти А. Круппа. Ленинград, 1971 ТРИ ШЛЮПКИ Над головой небосвод голубой, Зелень лесов по бокам. Три шлюпки идут одна за другой, Не подходя к берегам. Всё дальше на север уходит их путь, И не успеть за ночлег отдохнуть. Раз, два, три, зелёное и голубое, Раз, два, три, а в каждой шлюпке трое, Девять спин, девять спин, утомлённых работой, То не слеза туманит глаза -- капли пота. Вечером к берегу шлюпки причаль И разводи костёр. Каша на всех, обжигающий чай, Песня и разговор. Утром опять шлюпки в воду столкнуть, Вёслами мерить немереный путь. Раз, два, три, зелёное и голубое, Раз, два, три, а в каждой шлюпке трое, Раз, два, три, прошли по Браславским озёрам. Путь позади, а впереди -- снова город. 1964 СТО ДОРОГ И. Я. Что нам знакомые дома, Когда из них друзья ушли? Когда ты на краю земли, Не сможет песня жить сама. Ты песню унесла мою, Её ты носишь в рюкзаке. Хочешь, я новую спою, Пущу её вниз по реке. Взлетит, как бабочка с руки, И долетит до синих гор. Она отыщет ваш костёр, Узнает ваши рюкзаки. Согреет крылья у огня, Её ты только подожди, Она расскажет про меня, О том, что здесь идут дожди. Гитара без тебя молчит. А ты мне видишься во сне: Фильм на некрашеной стене, А по палатке дождь стучит... Нам сто разлук на долгий срок, Следы дороги на лице. И ждут с тобой нас сто дорог И сто свиданий в их конце. 1964 НЕ ВЕРЬ И. Я. Не верь пословице, что правды нет в ногах, Её побольше там, чем в искренних словах, Не верь каналам, и домам, и городам, Они ведь не всегда добры бывают к нам. Не верь домам, не верь словам -- они соврут. И только ноги никогда не подведут, Чего ж ты ждёшь каких-то необычных слов? Не передать словами содержанья снов. Знакома ты с очарованием дорог, Ты исходила их и вдоль и поперёк, Зачем же это ожидание в глазах? Я больше, чем дороги, не смогу сказать. Не верь пословице, что правды нет в ногах, Её побольше там, чем в искренних словах, Не верь каналам, и домам, и городам, Они ведь не всегда добры бывают к нам. 1964 УХОДИТ ОТРЯД Уходит отряд, уходит отряд... Десяток людей, покидающих город, А где-то не спят и столетья подряд Их ждут не дождутся озёра. Горе пусть стережёт у порога, Беды забыть поможет дорога, Звёзды навстречу протянут лучи -- Может быть, это к чему-то ключи. А ветер какой! А ветер такой, Что сам ты как парус, а ветер навстречу! А ветер такой, будто снежной рукой Вцепился в усталые плечи. Горе пусть стережёт у порога, Беды забыть поможет дорога, Звёзды навстречу протянут лучи -- Может быть, это к чему-то ключи. Пусть вечер не скор, но будет костёр, И блики огня на палатке шатровой, Ночной разговор, гитарный минор... А завтра в дорогу нам снова. Горе пусть стережёт у порога, Беды забыть поможет дорога, Звёзды навстречу протянут лучи -- Может быть, это к чему-то ключи. Звёзды навстречу протянут лучи -- Может быть, это к счастью ключи. 1964 ПРОЩАЛЬНАЯ Зима, зима, снега, ветра, И значит, завтра в путь пора, Не потому, что снег кружит, А потому, что год бежит. Осталось нам совсем чуть-чуть: Напиться да в счастливый путь. Мы пили часто средь друзей, Но нынче надо чуть сильней. А самолёты и поезда Нас развезут кого куда. Конец исхоженных дорог -- Дорог нехоженых порог. А завтра будет рёв турбин, А завтра будешь ты один, Кругом зима и холода, И только письма иногда. Зима, зима, снега, ветра, И значит, завтра в путь пора, Не потому, что снег кружит, А потому, что год бежит. 1964 ЛЕСА БЕЛОРУССИИ Всё леса, леса, леса в Белоруссии Да погода по-девчоночьи капризная, То озёра, то болотца, будто бусины, Там на ниточки речоночек нанизаны. Мы идём то без дорог, то дорогами, Бабы в сёлах нас встречают равнодушием, Только песнями до самых слёз растроганы, Приглашают снова в гости, став радушными. Парни пачки распечатали "Севера", На девчонок из отряда загляделися, Вот с такими погулять бы им под вербами, Ах, девчонки, ну куда же вы делися? А над Вилией-рекой кладки шаткие, А за Вилией тропа в лесу теряется, Гаснет солнце, и над нашими палатками Снова звёзды в тёмном небе загораются. 1965 АПРЕЛЬ Лишь вчера была метель, А теперь -- оттепель, И звенит, поёт капель Про солнечный апрель. А снег всё тает, За лыжи хватает, Не даёт идти вперёд И назад -- не даёт. К лыжам снег пристаёт, Ненадёжным стал лёд, Лес уйти нам не даёт, И всё вокруг плывёт. А снег всё тает, За лыжи хватает, Не даёт идти вперёд И назад -- не даёт. А вокруг до небес -- Важный лес, влажный весь, Равнодушья полон лес К тем, кто в апрель залез. А снег всё тает, За лыжи хватает, Не даёт идти вперёд И назад -- не даёт. Погляди, как влажны Тучи в тёплые дни. Лыжи стали не нужны, Ведь нет следов лыжни, Но смысла нету В лесу ждать лета, Мы из лыж плот собьём И в апрель поплывём. Но смысла нету В лесу ждать лета, Мы из лыж плот собьём, По весне поплывём. 1965 ГОРОДА Города, города крепко держат всегда, Не дают уходить, не спешат отпустить. Навещает беда, убегают года, Можешь выть, можешь пить, но не смей уходить. А город силён -- "Погоди, не ходи", А песня уводит в снега и в дожди, А память года у печи не хранит, А в памяти -- только походные дни. Сотней дел и вещей, от кастрюль и борщей До любовей и жён, ты всегда окружён. От бродячих ночей бережёт нас Кащей, Не допустит ведь он, чтоб костёр был зажжён. И ждёт непокорных беда и гроза, Но в небо впиваются жадно глаза, И значит, опять завтра кто-то уйдёт, У города дерзко себя украдёт. Но готовы отдать себя трижды распять За палатку и лес, полный птиц и чудес, За возможность не спать, чтобы солнце встречать, За возможность залезть вглубь нехоженых мест. И снова столбы отстают, отстают, Уходят ребята искать неуют, Ребята идут, от уюта устав, Для счастья другую усталость искать. 1965 Мы ехали за город. До Столбцов -- электричкой, а дальше автобусом -- до того места, откуда мы уходили в лес. Что та кое посадка в автобус на городской автостанции в пятницу вечером, когда все возвращаются из города, когда масса народа-- бабы с ребятишками, узлами, вёдрами и ещё туристы, целая группа людей с рюкзаками, и вот всю эту массу -- автобус под ходит, и его облепляет огромная толпа -- всю эту массу нужно втиснуть туда. Кажется, что на куски разлетится автобус. Конечно, всегда есть риск не попасть, остаться... Вот в такой примерно обстановке мы садились в Столбцах, чтобы ехать на Николаевщину. Конечно, как только двери автобуса открылись, их стала штурмовать толпа. Ну, я тоже где то скакала на окраине этой толпы, и вдруг я увидела Арика... Он стоял совсем в сторонке и спокойно-спокойно смотрел. С улыбкой смотрел на эту посадку. Ни малейшего, буквально ни одного движения он не сделал, чтобы принять в этом участие. У меня был страх, что он останется, -- вот автобус уйдёт, все сядут, а он останется. Потому что совершенно не собирается садиться. И вот, когда уже абсолютно все-все сели, никого не осталось, он подошёл самым последним, каким то чудом втиснулся, и дверь за ним закрылась. Это очень для него характерно: человек, который совершенно не способен для себя урвать из общей кучи, то есть на столько человек не способен драться за какой-то кусок для себя, что его абсолютно невозможно представить в этой дав ке в автобусе. Так же, как невозможно представить в профкомовском "сражении" за квартиру -- одним словом, в любом отстаивании любых благ для себя лично. Фонограмма 1975 года. Минск ПИСЬМА Прошу вас, не будьте ко мне слишком строги За то, что я писем не буду вам слать, Считайте, что письма пропали в дороге Прежде, чем я их успел написать. Оставьте, не злитесь, что толку в бумаге? Она не заменит мне вас, вам -- меня, Считайте, живёт где-то в мире бродяга, Не смогший привычек в пути поменять. Вот так мне шагать сквозь разлуки и встречи И боль расставания прятать в глазах, Но память, но память, схвативши за плечи, Заставит не раз оглянуться назад. Прошу вас, не будьте ко мне слишком строги За то, что я писем не буду вам слать, Считайте, что письма пропали в дороге Прежде, чем я их успел написать. 1965 Я УЙДУ Город празднует победу, Не сумел уйти опять я, Никуда уж не поеду, Буду в городе болтаться. Я как зверь, попавший сдуру Под шальной заряд из дроби, Город снимет мою шкуру И к зиме сварганит обувь. Мне до самых слёз обидно, Без меня ушли ребята, О дорогах петь мне стыдно, Если не бываю я там. Мои песни неуместны В городах, в концертных залах, Потому что мои песни -- Для дорог и для привалов. Только рано, очень рано Город празднует победу, Он силён, а я упрямый И опять в поход уеду. Мне не так уж важно лето, Пусть зима, пусть снег кружится, Я уйду в поход, и это Обязательно случится. 1965 ПРОВОДЫ Не от веселья песни были веселы, Друзей в дорогу провожать так грустно, А нам хотелось спрятаться за песнями, Уедет поезд, станет в мире пусто. Уедет поезд, мы вольёмся в улицы, Неся с собой в свои квартиры зависть, А там всё те же тени на стене сутулятся, Там всё привычно так и устоялось. Там всё привычно так до безобразия: Дни-близнецы приходят и уходят. Нас старят, старят дни однообразия В десятки раз сильнее, чем невзгоды. Но тепловоз пока рокочет сдержанно, Мы песнями сказать успеем много, Ведь в наших песнях круто перемешаны Разлуки, встречи, беды и дороги. 1965 ДОЖДЬ Небо забыло, и небо забыто, В небе нет солнца, и в небе нет неба. Сеется дождь через крупное сито, Солнце -- небыль, и звёзды -- небыль. Солнце не видит и солнце не слышит Изломленных горестно тысяч губ, Не видит, как горько плачут крыши, Как слёзы их рвутся потоком из труб. В такую погоду не выйдешь из дома Или из дома уйдёшь навсегда. Эта погода давно мне знакома, Но дома я с ней не смирюсь никогда. Дождь заливает костры и желанья, Дождь вымывает из мира краски, Тонут дома в белёсом тумане, И умолкают птицы и сказки. В такую погоду забудешь что помнишь И вспомнишь всё, что забыть так хочешь. Всё так тревожит, как омут бездонный, И нескончаемо тянутся ночи. Станет ли в мире когда-нибудь лучше? Или всегда лить воде, как беде... Солнце вчера разогнало тучи, Но разве дело только в дожде? 1965 ГОРОДСКОЕ УТРО Крик петушков жестяных -- Это команда "стоп", И в черноту стены Уходят картины снов: То ли стволы двух берёз, А может быть, две сосны, Очень своих, до слёз. Жаль, что уходят сны. Изгнан из комнат мрак. Город, спеша, встаёт, Слушает город "Маяк", Кофе горячий пьёт. Транспорт родной кляня, Сотню найдёт злых слов, Город во власти дня, Люди во власти снов. Вот ведь как много людей, Ах, как тесно, тесно. И вырастает день Из недосмотренных снов. День, чтобы строить дома, День, чтоб варить обед, День, чтобы счастье поймать Или упасть от бед. День, чтобы строить дома, День, чтоб бывать везде, может быть, счастье поймать, может, отдаться беде. 1965 ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ О ЗИМЕ В небе крик журавлей -- это песня осенняя, Над печалью полей, над осенними тенями. Я слежу чуть дыша за полётом на юг, Птичьи клинья спешат от метелей и вьюг, И плывёт, чуть простуженный, Птичий горестный крик Над морями, над сушею На чужой материк. Ветер лица озёр полосует морщинами, По утрам на костёр ставлю воду со льдинами. И горят, и дрожат листья клёнов, берёз, Но загасит пожар дождь потоками слёз. Ветер сети связал в путях Из осенних дождей, Он запутал меня в сетях -- Ни надежд, ни путей. Но ведь это дожди -- а они уйдут, уйдут, Журавлей проводив, мир снегам отдадут. И пойдут по снегам лыжные следы, Нас ведь не испугать ватою из воды. Это птицам лететь на юг, Нам -- их в путь провожать. Это нам встречать время вьюг И сквозь вьюги бежать. 1965 ЗИМА ЗОВЁТ Не грусти, когда снега, не грусти, И не прячься от метелей в домах, Отпусти себя к зиме, отпусти, Обласкает, обогреет зима. Обласкает и укроет от бед, Сказку новую расскажет тебе, Снег подсветит синим светом луна, Колыбельную споёт тишина. Приходи, тебя леса позовут, Ты не бойся тёмных просек лесных, Ты увидишь то ли сон наяву, То ли явь похожей станет на сны. Ну зачем тебе витрин витражи? Ну зачем тебе тоской дорожить? Слышишь, в дверь твою стучится зима, Так не прячься от метелей в домах. 1966 КАРПАТЫ Вот, говорят, ты в городе грустишь, И песни всё тоскуют о дороге. За тридевять земель не улетишь, Когда в запасе времени немного, Не улетишь, не улетишь... Мы не ушли за тридевять земель, Но где-то по пути тоска отстала, Среди весны пробились мы к зиме, На много дней опередив усталость. На много дней, на много дней... Мы здесь живём на белых склонах гор, Близки здесь горизонты и горбаты. Снега, снега... Куда ни кинешь взор, Сутулят спины снежные Карпаты. Снега, снега, снега, снега... Мы жили среди гор, и даже лес Повыше нас подняться не решился, Наш домик под названьем "Эдельвейс" У самых снежных склонов приютился. Наш "Эдельвейс", наш "Эдельвейс"... Мы жили, как живут на берегу, Наш путь шёл через рифы долгих буден, Костры мы разжигали на снегу И пели песни и горам, и людям. На снегу, на снегу, на снегу... 1966 ПЕСНЯ О РАССТАВАНИЯХ Что делать, но у нас так повелось -- Разлука в нашем доме частый гость, А вот прощаемся мы кое-как, Уже с порога говорим: "Пока". Прощаться не научены совсем, Вот возвращаться мы умеем все. Грустит, листки роняя, календарь. Ушли друзья, не допрощавшись, вдаль. Вот так же мы ушли, покинув дом, К вершинам гор ушли мы впятером, Не допрощавшись, и опять, как встарь, Без нас листки роняет календарь. Здесь ночь от полнолуния светла, А горы охраняют снежный клад, Но ждут друзья нас в городах, внизу, Я им в подарок песню привезу. Я песню привезу, ну а пока Здесь рядом с нами бродят облака, Рукой туманов нам стучат в окно, Когда в горах становится темно. Покинув горы, мы придём назад, Вернёмся в город, где нас ждут друзья. Ну а пока, грусти -- не грусти, А песню всё же надо привезти. В горах петляют лыжные следы, Мы огибаем логово беды... И есть ещё запасы в рюкзаках, И для привалов хватит табака. А в городе друзья живут без нас, А в городе давно уже весна, А до весны всего нам час пути, Так эту песню надо привезти. 1966 ДЕСЯТЬ ПАЛЬЦЕВ Сколько у нас в жизни счастья? Выпивка после разлуки, Радости -- чуточку чаще, Чем быть должно по науке. Ленточки цвета корицы, Неторопливый бег, Крылья расправив птицей, Песня напомнит тебе Лес и озёра, да снег в горах... Ах, десять пальцев у нас на руках. Сколько у нас в жизни горя? Выпивка перед разлукой, Ссора без всякой ссоры, Горького плача звуки, В собственных стенах закован, Да вот никто не придёт. Тёмные окна знакомых -- Значит, никто не ждёт. Горечь обиды, дворцы из песка... Ах, десять пальцев у нас на руках. Сколько ж в той жизни кручины? Выпивка -- так, без причины, Ни до чего нет дела, Дни, как большой понедельник, Ветер за окнами воет, Капли дождя на них, Где-то запрятались двое, С кем бы я смог на троих. Что-то вот горек мне дым сигарет... Ах, много дней в нашем календаре. 1966 ПЕСНЯ О ПЕСНЯХ Что ж ты стоишь на тропе, Что ж ты не хочешь идти? Нам надо песню допеть, Нам надо меньше грустить... Ю. Визбор Наши лыжи у печки стоят, Оплывает огарок свечи, Пляшут тени на лицах ребят, И гитара негромко звучит. Здесь скрестились десятки путей, Разных радостей, встреч и утрат, Здесь гадают про завтрашний день По рисункам истрёпанных карт. А живём мы, дороги любя, Нам разлуки -- прочитанный том, Ну а песни -- в них наша судьба, Наше прошлое, наше потом. Нам ещё переходы идти, За туманом гоняться в лесах, Знать, что в трудностях -- радость пути, Письма-песни с дороги писать. Всё разлукам и песням отдать И узнать, что есть в радости боль, В городах деревянных бывать, На штормовках осаживать соль. Звёздный ковш описал полукруг, Вот и кончилась песня моя. Стало сонно и тихо вокруг, Наши лыжи у печки стоят. 1966 НЕ ЖЕНЮСЬ Ходит грустный медведь, Бродит грустный медведь... Б. Полоскин Ах, жениться бы мне, рыбкой в неводе, Да всё времени нет, да всё негде. То ли старый я, то ль с ума схожу, Всё с гитарою, как с сумой, брожу. И за окнами, и под соснами, Чаще -- в городе, реже -- по свету, А гитара мне, не пойму я кто -- То ли горсть камней, то ль букет цветов. Мне б всё песни петь, было б лишь кому, Да огнём гореть, да чернеть в дыму, Ничего не жаль для товарищей, Песня -- и пожар, и пожарище. Но мои друзья мне грозят, грозят: В песнях ты погряз, дальше так нельзя. Заведи свой дом и угомонись. Будешь петь потом, а пока -- женись. Ты на старших глядя, дружок, учись, Ведь гитары ради проходит жизнь, Ведь совсем не дело всё песни петь, Ведь грустит, седея, даже медведь. А что я не женюсь, мне винить кого? Может, я обвиню Городницкого: В песне он не жениться советует, Может быть, не женюсь я поэтому. Не женитесь, Не женитесь, Не женитесь, Не женитесь, поэты! А. Городницкий 1966 РОВЕСНИКОВ СЛЕДЫ Опять над головой костёр качает дым, Бредёт сквозь лес в обнимку с песней тишина, А мы идём искать ровесников следы, Тех самых, кто на четверть века старше нас. Им больше не стареть, и песен им не петь, И что на сердце, никому не высказать. Последние слова наткнулись на свинец, Да не над всеми обелиски высятся. Над ними то весна, то ветер ледяной, Лишь быль в летах сплетается с легендами, Ребят не воскресить ни бронзой орденов, Ни песней, ни муаровыми лентами. А им хотелось жить семи смертям назло, Семь раз не умирают, дело верное, Вперёд! -- и встали в рост, и шли на танки в лоб С винтовкой образца девяносто первого. Давно отмыта гарь, развеялись дымы, И временем земные раны сглажены, Мы ищем на земле ровесников следы, Пусть вечные огни горят для каждого. Нам в памяти хранить простые имена, Ни временем не смыть их, ни обманами, Нам в памяти хранить и чаще вспоминать. Ровесники, не быть вам безымянными. 1966 Популярности Арика Круппа может позавидовать самый маститый композитор-песенник, поэт и исполнитель. А между тем, ведь песни его очень редко звучали на радио или в концертных залах, ещё реже печатались. Мои песни неуместны В городах, в концертных залах, Потому что мои песни -- Для дорог и для привалов... Так полушутливо Арик сам сказал о судьбе своего творчества. Я слышал песни Арика на латышском языке, встречался с ними в Ленинграде, на Урале, в Средней Азии, на Дальнем Востоке и на Кавказе. В чём причина такой исключительной популярности? Видимо, прежде всего в том, что Арик талантлив. Мне, как композитору, проще говорить о музыке Арика, которая меня трогает, которая мне близка и интересна. Как часто меня поражали неожиданные музыкальные решения, которые находил Арик для своих стихов! Помните "Ровесников следы"? Давно отмыта гарь, развеялись дымы, И временем земные раны сглажены. Мы ищем на земле ровесников следы, Пусть вечные огни горят для каждого. Я вот, прочитав подобные стихи, смог бы положить их только на марш. Арик же находит интересное сочетание маршевого ритма с лирической мелодией. Прекрасно то, что, создавая музыку для своих песен, Арик всегда умел находить в гармонии свежие краски. Аккомпанемент в песнях Круппа так органичен их содержанию, что создаётся впечатление, что, уже сочиняя стихи, Арик чувствовал мелодию, на которую они будут положены, уже учитывал, в каком музыкальном ритме они будут звучать. Игорь Лученок Минск, "Неман" №11, 1974 СИНЯЯ ПТИЦА Соломенной крыши ресницы, Слезою дрожащие звёзды... Всегда убегал от синицы, Вот рядом журавль, но поздно. Журавль, ты не мною был словлен В неба выцветшем ситце, И кто-то красивым словом Назвал тебя -- синею птицей. Вот рук моих карточный домик, Вот синей птицы дыханье, И сами приходят ладони К щекам её на свиданье. И смело память отводят, Память, несмелые ласки, И щёки к ладоням приходят, И просится птица в сказку. Ну что же ты плачешь, птица, Поставит рассвет в сказке точку, Поставит на первой странице, Придуманной летней ночью. Ну что же, нам не на что злиться, Лишь в памяти -- память о лете... И добрые птицы-синицы Сплетут для нас кружево сплетен. 1966 ОСЕННИЕ РАЗЪЕЗДЫ За растром дождей, косых, затяжных, Не станешь видна -- уедешь... Ещё у недель пока я должник, Ещё быть мне домоседом. В миграции птиц, в застывшей воде, В осенних приметах книжных И в тысячах лиц знакомых людей Ищу тебя и не вижу. А может, не ждать, уехать и мне, Рукою махнув на сроки, И где-то гадать на спинах камней, Где прячутся песен строки. И нервы подбив, как сбитый каблук, В пути, что упрямо выгнут, Ничто не забыв, лишь горечь разлук Совсем забывать привыкну. Но честно часы считают часы, Ты едешь, а я -- не скоро, Лишь дождь моросит и растром косым Опутывает весь город. Дымок сигарет, ознобная дрожь Да ветров весёлых стая, Дожди в октябре, и поезд сквозь дождь Уходит, столбы считая. 1966 Вокруг Арика всегда кипели страсти. Его друзья хотели ему добра, но все понимали это по_разному. 26 сентября 1970 года мы с Круппом оказались на дне рожденья у его приятеля Ильи Овсищера. Там собрались знакомые журналисты, коллеги Арика по работе, среди которых было двое бывших однокурсников, научные сотрудники из академических институтов. Представляя своих друзей и приятелей, Арик шутя сказал об одном из них: "Вот человек, которому я завидую чёрной завистью -- он всё успевает: и диссертацию защитил, и альпинист, и всё у него хорошо". Эта фраза была как сигнал, ей мгновенно воспользовались все присутствующие, чтобы открыть обычную, как я потом поняла, дискуссию. Это была даже не дискуссия, а скорее застольная атака на Круппа. Его бомбили со всех сторон -- говорили, что пора взрослеть, пора наконец образумиться, хватит валять дурака: песенки и палатки -- это, конечно, хорошо, но ведь за этим он забросил главное -- науку, диссертацию, аспирантуру. Всё это говорилось горячо и почти требовательно. Арик в ответ улыбался и молчал. И когда мы остались вдвоём, он сказал мне: "Понимаешь, Надя, дело в том, что все мои друзья разделились на две совершенно чёткие группировки. Одни говорят вото, что ты сейчас слышала. А другие -- здесь их нет -- совсем другие ребята, которых ты тоже знаешь, с которыми мы ходили в лес -- они говорят другое: "Бросай-ка ты, Арик, завод и становись профессиональным песенником". Он замолчал. Я ждала, что он скажет дальше. А он улыбнулся и сказал: "Но я не могу бросить ни того, ни другого, потому что... Я вот смотрю на других ребят, которые стали профессионалами, и понимаю, что для меня это невозможно, потому что я, в общем, инженер. Это мой стержень. От этого я не уйду никуда. Я инженер с того момента, когда впервые в пятилетнем возрасте взял в руки логарифмическую линейку... Но я должен признаться, что каждая новая написанная мной песня, которая нравится мне и моим друзьям, приносит мне больше радости и удовлетворения, чем авторское свидетельство об изобретении". В 1974 году в одиннадцатом номере журнала "Неман" была опубликована маленькая статейка об Арике, подписанная Игорем Лученком. В ней цитировались эти слова Круппа, но обрезаны они были ровно наполовину. При сокращении статьи с водой выбросили и ребёнка. Остались только слова о заводе и об инженерной профессии, а всё то, что касается песен, было отрезано и выброшено. В те времена редакторские ножницы по живым авторам гуляли как хотели, а уж о тех, кого не было в живых, и говорить не приходится. Но вернёмся в дом Ильи Овсищера, в сентябрьский вечер 1970 года. Много позже, вспоминая тот застольный разговор, я думала о том, почему "городские" друзья Арика все так дружно и горячо призывали его повзрослеть, поступить в аспирантуру, писать диссертацию. Разве они не понимали, что это было ему неинтересно? Несомненно, они его любили. Несомненно, они желали ему добра. Но дело было не только в этом. Они хотели, чтобы он делал карьеру, потому что она открывала путь к материальному благополучию. Они хотели, чтобы он стал полноценным представителем их круга. Видимо, они ощущали некоторый дискомфорт и подсознательно хотели отнего избавиться. Как ни крути, Арик был среди них "белой вороной". У него не было даже своего дома. У него была койка в заводском общежитии с казённым бельём, пара нейлоновых рубашек да штормовка, рюкзак со спальником да гитара и блокнот со стихами его песен. Это всё. И этого ему хватало. Нет -- так принято было считать. Но на самом деле так не было. Повесть свою, например, он смог написать только потому, что попал с операцией аппендицита в больницу. В общежитии это ему не удавалось -- не было возможности побыть в одиночестве, что, понятно, необходимо для занятий прозой. Конечно, ему не хватало своего угла, но он с этим мирился и предпочитал этого не замечать, чтобы не терять ощущения свободы. Это позволяло ему тратить время на походы и очень щедро -- на друзей и на всех, кто в нём нуждался. Вот этого его городские друзья понять не могли. Видимо, была разница в системе ценностей и оттого -- дискомфорт. Ведь они даже на день рожденья к нему не могли прийти, потому что было некуда. Дни рожденья Арик всегда отмечал в лесу со своими многочисленными "лесными" друзьями, своими ребятами, как он их просто называл. И вот их_то он любил больше всего на свете. Они отвечали ему тем же, и он принадлежал им. Это была взаимная любовь. ЛЫЖНЫЕ СЛЕДЫ Улеглись на просеки, как в ножны, Лезвия холодные метелей. Тучи, тронув вожжи осторожно, Сдвинулись, а звёзды потеплели. Старый месяц изогнул два рога -- И в окно моё, а мне тревожно: Может, люди где-то путь к дорогам Потеряли в белом бездорожье. Может быть, зовут, а их не слышат, Вторит голосам их эха ругань. Конь мой деревянный, мои лыжи, В путь, пора подтягивать подпруги. В