хоть тресни, Чтоб хоть раз в году Мне в глаза взглянул Северный покой. Чтобы приносить И леса дразнить Песней про зимовье, Где, когда пурга, Белые снега Нам в лицо пылят. Где полярная Длинная дуга Служит изголовьем И лежит в ногах В тающих снегах Вся моя земля. Это важно -- где И какой горе Сдать души недуги, И куда бежать, Чтобы побеждать Годы и себя. Я ещё не стар, Я же не устал Северу быть другом. Рано связи рвать, Рано отставать От моих ребят. А друзья сидят, Душу бередят Старым разговором. Май в окно глядит, Лето впереди, До зимы сто лет. И весь год опять Не дадут мне спать Северные горы, Тундра и тайга, Белые снега И олений след. апрель 1970 САНЬКА А. Чуланову Улица твоя неярким солнышком полита, В комнате тесно от книг, картин и от корней. Кто-то из приятелей, поклонник неолита, Набросал на стенке неолитовых парней. Мечутся по стенке голубые антилопы, Тучи стрел летят: у давних предков будет пир. Где сейчас ты, Санька? Возвратился ли в Европу, Иль в тайгу уплыл, а может, лезешь на Памир? Не часто, Санька, видит бог, не часто Выдастся нам свидеться, ещё реже -- выпить. Самолёт разгонится в облака -- и баста, То дела тебя зовут, то шальная прихоть. За спиною тридцать лет, маленькая малость, Глубина сибирских рек и холод скальных стен. Кто-то сложит песенки, а тебе досталось Сбрасывать их к людям с острых кончиков антенн. А пока покоя нет, и бабы нет законной, И богатство-то -- рюкзак да фотоаппарат, И ещё две сотни мест, хорошо знакомых, И две сотни тех, кто тебя видеть будет рад. Не часто, Санька, видит бог, не часто Выдастся нам свидеться, ещё реже -- выпить. Самолёт разгонится в облака -- и баста, То дела тебя зовут, то шальная прихоть. весна 1970 ЗОВИ И. Я. Зови, я ещё не устал, Зови -- проще принять решенье. Зови -- я играю с листа Забытую песнь возвращенья. К чему эти все острова И солнце чужое, а мне бы Рубить в той избушке дрова, Где запах сосны или хлеба. Я думал, что сотня дорог К тебе, оказалось -- ошибка, Я думал согреться -- продрог: Чужое тепло слишком жидко. И солнце катилось зазря На красных ладонях заката, И реки бежали к морям, А я потерял свою карту. Я песни слагал не про то, А те, о тебе, -- забывались. И странною шёл я тропой -- Она за спиной обрывалась. Но есть ещё горы в снегу, А годы -- привычной поклажей. Зови -- я обратно бегу, А память дорогу подскажет. весна 1970 ПОЛНОЧЬ (Мелодия не была написана) Просто глубокая полночь, но это не страшно. Тихо вокруг, даже ветер ушёл на покой. Где-то на краешке памяти жив день вчерашний. Умер закат, до рассвета ещё далеко. Старое кончилось, новое не наступило. Что ж, что нет радости, это ещё не беда. Был жаркий полдень, был ветер, и солнце слепило. Ночь, тишина, и созвездья качает вода. Что-то не так, ну да я же гляжу в отраженья. Всё перепутано: запад глядит на восток, Сонные сосны забрали меня в окруженье... Ах, календарь похудел на один лишь листок. Худо ли, ладно ль? Считать я листки не приучен. Лето -- так лето, а осень -- так листьям лететь. Звёзды, бывает, попрячутся в серые тучи, Но только звёзды -- не рыба, попавшая в сеть. Весна - лето 1970 ДИМЕ ПЕСИНУ Средние широты, мягкая погода, Тихая работа да тоска полгода, А ещё полгода -- ожиданье чуда, Что найдёшь в походе далеко отсюда. Только редко это: приполярный ветер, Без ночей рассветы -- так родятся дети. В ночь приходят двое, в мир приходит третий Этот мир освоить, где дома и ветер. Города и горы, доброта и зависть, Войны и раздоры, и любовь, и старость. Окуджава, Пушкин, Дон Кихот и Гамлет, Но сперва -- игрушки, пусть пока играет. В мир пришёл мужчина маленького роста. Следствия, причины -- всё не так-то просто. Приучи мальчишку к жадности кочевной, Научи сынишку щедрости душевной. 25 июня 1970 Начальник Арика на заводе, Пайзу Исаев, любя его как друга и почти как сына, хотя молод был сам, не меньше других его друзей хотел повлиять на судьбу Круппа и сделать его своим соратником в науке. Он считал, что Арик разменивается на пустяки: песенки, походы куда_то там на Север -- непонятно, зачем и для чего тратить силы? И поэтому была у Пайзу заветная мечта: "Вот если бы он женился..." Он даже не раз посылал его в командировки в Ленинград, потому что там жила первая, студенческая, любовь Арика. Не помогло... И вот однажды Арик сказал ему, что женился. Пайзу обрадовался, но тут же тревожно спросил: "А твоя жена не туристка?" И когда Арик сказал: "Нет", -- он обрадовался ещё больше. В тот же вечер прямо с работы он пришёл к нам домой, чтобы убедиться, что это так. Ушёл он совершенно удовлетворённый. Каким образом он убедился, что я не туристка, не знаю, но в тот же вечер он пригласил нас к себе в гости. Буквально через пару дней Арик сказал, что Пайзу съездил в деревню, привёз барана и приглашает нас на ужин. Мы пришли. За столом сидели две семьи: Пайзу, его жена, сынишка маленький, мы с Ариком и Динка. Сначала был общий разговор, и потом он перешёл на главное для Пайзу и, пожалуй, на ту тему, которая больше всего наводила уныние на Круппа. Пайзу очень энергично стал говорить, что пора уже, хватит, что надо поступать в аспирантуру, что вот он съездил в Ленинград, в ЛИКИ, уже защитил тезисы реферата для Арика. Есть уже тема работы, которую они будут писать вместе -- они над этим работают вместе на заводе. Для Пайзу это будет диссертация, а для Арика -- первый реферат. Говоря всё это, Пайзу обращался ко мне, не сомневаясь, что найдёт сообщницу. "Хватит, -- говорил он, -- хватит уже ходить в походы -- нужно делом заниматься. А то ты свои отпуска тратишь на чепуху". Арик молча смотрел в тарелку. Я украдкой глядела на него, и у меня внутри разливалась горькая жалость: у него было такое грустное лицо, и я представила, что для него вот эта перспектива -- писать диссертацию, учиться в аспирантуре -- всё это вызывало у него страшную тоску. Он молчал. Я, к удивлению Пайзу, молчала тоже. Я смотрела на Круппа и думала: не слушай ты их всех -- а у него виски были седые -- не слушай ты их всех, мальчик, живи как тебе хочется и пиши свои песни. Живи как тебе хочется, мальчик. Фонограмма 1975 года. Минск Да, виски у него были седые, а я думала о нём как о мальчике. Вот что было в нём необыкновенно пленительно -- сочетание зрелости с юностью. Ему было одновременно тридцать три и шестнадцать. Так он был устроен. О СУЕТЕ Шорох серых дождей, Желтизна там, где было всё зелено. Дни прошли, сколько ж дел В суете не доделано? Суета, как во сне, Не туда всё заносит. Прикоснулся к весне, Оглянулся -- уж осень. Сколько мыслей и слов Суета задавила в зародыше. Суета у столов, Суетливые сборища. Нескончаемый бег, Я -- зарвавшийся мальчик. Всё стремился к себе, Оглянулся -- стал дальше. И не хочется петь: Всё старо, и не знаешь, о чём ещё. И уже не успеть, Если просят о помощи. Суетою обвит, Как морскою травою. Нет ни битв, ни любви, Не предатель, не воин. Где-то плачет дитя, Кто-то предан, а тот -- в одиночестве. Это всё не пустяк, Если можешь помочь ещё . Ночь над миром лежит, Зажигаются звёзды. Продолжается жизнь, Оглянуться не поздно... конец сентября 1970 (Мелодия написана не была. Позднее на эти стихи написал песню В. Ланцберг) БЕЛАРУСЬ Есть у года четыре времени. Нас сосновый покой в октябре манит, По зиме лыжи просятся к северу, А весною опять курс к Усе беру. Мы уходим, кто летом, кто осенью, По огромной стране ноги носят нас. Бездорожьями дальними нам идти, И всегда Белоруссия в памяти. В поездах, и в машинах, и просто пешком, На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком, Не за школьной окрашенной партой Твою пёстро-зелёную карту Изучили давно наизусть, Беларусь, Беларусь. Как нужны, Беларусь, твоё небо нам И песчаные кручи над Неманом, Стены Бреста, огнём опалённые, И леса твои, вечно зелёные. Беларусь поросла обелисками, Потому звёзды стали нам близкими, Не небесные звёзды -- солдатские, В пять лучей над могилами братскими. В поездах, и в машинах, и просто пешком, На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком, Не за школьной окрашенной партой Твою пёстро-зелёную карту Изучили давно наизусть, Беларусь, Беларусь. Осень. Первый ледок. Птицы струсили -- Курс на Африку из Белоруссии. Мы ж не птицы, погодой ранимые, В нашей связке друзья и любимые. В нашей связке друзья и любимые, И разрезать нет силы самим её. А разрезать -- и до смерти каяться. Все дороги в кольцо замыкаются. В поездах, и в машинах, и просто пешком, На байдарках, на лыжах, с тяжёлым мешком, Не за школьной окрашенной партой Твою пёстро-зелёную карту Изучили давно наизусть, Беларусь, Беларусь. 1971 Об Арике часто говорили, что у него грустные песни, грустные глаза. Может быть. Но я знала его другим: меня всегда поражала -- счастливо поражала -- его постоянная, очень чуткая и точная настроенность на радость. Он прямо был настроен на волну радости, и ему надо было совсем немного, совсем чуть-чуть... нужен был какой-нибудь пустяк, чтобы он ликовал от счастья. Ну сущий пустяк. Вот была у него такая мечта -- заиметь старый приёмник. Он считал, что самые лучшие приёмники -- это приёмники, сделанные до 56-го года. "После 56-го года, -- говорил он, -- ничего интересного в радиотехнике не произошло. Всё самое лучшее сделано до 56-го года -- три марки: "Мир", "Фестиваль" и "Рига-10". И была у него мечта завести себе один из этих трёх приёмников. Но купить было невозможно, потому что они нигде не продавались, даже в комиссионном магазине. Эти марки давно уже были списаны. И вот я однажды случайно узнала, что у нашего осветителя где-то в подвале стоит старая "Рига-10". Я тут же спросила Арика, нужна ли ему такая "Рига-10" -- она к тому же ещё не работает, её надо налаживать. Он сказал: "Конечно, ну что ты!" Договорилась я с этим парнем, купила у него за двадцатку эту старую "Ригу-10", привезла домой. Боже мой! Нужно было видеть, какой счастливый был Крупп. Он плясал вокруг этой "Риги-10", он баюкал её, как своё маленькое дитя. Он побежал в магазин, принёс огромный полиэтиленовый мешок с деталями, он возился с ней каждый вечер. И наконец он наладил её. Она заработала, и когда кто-нибудь к нам приходил, он, совершенно счастливый, показывал на этот ящик, и человек, который ничего не понимал, спрашивал: "Ну и что?" -- "Как "ну и что?" Подарок любимой женщины!" Словом, он до такой степени был настроен на радость, что достаточно было абсолютного пустяка, в полном смысле пустяка, -- белой бумажной водолазки, привезённой из командировки, или короткой стрижки, которую я творила ему в меру своих скромных парикмахерских способностей (он обожал короткие стрижки у себя и у других), чтобы он был счастлив. Ну а уж если к нам приходили в гости его товарищи, приходили его ребята, то уж тогда он был самый счастливый человек, наверное, на этой земле. Ребят своих он любил невероятно. И когда я, например, выходила в коридор, чтобы помыть посуду (мы снимали комнату в доме, где не было никаких удобств), он выходил следом за мной и говорил: "Какой я счастливый! Я самый счастливый человек!" Я знала, что он очень любил своих ребят и что их приходы доставляли ему не- вероятную радость. И когда уже поздно ночью мы провожали их и они уходили, то он всё никак не мог успокоиться и говорил: "Правда, они хорошие? Как я их люблю! Я их ужасно люблю! Вот когда у нас будет свой дом и мы сможем приглашать сразу очень много гостей... Представляешь, если в один вечер собрать всех, кого я люблю, или хотя бы всех, у кого я ночевал в городе Минске..." А потом подумал и сказал: "Нет, даже нашей трёхкомнатной квартиры, которая у нас когда-то будет, не хватит для того, чтобы в один вечер собрать всех, у кого я ночевал, а тем более всех, кого я люблю". Я никогда не слышала, чтобы Арик о ком-нибудь плохо говорил. И никогда не замечала, чтобы он к кому-нибудь плохо относился. Это было удивительно, потому что мне понятна такая ситуация, когда у человека есть друзья и враги. У Арика врагов не было. И однажды я ему сказала: "Послушай, ты, может, Христос? Неужели ты всех абсолютно -- любишь?" А он сказал: "Знаешь, есть люди, которые мне... -- он запнулся, подбирая слово, -- ну, неприятны. Но я не считаю нужным тратить на них эмоции. Вот я увижу этого человека -- ровно настолько, чтобы с ним поздороваться, и мгновенно отключаюсь от него. Я просто перестаю его видеть. Это бывает очень редко. Но когда бывает, бывает вот так. Я перестаю его видеть и не считаю нужным тратить на него эмоции". Фонограмма 1975 года. Минск ЖЕНЕ А ты уходишь, уезжаешь, улетаешь... Дела, дела... Я так держу тебя в руках, а ты растаешь, И ночь бела От непогашенной лампады и от дыма Ста сигарет, Поздней меня на час, поутру, свежевымыт, Встаёт рассвет. И вновь, как встарь, невыносимо я свободен, Хоть песни пой, И внешне для нырков как будто снова годен В любой запой. А здесь друзья мои старательно готовят В снега побег. А ты мне издали скажи хотя бы слово, Как я тебе. Весь мир в зиме, и дом осиротело В снегу стоит. Но что мне мир, когда полмира -- твоё тело, Плечи твои... Твои слова, твоё дыханье, твои руки -- Тёплым замком... И мне нисколечко не легче, что с разлукой Я так знаком. январь 1971 В феврале 1971 года я вернулась из бесконечно долгой командировки, и Арик, сияющий, спел мне свою новую песню. У неё ещё не было названия, но начиналась она удивительными словами: "А люди не стареют, не стареют... О, жизнь, ведь это правда, не стареют?.." Мне показалось, что песня эта -- сплошной поток солнца и радости. Мне почудилась в ней хемингуэевская любовь к жизни, и я сказала об этом Арику. Он улыбнулся светло, распахнуто и удивлённо: -- Да... Ты угадала. Когда я писал, я всё время смотрел на портрет Хемингуэя, -- Арик кивнул в сторону висевшего на стене большого портрета любимого писателя. -- И ещё всё время вспоминал наш последний разговор с Евой Львовной... Ева Львовна Мирская -- очаровательная женщина, в то время преподаватель французского языка в Минском инязе, время от времени устраивала своим друзьям домашние вечера французского шансона. У неё уникальная коллекция пластинок французских шансонье, и звучание их она сопровождала ненавязчивым, тихим, но очень точным синхронным переводом. Когда мы были у неё с Ариком в последний раз (она специально для Круппа устроила вечер Азнавура, потому что считала, что они похожи, и не только внешне -- она находила в их песнях сходные мотивы и мысли), Арик о чём-то разговаривал с Евой Львовной на кухне, пока она готовила чай. Ева Львовна рассказала мне об этом разговоре, когда мы встретились с ней вскоре после гибели Круппа: -- Арик, ну как жизнь? -- Я счастлив, как никогда. Я даже не думал, что в моём возрасте, на четвёртом десятке, человек может быть счастлив, как в юности, и даже больше, чем в юности. Разговор сразу перешёл на проблему возраста. Ева Львовна говорила о том, что ей не страшно стариться, потому что каждый возраст хорош по-своему, она говорила о том, что любит свою работу и получает много радости и от своих студентов, и от своих друзей, и от своей семьи. "Каждый возраст хорош по-своему..." -- вот это, видимо, вспоминал Арик, когда писал свою песню: "...А в зрелости любови безоглядней..." Он считал, что в этой песне он написал лучшую свою строчку: "И женщины красивы, и мужчины". -- "Я ничего лучше не написал за всю жизнь", -- говорил Арик и сиял при этом. Когда он пел эту песню, которая без его участия как-то сама собой назвалась "Зрелостью", всё его существо излучало радость... Только позже, когда его не стало, я услышала песню на плёнке и была потрясена тем, сколько в ней грусти -- при всём свете, исходящем от неё. Теперь я услышала в ней то, чего Арик, когда пел её, вероятно, и сам не слышал -- предсказание, пророчество своего близкого конца, своего ухода. Он сам не ведал, что сотворил, и, утопая в потоке радости, не заметил этого. ЗРЕЛОСТЬ Е. Л. Мирской А люди не стареют, не стареют, О жизнь, ведь это правда, не стареют? С годами всё красивей и добрее, Хоть жизнь их больно ранит, не щадит. И женщины красивы, и мужчины... О жизнь, ведь это правда, что мужчины И женщины красивы? А лучина -- Пока не догорит, не зачадит... И женщины красивы, и мужчины... И мне не жаль ушедших лет нисколько. О жизнь, ведь это правда, что нисколько Не жаль ушедших?.. Просто грустно дольки Души оставить там, где уж не быть. А юность... Что же, юность так нарядна. Нет, не красива -- только лишь нарядна. Но в зрелости любови безоглядней, И с каждым годом интересней жить. Но в зрелости любови безоглядней... А если уж приходит к нам усталость, О жизнь, такая страшная усталость, Когда нисколько силы не осталось Снести и бремя лет, и боль от ран, Вдруг кто-то скажет: "Стоп, пора на отдых". Мы сеяли, и зеленеют всходы... Над ними бег свой остановят годы, И новый день к другим придёт с утра. Мы сеяли, и зеленеют всходы... Мы сеяли, и зеленеют всходы... февраль 1971 ПРОЩАЛЬНЫЕ ЭКСПРОМТЫ * * * Игорю Лучинкину Затеряемся по каютам Просто так посидеть. Затеряемся, раз поют там, А от песен не поседеть. Жаль, кончаются быстро слёты, И не скоро начать. Разнесут по домам самолёты, И опять целый год скучать. Разве лишь мудаки осудят То, что было, то, что есть, Только очень хорошие люди Собрались почему-то здесь. И качает нас, ох, качает То ль питьё, то ль вода, И опять самолёт разлучает... Но вернёмся, вернёмся сюда! Жаль, кончаются быстро слёты, И не скоро начать. Разнесут по домам самолёты -- И опять целый год скучать... Я вас очень люблю, ребята! Одесса, 1970 * * * Олегу Нечаенко Адреса я запрячу в нагрудный карман. Как легко их запрятать, как просто достать. Понимаешь, сейчас над Одессой туман, Ну а нам уж пора в декабри улетать. Понимаешь, никак не случается вновь. Может быть, даже лучше, а всё же не так. Память снова подарит картинки из снов: Море, волны, корабль и декабрь в цветах. Арик Крупп Спасибо! Одесса, 1969 * * * Олегу Нечаенко Стоит лишь закрыть глаза -- Вновь я с вами. Не сумею всё сказать Я словами. Просто есть в Одессе дом, Где чудесно Жили в октябре седом Наши песни. Второй раз декабрь 17 декабря 1970 Спасибо! ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА Я увидела его, стоя на троллейбусной остановке, в один из первых мартовских дней 1971 года. Он стремительно шёл в распахнутом пальто, улыбающийся и, казалось, ничего не видящий перед собой. -- Арик, ты что сияешь, такой счастливый? Он на мгновенье остановил на мне взгляд и, продолжая улыбаться, сказал: -- У меня есть дочь! -- Ну и что? Я знаю, что у тебя есть дочь... Всё так же улыбаясь, Арик покачал головой: -- Ничего ты не понимаешь! -- и умчался в солнечный день. Сам, даже летящей спиной своей, он был олицетворнием весны. И таким он остался в моей памяти навсегда. Фая Жениховская. Фонограмма 1975 года. Минск Из письма: Диночка, здравствуй! Пишу тебе из Восточной Сибири. Здесь горы, снег и настоящая тайга, растут ели, сосны, берёзы, кедры, но больше всего лиственницы. Село называется Верхняя Гутара, живёт здесь очень маленькая народность: тофалары, их всего 600 человек, но они имеют свой язык, а столицей у них является это село: Верхняя Гутара. Когда приеду, расскажу подробнее обо всём. Постараюсь привезти тебе кедровых орехов, здесь они, кажется, есть. У тебя, наверно, скоро каникулы будут, отдыхай хорошо. Ещё очень прошу тебя, Диночка, слушайся маму, не ссорьтесь. Я приеду примерно 10 апреля. Папа. Верхняя Гутара 11 марта 1971 года ...Когда всё это случилось, когда не было больше надежды, когда меня вызвали в Белсовет по туризму и сказали, что Арика уже нашли, ну, в общем, когда уже были оборваны последние ниточки, я позвонила Пайзу. Его перед этим не было, он был в командировке и, приехав -- накануне моего звонка, -- узнал, что произошло. Я позвонила Пайзу на работу, и мы договорились, что я приду к нему домой. Он ушёл с завода и ждал меня. Поставил на низкий столик три рюмки, налил водки себе и мне, и в третью рюмку. А я, в общем, водку не пила, а тут мне было совершенно всё равно. Пайзу долго молчал. Потом взял рюмку -- "Давай". -- Опрокинул. Я тоже выпила. Потом посмотрел на третью рюмку и сказал: "И за него выпьем", -- и выпил. Как я ни сдерживалась, слёзы катились... Пайзу сказал: "Нельзя. Не плачь. Он был весёлый человек, и вспоминать его надо таким -- весёлым. Не смей плакать! И помни, что он очень_очень любил вас с Динкой. Помни. Никогда этого не забывай". А потом он сидел долго, обхватив голову руками. И вдруг прорвалось... Он стал вспоминать об Арике: как он иногда ночевал у него -- Пайзу ещё жил без жены, один в этой комнате, -- как он любил копаться в его книгах, как они вместе мечтали перевернуть горы, как ему каждый раз не хотелось отпускать Арика в поход. Он был его начальником и, конечно, каждый раз мог его не пустить... Но Арик... Не думаю, что он хитрил, у него это получалось естественно, само собой: он брал гитару и пел ему целую кучу всяких песен -- про зиму, про горы, и про пургу, и про Север, и про походы, и... как Пайзу говорил, "до такой степени задурил мне голову, так вскружил мне голову, что я махал рукой -- "Чёрт с тобой, иди! Иди на свой Север, раз ты без этого жить не можешь". -- Я хотел, чтоб ему было хорошо. Уже всё -- работа, всё -- пускай катится, лишь бы только тебе было хорошо. Ты хочешь -- иди!" И ещё он рассказывал о том, какой Арик был инженер. Он говорил: "Будь на то моя воля, я бы сказал Круппу: вот полгода работаешь, а полгода отдыхай, потому что ты делаешь в четыре раза больше, чем все эти олухи, которые работают у нас". Он говорил: "Я без него осиротел, осиротел я без него. Боже мой! Что я буду теперь делать без него один?" Фонограмма 1975 года Этот памятник Арику Круппу сделали его друзья через год после его гибели. Он был установлен в ста километрах от Минска на высоком берегу Немана, неподалёку от деревни Новый Свержень за Столбцами. Арик очень любил это место. Валун около трёх метров высотой ребята нашли в двухстах километрах оттуда, скинулись с очередной зарплаты, наняли автокран и платформу и перевезли его. Им хотелось поставить памятник Арику в таком месте, куда они могли бы приходить и праздновать его день рожденья, как это бывало и до 71_го года. Им нужен был памятник в лесу -- там, где они сидели с живым Круппом у костра и слушали его песни, где сам воздух был насыщен воспоминаниями. Ребята работали там несколько суббот и воскресений кряду. Среди них были инженеры-строители, и всё делалось по правилам строительного искусства: котлован, булыжник, раствор, накат брёвен, снова булыжник -- и так доверху. Одним словом, делалось всерьёз и надолго. Тогда ещё никто не знал, что этот камень простоит всего два с половиной года. В субботу, 29 октября 1972 года, накануне дня рождения Арика Круппа, состоялось открытие памятника. Событие не афишировалось. Присутствовали только минские друзья да несколько ребят из Смоленска. Всего сто человек. В камень была вмонтирована плита из нержавеющей стали, а на ней -- четыре строки: А всё-таки, всё-таки хочется петь, Даже когда в сердце песням нет места... Только б не сдаться, и только б успеть Спеть свою самую главную песню. Арик Крупп Вокруг памятника горели свечи, обёрнутые алым станиолем. Вазы были переполнены хризантемами. Перед постаментом был разложен небольшой костёр, а под фотографией, укреплённой на камне, сооружён подсвечник из фольги. В нём до утра горела свеча, и всю ночь у костра пели песни Круппа и любимые им песни других авторов. Туристы назвали это место "Арькин Камень", и каждую неделю на выходные сюда приходили туристские группы. Здесь всегда было чисто и всегда стояли цветы. Пионеры из соседнего села проводили здесь свои слёты. Камень никому не мешал. Летом 1973 года ребята с удивлением увидели в металлической плите со стихами восемь пулевых прострелов. Подумали -- хулиганы. Сменили плиту. К осени, ко дню рождения Круппа, поставили новую, точно такую же. А ещё через полтора года, летом 1975-го, Минск облетела весть: нет больше Камня. Очередная группа, приехавшая сюда на выходные, увидела на месте Камня большую яму и вокруг серые осколки. Местные жители рассказали, что приехал наряд милиции, заложили динамит, оцепили горку, рванули, а потом -- бульдозером. Осколки, все до единого, очень быстро разобрали на сувениры. Позже выяснилось, что снести Камень потребовали потомки писателя Якуба Коласа, родовое имение которого находилось неподалёку, однако отнюдь не по соседству с Камнем -- совсем в другой стороне от деревни Новый Свержень. Чем приглянулся Камень детишкам из соседней школы, неизвестно, но пионерских сборов у памятника "сионисту" честолюбивые потомки белорусского письменника не простили. Они были вхожи в ЦК КП Белоруссии, и добиться такого решения им труда не составляло. Камня не стало, но долго ещё ничего не менялось. Попрежнему сюда на выходные приходили туристские группы, по_прежнему в ближайшую к 30 октября субботу здесь отмечался день рожденья Арика Круппа. Так продолжалось ещё лет пятнадцать. Говорят, что сейчас там ничего нет. Люди, которые приходили туда с рюкзаками, разъехались по белу свету, а на этом прекрасном месте построили туристический комплекс для иностранцев. Имени Круппа он, слава Богу, не носит. Минск-- Москва. 1980-- 1995 КОГДА ИСЧЕЗНУТ ПЕСНИ Когда исчезнут в мире песни, Дома не рухнут, гром не грянет. Всё, всё останется на месте: Зелень лесов, закат багряный. И будет ветер биться в крыши, И будут люди жить под ними, Но кто-то друга вдруг не сыщет, А тот -- с врагом бокал поднимет. Когда исчезнут в мире песни, То, не почувствовав потери, Маляр смешает краски вместе И всё закрасит цветом серым. И с некогда весёлой кисти Падёт на окна и на травы, На лица, мысли и на листья Бесцветно-серая отрава. И из-за девок, из-за денег Рвать глотки своре будет свора, Но струн Орфеи не заденут, Лишь закричит пред пиром ворон. Потом полком крылатых бестий Дымы пожаров скроют звёзды... ...Когда исчезнут в мире песни, Искать потерю будет поздно. 1967 Арик Крупп