Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     © Copyright Михаил Михеев, 2002
     "В мир А.Платонова - через его язык.
     Предположения, факты, истолкования, догадки"
     Коммерческое использование допустимо только с разрешения Автора
     По всем вопросам - email: m-miheev@rambler.ru
     Сайт "Дневники и записные книжки"
---------------------------------------------------------------



     МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М.В. ЛОМОНОСОВА
     ------------------------------------------------------------------------

     НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР








     Михаил Михеев




























     Издательство
     Московского университета
     2002
     УДК 410.417.801
     ББК
     М 69
     Рецензенты:
     профессор, доктор филологических наук Е.Г. Борисова
     академик РАН, доктор филологических наук М.Л. Гаспаров

      Михеев М.Ю.
     М   69  В  мир  Платонова  -  через  его  язык.  Предположения,  факты,
истолкования, догадки. - М.: Изд-во МГУ, 2002. - 407 с.
     ISBN

     Книга соединяет анализ образного  мира Платонова с анализом  его языка.
При  разборе  платоновских  словесных  оборотов  в каждом конкретном  случае
показано    совмещение    нескольких   словосочетательных    стереотипов   с
разнонаправленными  ассоциациями.  При этом  выясняются  не только  языковые
подтексты,  но  они  по  возможности  иерархизуются  -  какой воспринимается
сознанием в первую очередь, какой во вторую итд. Автор вводит читателя в мир
Платонова не только через язык писателя (то есть  как лингвист), но и вполне
обычным  читательским  путем -  через  вдумчивое  чтение  и размышление  над
образами, составляющими сам текст. Анализ языка писателя служит для контроля
субъективного понимания объективными критериями.
     Картина  мира   Платонова,  складывающаяся   из  результатов   анализа,
приблизительно  такова. В  точном  соответствии с понятиями  марксизма,  мир
монистически   материален:   бытие   первично,   сознание  вторично.  Отсюда
подчеркнутая грубость, вещественность всех образов,  в том числе описывающих
душевную  жизнь; навязчивая  рационалистичность  и  подчеркнуто механическая
причинность  отношений  между  явлениями.  Развивая  чувства  и ум,  человек
способен ощутить себя как частицу единой человеческой массы и распространить
свой  эгоизм на всю эту  массу.  Взаимопроникающее единство общего чувства и
есть коммунизм, материалистический наследник христианской  любви к ближнему.
Платоновскую  позицию  очень точно называли юродством;  но как  юродивый  не
отвергает и не компрометирует христианские  духовные  ценности,  а наоборот,
максималистски  утверждает их,  так  и Платонов утверждает  коммунистические
духовные ценности
     (на основе рецензии М.Л. Гаспарова).



     УДК 410.417.801
     ББК
     ISBN ╘М.Ю. Михеев, 2002
     ╘НИВЦ МГУ им. М.В. Ломоносова, 2002










     Автор искренне благодарен всем тем, с кем материал этой книги, в разных
его   видах,  обсуждался:   Н.Д.   Арутюновой,   Елене   Борисовой,   Сергею
Бородянскому,  Владимиру Борщеву, Марине Воронцовой, Валерию  Вьюгину,  М.Л.
Гаспарову,  Александру   Гельбуху,  Елене  Гришиной,   Валерию   Демьянкову,
Валентине и Сергею  Дергачевым,  Марии Дмитровской, Александру Дырдину, Анне
Зализняк, А.А.  Зализняку,  Леониду Захарову,  Илье  Иткину, Н.В. Корниенко,
Александру Кравецкому, Григорию Крейдлину, Сергею Крылову, О.Г.  Ласунскому,
Н.Н.  Леонтьевой, Алексею Мисюреву, Ю.С. Мартемьянову, Ольге Меерсон, Сусуму
Нонака, А.А. Осиповой, Е.В.  Падучевой, Юрию  Пастушенко,  Наталье и Николаю
Перцовым, М.А.  Платоновой,  Александре Плетневой,  Анне Рафаевой, Екатерине
Рахилиной, Алле Салий, Михаилу Саблину, Ирине Спиридоновой, А.Я.  Шайкевичу,
Елене Шмелевой, Г.М. Шмелеву, Андрею Уткину, Евгению Яблокову, Татьяне Янко,
а также светлой памяти покойной Марии Умновой.
     В книге использованы фотографии из  личного архива  М.А. Платоновой, из
электронных             энциклопедий             Дмитрия             Крылова
(http://students.washington.edu/krylovd/Aplinks.html)   и    Юрия   Сюганова
(LOMOportfolio.com),  которым   автор  весьма  признателен.  Предварительный
вариант  книги в течение трех лет  (с конца 1999)  существовал  в библиотеке
Максима Мошкова (www.lib.ru).














     
     Илл. 1. Андрей Платонов (фото 1940)



     Илл. 1. А. Платонов (1940). Фото из энциклопедии Дм. Крылова
     Оглавление (с перечнем иллюстраций) 4
     Илл. 2. А. Платонов (1938). Фото из энциклопедии Дм. Крылова
     О чем эта книга? (вместо вступления) 5
     Илл. 3. А. Платонов (1926). Фото из энциклопедии Дм. Крылова
     I. Краткий биографический очерк 10
     Илл. 4. Фантастические рыбы // П.М. Жолтовський. Малюнки Киево-Лаврскоi
iконописноi майстернi. Альбом-каталог. Киiв. 1982, c. 168
     II. Обзор тем с птичьего полета 22
     Илл. 5. Павел Филонов. Одиннадцать голов (начало 1930-х). Фрагмент
     III. Статистика 52
     Илл. 6. Фото из коллекции Юрия Сюганова
     IV. Предположение и нарушение сочетаний 63
     Илл. 7. Съестной ряд Хитрова рынка. Фото начала ХХ века
     V. Родительный падеж 89
     Илл. 8.  П.Ф.  Климентов,  отец  писателя.  (Фото  из  энциклопедии Дм.
Крылова)
     VI. Портрет человека 103
     Илл. 9. Фото Юрия Сюганова
     VII. Народ и история 114
     Илл. 10. Фото Юрия Сюганова
     VIII. Пространство у Платонова 126
     Илл. 11. Фото Юрия Сюганова
     IX. Скупость, Жадность, Ум и Чувство 149
     Илл. 12. Неизвестный мастер из Альциры  (Валенсия). Аллегория страстей.
Грехи:  Богатство,  Наслаждение,  Расточительность,  Бездействие...  (вторая
половина XVI в.). Фрагмент
     X. Платоновская душа 174
     Илл.  13.  Покров с избранными святыми. Фрагмент иконы  северных  писем
начала  XVI  в.  Святители  и ангел (из села  Куржекса  Вытегорского  района
Вологодской области)
     XI. Причины и следствия 208
     Илл.  14. Диего  Ривера. На  перекрестке [или:]  ?-<на перепутье>
(1934)
     XII. Время 238
     Илл. 15. Питер Брейгель. Вавилонская башня (1563)
     XIII. Композиция и жанр "Чевенгура" 258
     Илл. 16. Пюви де Шаванн. Бедный рыбак (1878)
     XIV. Избыточность и недоговоренность 302
     Илл. 17.  Два графических  автопортрета Ван-Гога //  Autoportretele lui
Van Gogh. Bucureti, 1967 No 20, 21. Коллаж
     XV. Советский и библейский стили 325
     Илл. 18. Иоанн Предтеча. Икона конца XVI века.
     XVI. Платонов в контексте 346
     Илл. 19.  Московский рынок. Продавцы  скобяного товара. Фото  начала ХХ
века
     XVII. Платоновская сказка 377
     Илл. 20. Фото Юрия Сюганова
     Приложения 394
     Илл. 21. А. Платонов. Одно из последних фото (1950). Фрагмент
     Содержание (подробное) 403


     
     Илл. 2. А. Платонов (фото 1938)



     В  книге собраны  мои  статьи, написанные за последние 15 лет, когда со
второй  половины  80-х  годов  перед  русским читателем  начал  представать,
наконец,  подлинный Платонов, то  есть появились не только  его  рассказы  и
сказки, но и повести, и романы, и пьесы, и даже записные книжки. Практически
каждую  из  глав-статей этой книги  можно  читать  самостоятельно.  Все  они
посвящены  разбору смыслов платоновского текста, понимание которого, на  мой
взгляд,  невозможно без уяснения особенностей  того намеренно  усложненного,
идущего   наперекор   общепринятым   нормам   языка,  на  котором   написаны
произведения этого  мастера. Язык Платонова -  не  тот  русский литературный
язык,  к которому  мы  привыкли, а некий сделанный, измененный  и в какой-то
мере даже тайный, никогда всего до конца не договаривающий, на котором автор
постоянно силится  сказать нам  что-то  главное, но то ли не может, то ли не
решается  выговорить  то,  что  волнует   душу.  Иначе   говоря,  это  язык,
нуждающийся  в  постоянной,  идущей  параллельно   чтению,   работе  по  его
истолкованию.  Собственно,  только  подступы  к  этой  теме   и  к  таковому
истолкованию здесь мной и предложены.
     Как толковать  язык без  знания норм, на которых он зиждется?  Поневоле
приходится обращаться  к более широкому  контексту  - к языку в целом  и,  в
частности,  к образам  мысли  тех  или иных  писателей, ученых, политических
деятелей, да  и  простого обывателя, к  идеологическим текстам,  к речевым и
стилевым шаблонам, господствующим в определенной среде,  -  чтобы  понять, в
каком отношении к ним (и к нам) находится и ощущает себя платоновское слово,
отталкиваясь или же,  наоборот, испытывая внутреннее тяготение и сродство  с
каждым  их  них. Полагаю, настоящий смысл платоновского  текста  может  быть
восстановлен только из такого сложного взаимно-индуцирующего наведения - под
действием  множества  различных  составляющих.  Любой  исследователь  текста
вынужден постоянно вращаться в  рамках подобного "герменевтического  круга",
ему  приходится понимать целое из частного факта, а конкретные вещи выводить
из знания о целом.
     Исходным   инструментом  при  анализе  текста   в  этой   книге  служит
предположение. Это понятие опирается, во-первых,  на известные в лингвистике
понятия  коннотации,  импликатуры,  а также слабого,  неявного  компонента в
толковании  слова  (или  целого  выражения,  высказывания);   во-вторых,  на
используемое в текстологии понятие  конъектуры (восстанавливаемого пропуска,
исправления  или  дополнения); в-третьих, на известное в психологии  понятие
ассоциативной связи (догадки,  предвосхищения, угадывания, "антиципации") и,
наконец,  в-четвертых,  на  логическое   понятие  импликации,  или   вывода,
позволяющее  получать  из одних  утверждений (посылок, постулатов, знаний  о
мире)  другие,  их следствия. Вообще говоря, предположение - та  основа,  на
которой  строятся  все  толкования   в   данной  книге   и  порождаются  все
"платоновские"  смыслы (смыслы, которые я  считаю толкованиями, позволяющими
заглянуть  в  платоновский  мир).  Пожалуй,  только  в литературоведении,  к
которому  данное  исследование и относится по  своей  теме, исходное понятие
предположения не имеет ни закрепленного терминологического статуса, ни  иных
соответствий.   Ближе  всего  к  нему  слово  гипотеза,  но  как  осознанный
инструмент анализа оно практически  не  употребляется  литературоведами  (по
понятным  опасениям   самокомпрометации)  и,  насколько  мне  известно,  ими
специально не исследуется.
     Дальнейшим инструментом понимания, действующим уже  изнутри и на основе
предположения,   должно   быть   активно   заинтересованное,   и   творчески
преобразующее отклонение в сторону собственной  мысли толкователя, с отходом
от "объективного" отражения хода  мысли  автора текста  в диалогическом, или
даже "диалектическом" преодолении, с присвоением и перевоплощением текста  в
свое слово, то есть уже в  мысль интерпретатора (подход был намечен работами
Ю.Н.  Тынянова  и   М.М.  Бахтина).   Конечно,  возможны  разные  оттенки  и
разновидности  такого  преобразования  -  от  почти  буквального  следования
"букве"  и  простой  цитации  сказанного,  до  прямо  обратного  по  замыслу
пародирования,   иронии,  самоуправства,  произвола  и  надругательства  над
текстом.  Подобные   насильственные  действия  над  оригиналом  могут   быть
следствием   и  непонимания,  и   несогласия,  вызывая,   в  первом   случае
справедливое,   возмущение   первоначального   автора   (и/или   последующих
читателей, способных это непонимание фиксировать)  как явный  зазор и зияние
между текстом и привносимыми в  него смыслами. Я  лишь  надеюсь, что в  моем
случае  расхождений  первого  рода  не  слишком  много,  или  иначе  говоря,
расхождения второго рода не вызовут у читателя слишком  большого отторжения.
Собственно, здесь уже  начинается  всегдашнее приспособление чужой авторской
мысли к  исполнению  субъективных,  важных  читателю здесь  и сейчас, целей.
Порой  такое читательское  присваивающее понимание претендует на то, что ему
как раз  лучше знать,  что хотел  выразить автор, и  что оно-то и содержит в
контр-реплике  наиболее  существенные  из аргументов, которые первоначальный
"хозяин" текста  не мог  иметь в виду (на что интерпретатор опирается как на
уже  известное, от чего он,  собственно, и  отталкивается, идя  дальше). Эти
элементарные  собственные  ростки  мысли,  шажки  в  сторону,  с  неизбежным
отклонением  от  маршрута проложенной  платоновской мысли  (но  направленные
именно  к  ее толкованию,  а  поэтому,  на  мой  взгляд,  имеющие  право  на
существование) я  все время стараюсь показывать, чтобы  все-таки не упускать
удила  своих  мыслей (блуждающих на  воле, как поется в песне, скакунов),  -
предположений и догадок.

     Помимо сказанного, представленный в этой книге подход можно соотнести с
методом  так   называемого  "медленного  чтения",   который  применялся  (по
свидетельству  Д.С. Лихачева) на семинарах Л.В. Щербы в 1920-е  годы,  а еще
ранее был введен и использовался как метод критики текста М.О. Гершензоном:
     "Художественная критика - не что иное, как искусство медленного чтения,
т.е. искусство видеть сквозь  пленительность  формы видение художника. Толпа
быстро скользит по льду, критик  идет медленно и видит глубоководную  жизнь.
Такой  критик [...]  чувствует художника  мастером, себя  - подмастерьем,  и
любит его, и  дивится ему  в  той  мере,  в какой  он  сам увлечен  явлением
истины".
     Итак,  "медленность"   подобного  чтения  состоит  по  возможности   во
всестороннем рассмотрении явления, с необходимостью многократных возвращений
назад к смыслу исходного текста (на истолкование одной пушкинской строчки на
семинарах  Щербы, как  говорят, уходило  порой  целое занятие).  В принципе,
работа истолкователя должна идти дальше, пока мы уверены, что продвигаемся к
истине, а цель еще не достигнута (то есть может никогда и не кончиться).
     Но есть  у данного  процесса, как  представляется,  и обратная сторона.
Помимо  чтения  намеренно  сдерживаемого  и,  в идеале,  <медленного,  но
верного>, нам субъективно  даже  более важно  непосредственное угадывание
смысла,   чтение    мгновенное    или   незамедлительное,    подхлестываемое
непреодолимым желанием "застолбить" только еще родившийся, ухваченный смысл,
когда окрыленность сиюминутно достигнутым  непреодолимо высока.  Такой смысл
во что бы то ни стало торопится похвастать полнотой и завершенностью, дальше
которых, как  правило, ему уже "ничего не надо",  и добровольно  надевает на
себя некие субъективистские шоры. Уверившись и укрепившись, как нам кажется,
в  своем  собственном понимании,  мы редко бываем готовы к пересмотру, чтобы
этот "уютный" и  уже  закругленный,  а  тем  более добытый  с  усилием смысл
сменить  на  что-то  новое, даже еще более  обещающее. Посему  "медленность"
нашего чтения (здесь я говорю не только о  приемах, с использованием которых
написана данная книга,  но вообще,  как мне кажется, о законах  человеческой
психологии) поневоле постоянно идет наравне с определенным забегающим вперед
"скорочтением" - то, что  фиксируется читательским сознанием при  первом  же
взгляде на текст и западает к нам в душу как особенность данного текста, как
правило,  и отличает  для нас этого  автора  от  других.  Собственно говоря,
соотношение "медленности" и "быстроты" при  чтении регулируется читательской
интуицией (механизмом  уже известного "герменевтического круга", намеченного
романтиками и Ф.Д.Э. Шлейермахером).

     Наиболее  важными  работами  первых  открывателей  Платонова  считаются
статьи  Льва Шубина (1967), Сергея Бочарова (1968) и Елены  Толстой-Сегал (с
конца 1970-х). Самым интересным в творчестве писателя мне  кажется доведение
им   до   предела   полифоничности  повествования,   впервые   открытой  еще
Достоевским, и казалось  бы  парадоксальное  сочетание  сатиры с  лирикой  и
трагедии с фарсом во взгляде на один и тот же предмет:
     "Стихия  несобственно-прямой  речи  настолько  сильная,  что,  кажется,
рассказчик согласен вообще  с любой  из  точек  зрения,  любое  слово  готов
`освоить'; господствует единый стиль - одновременно корявый  и афористически
изысканный. [...] То, что для другого писателя является  бесспорно `чужим' и
поэтому  может  быть отторгнуто, дискредитировано,  для  Платонова  - всегда
отчасти  'свое', является  сущностью человеческой жизни  вообще.  Сатира  не
может  действовать вне ощутимого  соотнесения изображаемого с некоей нормой,
эталоном. Но в платоновском художественном мире подобной нормы - 'последнего
слова' - нет и быть не может: здесь никто в полной мере не прав ".
     Мысль  Е. Толстой-Сегал  и  Е.  Яблокова развивает  В. Вьюгин. Исследуя
первоначальный вариант  "Чевенгура", повесть "Строители страны" (1925-1926),
он  фиксирует  неожиданные переходы от повествования  к  несобственно-прямой
речи  и обратно внутри одного  абзаца  (иногда  даже  внутри одной фразы)  и
называет один из основных  принципов, организующих структуру повествования у
Платонова, принципом "отраженного луча":
     "Каждый из героев Платонова имеет свои взгляды, свою точку зрения, и ни
одна  точка зрения  не отвергается  до  конца.  Наоборот, если один персонаж
высказал мысль, то другой ее обязательно поддержит и разовьет (часто даже не
замечая,  что  это  чужая мысль),  а третий осуществит  ее, так сказать,  на
практике".

     В  конце  книги приведены сокращенные  обозначения текстов Платонова, а
также  словарей,  которые  в   ней  использованы  (прил.  1).  Приложение  2
перечисляет мои статьи, опубликованные ранее, из которых составлена книга, а
приложение  3  -  таблицы.  Количество  конкретных  платоновских  выражений,
которые я толкую, около  250: их перечень дается в приложении 4, а перед ним
дается еще и именной указатель.
     В некоторых местах могут встречаться повторы - там, где обсуждаются или
упоминаются одни и те же примеры. За них приношу читателю свои извинения, но
в целом  я старался  их избегать. Может также возникать  ложное впечатление,
что интересует меня у Платонова один только роман "Чевенгур", но это не так:
мне важны и другие его произведения, за исключением, пожалуй, только поздних
его пьес и ранних стихов, анализа которых я в книге не касаюсь.


     
     Илл. 3. А. Платонов за рулем автомобиля (фото 1926)



     Андрей  Платонович  Платонов (псевдоним,  настоящая фамилия  Климентов,
даже,  как  будто,  с ударением  на  последнем  слоге),  1899-1951,  русский
писатель, масштаб творчества которого стал ясен лишь  спустя  полвека  после
смерти,  собственно после того, как были опубликованы на  родине, с 1984  по
2000  гг.,  основные его произведения  -  романы  "Чевенгур"  (написанный  в
1926-1929), "Счастливая Москва" (1933-1934), повести "Котлован" (как принято
считать: 1929-1930), "Ювенильное море" (1931-1932)  и записные книжки. Ранее
Платонов был известен лишь как автор малой прозы - замечательных рассказов и
повестей "Происхождение мастера", "Сокровенный человек", "Епифанские шлюзы",
"Ямская слобода", "Джан" и др.
     Платонов создавал  в своих  произведениях,  по  сути дела, нечто  вроде
религии  нового  времени,  пытаясь  противостоять  как  традиционным  формам
религиозного  культа, так и  сплаву разнородных мифологем, складывавшихся  в
рамки соцреализма. Среди  последних  можно перечислить, во-первых, более или
менее    ортодоксальную     коммунистическую    идеологию     и    философию
(Маркса-Энгельса,  Ленина-Сталина, Троцкого-Бухарина, идеологов Пролеткульта
итп.),  во-вторых,  философов  и  ученых  ествественно-научного  направления
(Максвелла, Эйнштейна, Минковского,  Больцмана, И.П. Павлова, И.М. Сеченова,
А.А. Богданова), в-третьих, научно-прожективные, отчасти уходящие  в мистику
идеи К. Циолковского, Н. Федорова, П. Кропоткина, О. Шпенглера, В. Розанова,
П. Флоренского, В.И. Вернадского,  а  также традиции  многочисленных русских
раскольников и сектантов.

     Родился Андрей  Климентов  первенцем в  многодетной  семье  паровозного
машиниста  (позднее слесаря  железнодорожных ремонтных  мастерских)  Платона
Фирсовича  Климентова, в пригороде Воронежа,  Ямской  слободе, 16-го августа
1899 года по старому стилю.  Празднование  его дня рождения 1-го сентября по
новому стилю (что приходилось на 19-е по старому) достаточно условно, скорее
это, все-таки, именины  -  Андрей  Стратилат. С  14-ти  или 15-ти лет Андрей
начал работать  рассыльным  в  страховом  обществе, помощником машиниста  на
локомобиле, затем учеником  на заводе,  а  в 17 лет  поступил  литейщиком на
трубочный завод. С раннего детства ему пришлось узнать физический труд. Отец
и  дед его  по  линии матери  были самоучками-изобретателями.  Сам он учится
сначала  в  церковно-приходской  школе, затем  в  четырехклассном  городском
училище, потом в новообразованном воронежском университете  (на первом курсе
то ли словесного, то  ли исторического факультета),  после чего  переходит в
железнодорожный  политехникум   (на  электротехническое  отделение),  где  с
перерывами  проходит два  курса  (специальность:  слабые  и  сильные  токи).
Одновременно  с этим  работает журналистом.  Там  же,  в  Воронеже  Платонов
начинает  публиковаться   как   поэт,  прозаик   и  публицист   под  разными
псевдонимами, среди  которых А. Фирсов,  А. Вогулов,  Елпидифор  Баклажанов,
Иоганн Пупков,  Фома  Человеков, Н. Вермо, и  под собственным  именем  -  А.
Климентов. Наиболее стойким в дальнейшем  остается патроним, образованный по
старому образцу, из отчества - Платонов.
     Большую  роль в становлении Платонова как  писателя сыграл его  друг  и
старший   товарищ  -  Г.З.  Литвин-Молотов  (настоящая  фамилия   Литвинов),
партийный деятель, редактор  и издатель того времени. В 1922-м в  Краснодаре
выходит первая книга стихов и рассказов Платонова - "Голубая глубина". В ней
он выступает от имени  людей своего поколения, впитывающих  в  себя культуру
вместе с  революцией:  "Мы идем из почвы,  из всех ее  нечистот. [...] Но мы
очистимся..."  -  написано в то время  в  одной  из  его  статей.  В  1917-м
Платонову только исполняется 18  лет. Новую действительность он  принимает с
огромным энтузиазмом, публикуя стихи, рассказы,  публицистические  статьи  в
газетах "Красная деревня" и "Воронежская коммуна". Во время захвата Воронежа
белыми  (рейд  корпуса  генерала  Шкуро  в октябре  1919) Платонов служит  в
железнодорожных войсках. Как  он сам опишет позже (в 1922-м): "не доучившись
в технической школе, я спешно  был посажен на паровоз помогать машинисту". С
1920 по 1921 в течение более года Платонов  состоит  "членом РКП(б)", затем,
как  он сам пишет в анкете, "по своему  решению"  выходит из партии,  о  чем
долгое время, как будто, сожалеет. На самом деле  (уже на языке официальном)
он исключается из кандидатов  в члены партии - первоначально, как он считал,
"по недоразумению,  не поладив с секретарем ячейки", но в дальнейшем это  не
даст  ему   возможности  восстановиться  в  партии.   Вот  строчки   из  его
автобиографии,  написанной при повторной (неудачной)  попытке  вступления  в
партию, в 1921-м:
     "Я люблю партию  - она прообраз будущего общества людей, их  слитности,
дисциплины,  мощи трудовой  коллективной совести; она -  организующее сердце
воскресающего человечества." (О.Г. Ласунский Указ. Соч. С.156).
     Будучи кандидатом в  члены партии,  Платонов  поступает в  1921-м еще в
"губсовпартшколу"  (с  отрывом  от  производства),  откуда, впрочем,  вскоре
отчисляется - "ввиду  систематического  непосещения лекций".  Некоторые  его
знакомые в это время по тем или иным  причинам покидают партию. По-видимому,
первоначально "легкомысленное", как он сам говорит, решение о выходе созрело
у Платонова  самостоятельно, но работавшая в то время комиссия по пересмотру
и очистке партии все же вынесла следующее решение:
     "Тов. Платонова исключить из кандидатов РКП как шаткого и неустойчивого
элемента,  недисциплинированного  члена  РКП,  манкирующего  всякими   парт.
обязан.,  несмотря   на  свое   развитие,  сознательно   уклоняется."  (О.Г.
Ласунский. С.165. Синтаксис оригинала в цитате сохранен. Заявления Платонова
о выходе из партии в архивах не сохранилось.)
     Среди  наиболее  вероятных   причин   отчисления  Платонова  из  партии
называются разными мемуаристами - непосещение партийных собраний, отказ идти
на субботник, религиозная  вера его матери, несогласие с  провозглашенной  в
стране только что новой экономической политикой... Позднее Платонов не менее
двух раз пытается восстановиться, но все неудачно. Вот выдержка из заявления
о повторном приеме в  партию, в 1924, с объяснением причин выхода из нее два
года назад:
     "...Я указывал, что  не считаю себя выбывшим  из  партии и не  перестаю
быть марксистом и коммунистом, только не считаю нужным исполнять обязанности
посещения собраний,  где  плохо комментируются  статьи "Правды",  ибо я  сам
понимаю  их   лучше,   считаю   более  нужной   работу   по  действительному
строительству элементов  социализма, в  виде электрификации, по  организации
новых форм общежития..." (Ласунский, с. 211).
     С 1919  года Платонов работает электриком на электростанции, кроме того
занимается опытами  по электризации семенной ржи и мяса  (в  целях  поднятия
урожайности  и  для  лучшего  замораживания),  а  в  1922-1923  годы всерьез
занимается  опытным овощеводством  в  окрестностях Воронежа.  При  этом  еще
активно работает в области осушения и орошения земли (мелиоратор с 1921 г.),
позднее - точной механики (имел около десятка свидетельств об изобретениях).
Засуха и последовавший  за ней голод  1921 г. сильнейшим образом повлияли на
Платонова. С 1922 год он - председатель комиссии по гидрофикации губернского
земельного   управления,   предгубкомгидро    (первоначально    называвшейся
чрезвычайной комиссией  по  борьбе  с  засухой,  или  Земчека).  Официальное
название  должности  много  раз  менялось, но до  переселения из  Воронежа в
Москву (в 1926 г.)  он  остается губернским мелиоратором. Ему  была выделена
машина марки "Форд", за  рулем  которой его мог видеть прилетавший в Воронеж
летом 1925  г. на шестиместном самолете  фирмы  "Юнкерс"  Виктор  Шкловский:
позже в книге  "Третья фабрика" он отметит этот  факт  следующим характерным
пассажем:  "Товарищ  Платонов  ездит   на  мужественном  корыте,  называемом
автомобиль".
     Под руководством Платонова  были построены десятки плотин, вырыты сотни
прудов  и  колодцев в  Воронежской  и Тамбовской  губерниях,  возведено  три
электростанции. Его золовка  (сестра жены)  Валентина Александровна Трошкина
позже вспоминала, что когда  он только начал  ходить в дом их родителей, "на
нем  всегда  была  гимнастерка, вечно засаленная,  потому  что он  постоянно
возился с механизмами, инструментами, все изобретал, ремонтировал  чего-то".
Он сразу  подружился со своим тестем, они вместе соорудили  мельницу в самом
центре Воронежа, на которой мололи муку даром для всех желающих. Выстроенная
ими позже электростанция в  деревне Рогачевке, проработав менее года, в 1925
была  кем-то подожжена и сгорела дотла вместе со всем оборудованием (об этом
рассказ   "О   потухшей   лампе   Ильича").   После   отъезда  из   Воронежа
Литвина-Молотова  в 1925 г. для Платонова создается невыносимая  обстановка,
да  и  общественно-мелиоративные  работы  в  основном   сворачиваются  (лето
выдалось уже не засушливым, а скорее дождливым). В 1926 году Платонов вместе
с семьей (женой Марией Александровной, малолетним сыном Платоном, Тошей, или
Тотиком,  и  сестрой  жены  Валентиной)  переезжает  в Москву,  решив  стать
профессиональным писателем.
     После отъезда  самого Платонова из Воронежа, в 1929-1937 гг. многие его
бывшие  сотрудники   будут  арестованы   (стандартное   обвинение:  злостное
вредительство - причем в ходе допросов будут  получены показания и на самого
Платонова, но он по этому делу привлекаться не будет: воронежскому ОГПУ было
не до  того, чтобы разыскивать Платонова в густонаселенной столице, работы и
так  хватало);  в  результате  многие  мелиораторы,  его бывшие  сослуживцы,
окажутся на Беломорканале (Ласунский, с.254).
     На новом  месте  Платонов  почти  сразу  оказывается "с  семьей  и  без
заработка", к тому же и практически без пристанища. До самой войны он  будет
вынужден совмещать  писательство со службой  в  разнообразных  учреждениях -
Наркомате  земледелия,  Росметровесе  (вспомним  "Трест  весов   и  гирь"  в
"Счастливой  Москве"), на заводах ("небольшой  механический  завод",  откуда
увольняют Вощева, в начале "Котлована"); писать же ему  остается  в основном
по ночам. Вот  характерный ответ  Платонова на  вопрос, в  какое время  он в
основном работает (в анкете 1931 г.): "в свободные выходные  часы". В начале
после  переезда  в   Москву,  в  1926  г.,  он  был   оформлен   на   работу
землеустроителем  в  ЦК  профсоюза Всеработземлес, но  больше  месяца  такой
работы  не выдерживает.  В  конце  года  он  получает  в  Тамбове  должность
заведующего  подотдела  мелиорации,   однако  через  три  месяца  ему  снова
приходится  буквально  бежать  оттуда  (косная  тамбовская  среда,  интриги,
склоки, кумовство).
     Тем не менее за годы 1926-1934 Платоновым созданы наиболее значительные
произведения.  В  середине 1927 в целом  очень  благожелательный к Платонову
критик,  его  близкий  друг Литвин-Молотов  так  отозвался, в  обстоятельном
письме  к  нему, о  повести  "Строители страны" (это первоначальное название
романа "Чевенгур"):
     "Если бы вещь была плоха, я  не стал бы всего этого писать, она хороша,
но в  таком  виде не  может  быть приемлема для издания по  вполне  понятным
соображениям. [...] Копенкин  сразу выступает..., как советский дон-кихот...
[...]  Впечатление  таково,  что будто автор задался целью  в художественных
образах  и картинах  показать  несостоятельность идей возможности построения
социализма  в  одной  стране.  [...] Когда  они  [герои]  рассуждают,  нужно
помнить,   что  их  рассуждения  бессознательно   для   них   корректируются
исповедываемой ими программой и речами вождей, так было всегда".
     Платонов  не хотел, да и не мог  корректировать себя  и свое творчество
"программой  и  речами вождей". Позднее он неоднократно обращается к Максиму
Горькому,  в   частности,  и  с  просьбой  помочь  опубликовать  "Чевенгур".
Известно,  что тот, поначалу очень высоко отзывавшийся о Платонове (в письме
к   Всеволоду   Иванову   в  январе   1928),   после  прочтения   романа  (в
августе-сентябре 1929)  отметил в осторожном,  чтобы  не  обидеть,  ответном
письме к Платонову, по сути, тот же самый основной недостаток, который видел
за два года перед этим еще Литвин-Молотов:
     "Хотели  вы  этого  или  нет, но вы  придали освещению действительности
характер  иронико-сатирический,  это,  разумеется,   неприемлемо  для  нашей
цензуры." # ...При неоспоримых достоинствах работы вашей, я не думаю, что ее
напечатают, издадут. Этому помешает анархическое ваше  умонастроение, видимо
свойственное природе вашего духа. # В психике вашей, - как я воспринимаю ее,
- есть сродство с Гоголем.  Поэтому  попробуйте  себя на  комедии, а  не  на
драме".
     Вот  и при личной  встрече Горький посоветовал Платонову "изменить тон"
произведений,  что  следовало  понять,  прежде всего,  как  пожелание вообще
сменить   взгляд   на    жизнь    -   с   иронико-сатирического   на   более
оптимистически-жизнеутверждающий,  более  подобающий   эпохе.  (Платонов  не
нашелся,  что ответить на это,  но отказался от примененного к нему  Горьким
термина  "литератор". Горький  ответствовал  ему в тон: "Вы правы,  слово-то
обидное.")  Но  что  было   доступно  другим,   для  Платонова   оказывается
невозможным.  Дружескому  совету  классика  он не  внял. Также  и позднейшие
обращения за помощью к Горькому (1933) ожидаемого результата не дали .
     Отданный в 1930-м в печать "Чевенгур" был одобрен редактором Всеволодом
Ивановым и, как будто, даже набран в типографии, но в последний момент набор
рассыпали  (по  распоряжению   Федора  Раскольникова).  Впрочем,  в   случае
публикации  судьба  автора,   скорее  всего,   была  бы  незавидна.  Повесть
"Котлован" автор  тоже пытается опубликовать, но так же безрезультатно (хотя
по воспоминаниям сына  Всеволода  Иванова  Вячеслава, а  также  сына  Бориса
Пастернака  Евгения, по крайней мере указанные двое  писателей в 30 гг. были
знакомы с основными платоновскими произведениями "Чевенгуром" и "Котлованом"
в  рукописях, и весьма высоко о них  отзывались). Роман "Счастливая  Москва"
остается   неоконченным,   а   рукопись  другого   романа,  "Путешествие   в
человечество" (или  "Путешествие из  Москвы  в  Ленинград")  будет  украдена
вместе с чемоданом у Платонова в поезде, во время  военной эвакуации семьи в
Уфу.
     В  конце  1929 года писатель  подвергается "идеологической порке"  - за
публикацию (совместно с Б. Пильняком) очерка "Че-Че-О", а затем, в 1931-м, и
за  собственный  рассказ  "Усомнившийся  Макар"  (опубликованный  в  журнале
"Октябрь" А. Фадеевым, в чем главный  редактор сразу же публично раскаялся и
повинился, назвав  рассказ "идеологически невыдержанным,  анархистским",  за
что,  мол,   ему   "поделом   попало   от   Сталина").  Осуждению  Платонова
способствовала  также  и  опубликованная  в  "Красной  Нови" у  Вс.  Иванова
печально известная "бедняцкая хроника" "Впрок" (название которой, как будто,
переиначено на экземпляре, читанном Сталиным, в - "кулацк[ую] хроник[у]"). В
дальнейшем   общественные   кампании   проработки   Платонова    повторялись
неоднократно (1937, 1946), но исправляться он не желал  или искренне не мог.
Фактически  лишенный  возможности  печататься,  Платонов  продолжал, тем  не
менее, работать, и даже в самые тяжелые годы им созданы высочайшие по классу
произведения - рассказы и повести  "Фро" (1936), "Третий  сын" (1936), "Река
Потудань" (1937), "Июльская гроза"  (1938)  и др.  Сам  Платонов в тюрьме не
сидел,  но в  1938-м оказался  арестован его  15-летний сын  Платон (10  лет
лишения  свободы  за "руководство  антисоветской молодежной террористической
шпионско-вредительской  организацией"),  который  потом,  уже  незадолго  до
войны,  был  вызволен из  лагеря  (по одним  сведениям, после  вмешательства
Шолохова и разговора его лично со Сталиным, по другим, совершенно независимо
от этого). Так или  иначе, но  через недолгое время,  в январе 1943  Тоша на
руках  родителей скончался от полученного в заключении  туберкулеза (сначала
он  проделал путь в  трюме баржи от Архангельска до Таймыра, а потом работал
на шахте  в Норильске). Вину за смерть  единственного сына Платонов, видимо,
болезненно ощущал на себе все последние годы, понимая, что такой изысканный,
садистски-утонченный путь мести был выбран хоть, может быть, и случайно,  но
тем не менее, именно этим способом власть в конце концов  расплатилась с ним
за неугодные сочинения.
     Во  все  годы московской  жизни  -  до  и после  смерти сына - Платонов
пытался активно участвовать в  писательской жизни: в частности, даже  просил
взять  его  в  поездку  группы  писателей, в 1933, на  Беломорско-Балтийский
канал,  но  от этой  поездки  каким-то  чудом был  убережен;  в  1-м  съезде
советских  писателей (1934) также  участия не принимал, зато ездил  вместе с
другими в Туркмению, написав после этого  повести "Джан"  и  "Такыр" (1934);
был также в писательской поездке на Медвежью гору (теперешний Медвежьегорск,
в  Карелии),  после чего написан  рассказ  "Лобская  гора",  отклоненный  от
публикации в журналах после обсуждения в союзе писателей в 1936. В 1942-1946
работал в качестве военного корреспондента газеты "Красная Звезда" на фронте
(3 года и 2 месяца) и только  тогда стал более широко печататься.  Попав под
обстрел во время пребывания на фронте, был  контужен  и, пролежав  в течение
ночи под  завалом  земли,  заработал  в результате  туберкулезный  процесс в
легких  (по иной версии - заразился туберкулезом еще от сына). В ноябре 1944
прибыл домой с  тяжелой формой туберкулеза, но сумел еще "сбежать" на фронт,
встретив окончание войны в Берлине и только в  феврале 1946 был окончательно
демобилизован по болезни (его прямо  с  поезда принесли  домой на носилках).
Все последние годы жизни Платонов фактически не вставал с постели.

     Так  же как потомкам, и  его современникам многое  в писаниях Платонова
было непонятным. Вот некто писатель В.В. Гольцев, слышавший когда-то ранее в
редакции  "Нового  мира"  чтение  отрывков  рукописи  "Котлован",  а  теперь
присутствующий  на  "творческом  отчете"  писателя  во  Всероссийском  Союзе
советских писателей (1 фев. 1932), задает ему вопрос:
     "Мне непонятно, как Вы,  человек не только пролетарского происхождения,
но  и  человек  долгое  время  бывший  сам  рабочим,  выросший, очевидно,  в
пролетарском окружении  (...)  примерно в  26 году  "вдруг",  оторвавшись от
производства, (...) начинаете писать совершенно в другом плане. (...) Вопрос
мой сводится  к тому,  чем  же Вы  объясняете свой достаточно резкий поворот
направо. Вы как бы "перестроились",  только перестроились слева  направо.  С
человека пролетарского  происхождения,  рабочего  по своей профессии - можно
спросить больше, чем  с  интеллигента, воспитавшегося  в буржуазной среде  и
впитавшего буржуазную идеологию".
     [На том же самом собрании ранние произведения Платонова оценивались как
-]
     "попытки подковырнуть, нигилистически издевнуться над действительностью
и  что-то  ей противопоставить" (К.  Зелинский);  "в  каждом отдельном звуке
Платоновского голоса слышится что-то ехидное" (П.В. Слетов) (там же, с. 108,
114).

     За три  десятилетия творческой жизни Платонов все время писал,  по сути
дела,  одну и ту же  свою вещь -  о путях  "прорастания души" в человеке (он
дополнил условно  считающуюся "сталинской" формулу инженеры человеческих душ
эпитетом - творческие). Этой теме посвящены  все основные  его произведения,
начиная от повести "Сокровенный  человек"  до  незаконченной  повести-романа
"Македонский офицер" (1934), рассказа "Бессмертие"  (1937)  или  переработки
русской народной сказки "Безручка" (1950). Вот отрывок из его письма жене из
Тамбова, 1926-го года:
     "Мои идеалы однообразны  и постоянны. Я не  буду литератором, если буду
излагать  только  свои  неизменные  идеи.  Меня не станут  читать  Я  должен
опошлять и варьировать свои мысли, чтобы получились приемлемые произведения.
Именно - опошлять! А  если бы я давал в сочинения действительную кровь моего
мозга, их бы не стали печатать... [...] # Смешивать меня с моими сочинениями
- явное помешательство. Истинного себя я еще никогда и никому не показывал и
едва ли когда покажу. Этому есть много серьезных причин..."
     Но его не  печатали даже  такого, как  он  считал,  -  "опошленного", с
облегченными и "варьированными" мыслями.

     В общих  чертах  мировоззрение  Платонова  можно  охарактеризовать  как
отстаивание  идеалов  истинного  коммунизма,  так  никогда,  впрочем,  и  не
явленного в действительности. Как сказано в очерке "Че-Че-О",
     "Дружество и  есть  коммунизм.  Он  есть  напряженное  сочувствие между
туловищами пролетариата".
     При  этом  человек  представляет  собой  безусловно  конечную  смертную
физическую   оболочку  и   в  жизни  неподотчетен  иным   инстанциям   кроме
собственного разума, совести и способной в некоторых состояниях чувствовать,
"пропуская  через себя  весь  мир", души.  В  целом  это  сложно  устроенный
биологический механизм, формулы  которого мы не знаем и, возможно, до  конца
узнать  не  сможем. Но  наделенный  механической  и  биологической  природой
человек, как и все живое, способен руководствоваться не только материальным.
Этику для  нового строящегося общества  (вслед за  рационалистами)  Платонов
выводит  из сугубо прагматических, даже  "шкурных" понятий - личной пользы и
выгоды. Начала добра и зла в человеке неразделимы. Естественное стремление к
радости и наслаждению регулируется сознанием (совестью) и чувством того, что
эта радость сопряжена с горем для кого-то другого и в этом плане увеличением
совокупного зла в мире - в том числе и лично для тебя самого. Таким образом,
любой человек оказывается  ответственным за все зло,  совершаемое в мире  на
его  глазах  (или  даже  то,  которое  он вообще  в  состоянии  представить,
почувствовать на себе), а решать, что делать в этой ситуации, принуждена его
душа.  Разум  при этом оказывается  слабосудной (слабосильной)  машиной - он
только мертвый механизм, автоматический придаток, приводящий в действие душу
и заставляющий ее достигать высших целей. Душа должна прежде всего научиться
сопереживать, со-участвуя чужому горю. Для этого  не  нужно ходить в церковь
или предаваться каким-то специальным формам медитации,  достаточно лишь  так
видеть мир, как предлагает Платонов  в своих  произведениях. А по  Платонову
душа  должна  была  бы  уничтожить в себе  перегородки, отделяющие ее от душ
других  людей -  именно, в первую очередь  от  тех, кому  она  (поневоле, по
незнанию,  ошибке  или  даже умышленно)  причиняет боль.  Человек  не только
обязан  поставить себя  на  место того, кого считает своим врагом (или того,
кто считает себя его врагом), в согласии с евангельской заповедью  подставив
щеку под  удар, но  и сам должен испытать, испробовать  на  себе возможность
жизни  в форме низшего существа, объекта своей деятельности,  любого другого
человека,  что можно  считать  определенным  родом  христианского  кеносиса.
Советские  "записные"  критики  (А.Гурвич, В.Ермилов, Л.Авербах,  А.Фадеев),
отдадим  им  должное,  совершенно  справедливо  усматривали  в  платоновских
произведениях элементы юродства. (Только во время  войны эта  основная  тема
Платонова несколько отодвигается на задний план.)
     В  отношении  стиля  Платонов  создал свой яркий и  неповторимый  язык,
подражание   которому   грозит   тому,   кто   за   ним   следует,    утерей
самостоятельности  с  подчинением стилю Платонова.  Этот стиль  одновременно
сочетает  в себе, с одной стороны, элементы тавтологии и  вычурности, некого
суконного, "советского",  или по-канцелярски испорченного языка, а  с другой
стороны,  языка образно-поэтического. В нем  свободно соприкасаются  высокие
церковнославянские  обороты  речи  и  неграмотная,  самодельная  речь разных
"чудиков и  умников"  из народа. В  отдельных местах  язык  прозы  Платонова
достигает  неповторимой  поэтической   мощи.  Писатель   добивается   этого,
используя практически все без изъятия  речевые уровни и стили. Так, метафора
у Платонова  почти всегда выступает в переосмысленном или "снятом" виде, что
оказывается сопряжено, как  правило, с переносом значения,  словесной  игрой
или загадыванием читателю загадки. Читать Платонова временами крайне сложно,
а  иногда  просто  невыносимо,  тягостно.  Как правило,  наиболее  нагружены
смыслом  оказываются  сочетания  двух  слов  -  внутри  которых  стандартные
языковые  сочетания как бы разъяты  на части и переосмысливаются по  примеру
каламбура или  анаколуфа. Получается некий многослойный словесный сплав, или
пирог. Платоновское словосочетание комбинирует в себе смысл сразу нескольких
стандартных языковых сочетаний, выражая их сгущенный, своеобразно стянутый в
единое целое смысл -  "спрямляет"  их. К  примеру, платоновское  предложение
"(на лице получилась) морщинистая мысль жалости" (К) -  следует понимать как
некую равнодействующую, по крайней мере, из следующих смыслов:
     <лицо выразило жалость>,
     <на лице изобразилась какая-то мысль>,
     <все  лицо  покрылось  /  его  избороздили  /  по  лицу  побежали  -
морщины>.
     В языке Платонова преобладают конструкции с родительным падежом и слова
с обобщенным  значением (можно проследить это вплоть до суффиксов на  -ство,
-ание,  -ение, -щина или -ость), типа  "вещество  существования" или  "тоска
тщетности" (К); часты у него заимствования  из  политического  лексикона его
времени:  "в  директиве   отмечались  явления   перегибщины,  забеговщества,
переусердщины" (К).  Причинные связи в  его  текстах  оказываются  намеренно
преувеличены, гипертрофированны, но тем как бы и разрушены - "рабочие спят в
верхней одежде, чтобы не  трудиться  над  расстегиванием  пуговиц"; а полные
ноги  у  женщин -  "на  случай  рождения  будущих  детей"  (К). Очень  часто
причинность обращается в обратную сторону, к абсурду с точки зрения здравого
смысла или причудливо замыкается на самое себя, предоставляя только читателю
докапываться  до смысла фразы. Так, "у  покойного волосы росли  даже из губ,
потому что его не целовали при жизни"  (К), или:  "церковный сторож  богу от
частых богослужений  не  верил"  (Ч). Цитаты классиков "мар-лен-стал-изма" у
Платонова  принимают вид намеренно неправильных, наивных,  переиначенных  на
свой  лад  и  риск  доморощенных  откровений  его  героев  (куда  уж тут  до
"сознательной коррекции их  исповедуемой программой и речами вождей", на чем
настаивал Литвин-Молотов).  Так, Ленин, с точки зрения Жачева в "Котловане",
лежит в мавзолее "целым потому, что марксизм все сумеет. [...] Он науку ждет
- воскреснуть хочет".
     В  последний  период  творчества,  когда   прикованный  к  постели,  но
продолжающий работать писатель  понял, что основные свои произведения ему не
увидеть напечатанными  (проходили же  в  печать, да  и  то не  всегда,  либо
военные рассказы, с  определенным,  навязываемым самой  ситуацией упрощением
взгляда  на  мир, либо  литературная критика,  либо  переработки из  русских
сказок),  проза  Платонова,  что  называется,  стала  "граничить  с  мрачным
бредом".  Это  мнение  многих, высказанное еще Горьким  в  1933  году,  было
повторено  и  критиком, писавшим  отзыв  о  последней пьесе  Платонова "Ноев
ковчег" (1950), которая с той  же резолюцией была  отклонена К. Симоновым от
публикации в "Новом мире", совсем незадолго до смерти писателя.
     Если родиться Платонову суждено было через 100 лет (и три месяца) после
рождения Пушкина,  в 1899-м,  то  умер  он - через 100  лет без малого после
смерти Гоголя, 5 января 1951.


     
     Илл. 4. Фантастические рыбы




     Некрасивость, неудобность, ущербность. - Зло, творящее благо. - Стыд от
ума  и примат  чувства в  человеке. -  Пристрастие  к  запахам.  - Сказочное
начало. - Апология русской ментальности. - Достоинство ветхости. -  Борьба с
энтропийными силами.

     Творчество Андрея  Платонова метафизично.  Основное  его  содержание  -
далеко  вне  и  за  границами  физического  текста.  Поэтому  небезынтересно
разобраться,  в чем состоят  основные  "камни преткновения" в  том идеальном
мире,  который встает из  его текста.  Ведь  этот  странный,  выдуманный мир
далеко  отстоит от  мира,  привычного  нам.  Какое-то  единое,  но почти  не
представимое мировоззрение пронизывает собой чуть ли не каждую  платоновскую
строчку,  каждый  его абзац. Чтобы  как-то  ориентироваться  в  его текстах,
необходимо уяснить  для себя некоторые исходные предпосылки, на которых этот
диковинный  мир  построен.  Читая его тексты, мы  сталкиваемся  с  какими-то
пугающими  странностями,  нас настораживают отдельные  повороты его речи или
сюжета. Вернее, сюжет у него почти всегда стоит, или  "топчется" на месте, а
главные события происходят на каком-то другом  уровне - на уровне языка, что
ли,  или   даже  за   самим   этим  языком,   где-то  вокруг   него,  только
предполагаются.  Такое  характерно  практически  для   всех  без  исключения
произведений  писателя и  представляет собой как бы самую суть платоновского
способа  изложения. Смысл должен рождаться только в голове читателя, он  еще
не готов для  этого, а в тексте только рабочий материал для такого процесса.
Поэтому многие просто не могут читать  Платонова.  Попытаюсь  здесь наметить
перед  читателем  эту  "метафизику", насколько  я  ее  понимаю  -  правда  в
несколько тезисной и, может быть, не всегда доказательной форме.
     Многих   читателей   да   и  исследователей  удивляет   какая-то  явная
надуманность  мысленных  конструкций  в  платоновских  произведениях.  Можно
считать,  что  его  герои насильственно погружены  в некий  "физиологический
раствор" и существуют только в рамках эксперимента их автора. Они посажены в
банку,  где созданы  идеальные условия, чтобы главный  опыт (а им безусловно
является Коммунизм  -  все-таки автор  жил  в жаркий период  нашей истории),
чтобы этот эксперимент  удался и начал бы "расти", развиваясь из  самих этих
людей,  будучи  просто  как  бы  "промежуточным веществом  между  туловищами
пролетариата".
     Условия  опыта  идеальны  в  том  смысле,  что  им  не  мешает  никакая
реальность. Ведь Платонов -  писатель  не реалистический.  Его не интересует
действительность  как  она  есть.  Он  пытается  исчерпать,  разработать  до
мыслимого  предела саму идею  Революции,  чтобы  уяснить,  ради чего же  она
произошла. Он  нисколько не  изменяет  первоначальных  - именно идеальных  -
побудительных мотивов, специально  не  принимая во внимание, не  следя за их
изменениями - то есть  того, что  на самом деле всегда происходит и начинает
преобладать  в любом реальном опыте. Мотивы и идеалы  революции  он понимает
по-своему или просто  фантазирует на их основе. Его интересует то, что могло
быть, а не то, что на самом деле произошло  (роман написан в те  годы, когда
окончательный итог большевистского эксперимента  в "отдельно  взятой" стране
до конца еще  не был ясен). В  каждом из  платоновских героев (и в каждом из
произведений) мотивы эти  варьируются, воплощаясь по-своему и часто меняются
до  неузнаваемости. В  целом все  его герои  - заготовки какого-то  будущего
человеческого вещества, а их идеи - все новые и новые фантастические проекты
будущего устройства человечества. Многие герои явно "родственны" между собой
или  как-то очевидно дополняют  друг  друга,  раскрывая как  бы одни и те же
авторские  мысли,  воплощая  в  действительность  какую-нибудь  "стоящую  за
кадром" идею автора.  Но вообще это дело обычное  у многих  писателей (можно
вспомнить хотя бы идейно-содержательную "изоморфность" между героями главных
романов Достоевского.)
     Авторское сознание  в  произведениях  Платонова  -  чрезвычайно  сложно
организованное  единство.  Выразить  его   явно,  не   с  помощью   того  же
платоновского  текста,   на   мой   взгляд,  пока   не  удалось  никому   из
исследователей. Самое главное (и "тонкое") в этой задаче - вскрыть и описать
те  противоречия,  на  которых  оно  зиждется,  которые  в  себе  заключает.
Совершенно правильно заметил Сергей Бочаров, что
     "Уже  во  второй  половине   двадцатых  годов  Платонов  находит   свой
собственный  слог,   который  всегда   является   авторской  речью,   однако
неоднородной внутри  себя, включающей разные до противоположности тенденции,
выходящие из одного и того же выражаемого платоновской прозой сознания".
     Как  пишет  Михаил  Геллер, сравнивая, вслед за Замятиным, платоновскую
манеру  письма времени "Города Градова"  (1927) с  отстраненностью авторской
позиции Булгакова в "Дьяволиаде",
     "он [Платонов] также сочетает быт и  фантастику. Но он добавляет к этой
смеси третий элемент - внутреннюю личную  заинтересованность в происходящем,
болезненное чувство обиды человека, обманутого в своих надеждах".
     Именно эта "личная заинтересованность" во всем выступает у Платонова на
передний план, отодвигая даже соображения поэтической организации текста.
     Итак, согласно первоначальной "рабочей гипотезе"  Платонова, собственно
говоря, как бы и усвоенной бессознательно,  под  воздействием обстоятельств,
или  впитанной еще с молоком (в пригороде  Воронежа - Ямской Слободе, где он
родился  и вырос),  а  затем  уже  подвергнутой пристальному исследованию  и
проверке,  - так  вот,  согласно этой  гипотезе, человек устроен просто:  он
руководим в жизни одним материальным. (Правда, позднее  то  же  материальное
может захватывать, включая в себя, и многое другое, но это уже издержки, или
так сказать, сублимация - все тех же демокритовских "атомов и пустоты").
     Основными  желаниями,  или  движущими "инстинктами" внутри  исследуемой
модели  поведения,  с одной стороны, является жажда  Приобретения, обладания
предметом,  а  также  стремление  к  подчинению, могуществу,  господству над
миром, или, огрубленно, то же, на что нацелено фрейдовское понятие libido. С
другой же стороны,  это страх перед возможной Потерей, утратой собственности
или  порчей  имущества,  страх разрушения,  расходования,  растраты энергии,
жизненных сил (также и страх перед  наказанием). Первое можно отождествить с
инстинктом  Жизни (или Эросом, по Фрейду), а второе  - с инстинктом  Смерти,
или Танатосом (в варианте  же самого  Платонова - ужасом перед  тленностью и
гибельностью  всего в мире).  Если теория  Фрейда  основной  упор  делает на
изучении первого, то "теория",  господствующая в  мире Платонова,  скорее на
последнем.  Недаром  среди  его  любимых  выражений  можно  найти  "жадность
радости,  бережливость  труда,  скупость  сочувствия,  терпение  мучительной
жизни, тоску  тщетности" итп.  (О  них то  и  дело  спотыкаешься, читая  его
текст.)
     Платонову необходимо понять, каким образом из  сильно упрощенной  таким
образом психической  конструкции  сама  собой  рождается Душа (то, чем,  как
"избыточной  теплотой", наполнено тело человека) -  т.е.,  каким образом и в
каком  месте  "прорастают" в человеке  иные желания  и  иные  чувства, кроме
заданных   первоначально  примитивных.  А  именно,  как   возникают  -  тоже
постулируемые моделью, но постулируемые уже в  ее выводе  и собственно ничем
не подкрепленные, никак не выводимые из посылок - взаимная любовь, братство,
сочувствие друг другу,  доверие, преданность  и  человечность? Иными словами
(не  в его терминах), как из  мира, погрязшего в грязи  и грехах, может быть
обретена  дорога   -  к  спасению  и  чистоте  "первоначальных"  (идеальных)
отношений?  А уж  то, в  какой грязи  погряз этот  мир, показано у Платонова
весьма "преизрядно",  со свойственным  ему,  пожалуй,  как  никому  другому,
стремлением к преувеличению. Из-за гипертрофии этой стороны в его творчестве
иногда возникает  впечатление, что он ей любуется - так много в его  текстах
сцен, почти "непереносимых" для нормального чтения.
     Откровенно  антиэстетических примеров  приводить  не  хочется (читатель
легко  найдет   их  сам).   Но   вот  отрывок,  в   котором  грязь  хоть   и
демонстрируется, но все-таки снимается некоторым  ироническим отстранением -
приемом,  со   времен  Пушкина  и  Гоголя  достаточно  освоенным  в  русской
литературе,  от  которого  и  Платонов,   с   его  пренебрежением  ко  всему
"культурному" и  явной установкой на неприятие  канонов изящной словесности,
все-таки  не смог (впрочем к счастью) до конца освободиться. В отрывке  ниже
описывается, как Сербинов ищет в Москве свою знакомую:
     "Он ходил  по многим  лестницам,  попадал  на четвертые этажи и  оттуда
видел  окраинную Москву-реку, где  вода  пахла мылом,  а берега,  насиженные
голыми бедняками, походили на подступы к отхожему месту".
     Эффект отстранения (о-странения,  если  по В. Шкловскому, а может быть,
даже  - остран-нения?), кажется,  состоит здесь  в том, что автор,  описывая
откровенные  "некрасоты"  действительности,  все-таки  предоставляет  своему
читателю, как некую лазейку, возможность считать,  что поскольку  в тексте -
явное преувеличение, то он  и написан как бы не  совсем "взаправду",  а ради
целей  особо  ценного  "художественного  восприятия".  При  этом  у автора с
читателем  оказывается своя, общая  (и  притом как  будто всегда  внешняя по
отношению к  изображаемому)  позиция. Но всегда ли  Платонов дает нам  такую
возможность?
     Особому  сложному способу  платоновского  видения мира посвящена статья
Валерия Подороги. На месте традиционных  фигур -  наблюдателя,  рассказчика,
повествователя,   "хроникера"  или  иных  воплощений  авторской   речи  (что
развивает,  по  сути,  высказанную ранее  идею Михаила  Геллера (указ.  соч.
с.198). Подорога фиксирует  у Платонова  новый способ  изображения  -  когда
происходящее показано глазами некоего евнуха  души. В "Чевенгуре" этот евнух
души (то есть по меньшей мере евнух души главного героя, Александра Дванова,
но также, по-видимому, и  его "дублера", Симона  Сербинова) - это, по  сути,
вариант  авторской речи, некая субстанция,  максимально лишенная собственной
позиции,  отстраненная  от какой-либо  оценки,  а  лишь только  хладнокровно
фиксирующая все  происходящее, не умеющая ничего переживать и не участвующая
ни  в чем,  а только анализирующая, лишенная  к тому же души и воли,  но при
этом - постоянно мыслящая, некий голый интеллект. Его зрение в корне отлично
от обычного зрения.
     При  постоянном совмещении двух  "дистанций" (сближения  с  текстом, то
есть трагики, и отдаления от  него,  комики) этот платоновский "руководитель
чтения"   все   время  сбивает,  путает  читателя,  не  давая  взглянуть  на
изображаемое  с  какой-то  одной позиции: по  словам  Подороги,  он обладает
"внедистантным зрением" (указ. соч. с.57).
     Для Платонова вообще характерно постоянные поиски возможности выхода за
рамки  какой-то  принятой  до  него  формы  выражения  авторского  сознания,
отторжение его (с отторжением даже от себя, как автора!), отстранение - то в
фигуре некого "душевного бедняка" (нищего духом?), как в хронике "Впрок", то
в "евнухе души человека", как в "Чевенгуре".



     Платонову как будто нравится ставить все предметы и всех своих героев в
какие-то  неудобные  позы, положения (неудобные и для них  самих, и для нас,
читающих). Обычно мы  воспринимаем мир  стационарно, усредненно: вещи должны
быть расположены на своих местах,  чтобы мы знали, как ими пользоваться, как
к  ним  подойти.  Платоновские  же   вещи  кажутся   какими-то  неуместными,
показанными зачем-то намеренно некрасиво. А для автора  они почему-то милы и
трогательны  именно  в  этих  неудобных  положениях  - словно видные  ему  в
каком-то  особом  свете,  особенным зрением. Вот отрывок, в котором, с одной
стороны,  фиксирована  "неудобность  позы", но  с другой,  все же  возникает
стандартная поэтичность, более,  так сказать, переносимая для обычного уха и
глаза, чем характерные чисто платоновские способы выражения:
     "Темные  деревья  дремали  раскорячившись,  объятые  лаской  спокойного
дождя; им было так хорошо,  что  они изнемогали и пошевеливали  ветками  без
всякого ветра".
     Внимание  писателя  останавливают и  приковывают  к  себе  всевозможные
неровности  поверхности (будь то поверхность  земли или человеческого тела),
изъяны, ущербы  и несовершенства  - как при  работе механизмов, так и внутри
человеческого  организма.  Примерами  этого  платоновский  текст  изобилует.
Гладкое, ровное, простое и правильное для писателя словно не существует, его
интересует только  шероховатое, поврежденное, испорченное,  сложно и  как-то
неправильно устроенное.
     Вот  как  реализуется  установка  на некрасивость  -  через  восприятие
мальчика Саши, еще  не  имеющего в  романе своего имени:  он наблюдает сцену
рождения приемной матерью, Маврой Фетисовной, двойняшек  и  чувствует "едкую
теплоту позора - за взрослых":
     "Сама  Мавра Фетисовна  ничего не чуяла от слабости,  ей было душно под
разноцветным  лоскутным  одеялом  -  она обнажила  полную  ногу  в  морщинах
старости  и  материнского  жира;  на  ноге были  видны желтые пятна каких-то
омертвелых  страданий  и  синие  толстые жилы  с  окоченевшей  кровью,  туго
разросшиеся под  кожей и готовые ее разорвать,  чтобы выйти наружу: по одной
жиле,  похожей  на дерево, можно  чувствовать, как бьется где-то  сердце,  с
напором и усилием прогоняя кровь сквозь узкие обвалившиеся ущелья тела".
     Характерным  приемом  Платонова  также  является  отмечавшееся  многими
исследователями  столкновение поэтической и  обыденной,  шаблонной речи. Вот
пример, когда в  отчетливо "поэтическом" контексте предмет назван  намеренно
сниженно, грубо. А при этом герой думает о своей идеальной возлюбленной:
     "  - Роза, Роза! - время от времени  бормотал  в пути  Копенкин, и конь
напрягался толстым  телом. - Роза! -  вздыхал Копенкин и завидовал  облакам,
утекающим  в сторону  Германии: они пройдут над  могилой Розы  и над землей,
которую она топтала своими башмаками".
     У Платонова если  уж человек умирает (а это происходит сплошь и рядом в
его произведениях), то  не  как-нибудь, вполне  литературно  и  благообразно
"преставившись",  а,  например,  как  бобыль  из  прелюдии  к  "Чевенгуру" -
"задохнувшись собственной зеленой рвотой". Но ведь это  же почти бабелевское
остранение, быть может, скажет проницательный читатель. Нет, не бабелевское:
ведь  там (в "Конармии")  был пенистый  коралловый ручей -  бьющий из глотки
зарезанного  старика-еврея (об  этом в статье  Бочарова 1967-го  года: указ.
соч. с.278-279). Тот  ручей  хоть  в  самом деле  жуток,  но  все-таки еще и
художественно  красив. Здесь же зеленая рвота намеренно только отталкивающа.
Может быть,  это некий заслон, который сам перед собой воздвигает автор - от
соблазна впасть в пафос "поэтического".



     По Платонову, человеческое тело, естество, плоть  способно  волноваться
как  водная  стихия (это  река,  пруд или озеро). Причем,  все  человеческие
отправления,  в том числе  самые  непривлекательные  -  совсем  не  то,  что
оскверняет человека. Здесь - полемическое переосмысление точки зрения Иисуса
(которая в свою очередь оспаривала правила книжников и фарисеев):
     "Ничто,  входящее в  человека  извне, не  может  осквернить его; но что
исходит из  него,  то  оскверняет человека"  (Мк.,7,15); "...есть  неумытыми
руками не оскверняет человека" (Мф.,15,20).
     По  Платонову,  это  перевернуто:  "исходящее"  - есть то,  что  должно
прославить человека, освятить  пребывание на земле, сделать его  значимым  и
ценным  здесь.  Именно  в таких  явных некрасивостях - родинках,  царапинах,
испорченных   волосках,   шрамах   и   рубцах   (на  первоначально   ровной,
"тоскливо-порожней"   поверхности,   например,   российской  равнины)   ищут
платоновские  герои  сокровенную  правду  жизни,  потому что  в  неровностях
остается какой-то след  и как бы  сохраняется память о человеке на земле. (В
этом Платонов оказывается близок такому все-таки далекому от  него писателю,
как В.В. Розанов).
     Таким  образом,  платоновскому  особому   зрению  кажется  ценным  все,
получившее  ту или иную человеческую  "отметину", все, к  чему  когда-то был
приложен  чуткий  ум и расчетливое  чувство - без всякого изъятья и  деления
творения на  праведное  и неправедное.  Собственный  авторский голос  просто
неуловим в его тексте. Если что-то происходит в платоновском мире, то только
через  насилие  и боль, так сказать,  только  от грязи  (как  самозарождение
гомункулуса).  О ходоке в  Чевенгур  Алексее Алексеевиче Полюбезьеве сказано
так:
     "Кто ходил рядом с этим стариком, тот знал,  насколько  он был душист и
умилен, насколько приятно  было вести с ним частные спокойные собеседования.
Жена  его звала батюшкой,  говорила шепотом, и начало благообразной кротости
никогда не преходило между супругами. Может быть, поэтому у них не  рожались
дети и в горницах стояла вечная просушенная тишина".
     Заметим   явно   проступающее   противопоставление   иной  литературной
"святости",  то есть  святости  старца Зосимы,  который благословил  Дмитрия
Карамазова  и  сам, преставившись, "провонял".  С другой стороны,  заметим и
характерное противопоставление  "вечного, сухого,  безжизненного" "влажному,
греховному,   но   жизнетворящему"   -  также   вполне  карамазовское.  (Это
соответствует  и  гете-булгаковской  силе,  постоянно  желающей  зла,  но  в
результате делающей благо.)



     В статье Вознесенской  и Дмитровской отмечены, с одной  стороны, резкая
противопоставленность  мышления и  чувства  у героев Платонова, а с  другой,
именно  их  нерасчлененность  -  когда сами  глаголы  думать  и  чувствовать
оказываются взаимозаменимы. Но такое  двойственное  отношение,  по-моему,  и
показывает точку особого интереса Платонова, именно соотношение чувственного
и рационального.
     Как и во многих других своих  сокровенных вопросах, Платонов предлагает
здесь   очередное   мистифицированное  решение   (решение,   последовательно
выдерживаемое  на протяжении  не только  "Чевенгура",  но  и  многих  других
произведений). При этом мысли героев  (и самого повествователя, евнуха души)
специально "уловляются" в некие  карманы заведомо ложных (хотя внешне как бы
устойчивых, во всяком случае,  находящих себе опору в читательской интуиции)
мифологем. Они -  иносказательны: действительность  в  них препарирована  до
неузнаваемости.
     Вот  одна  из  них:  сознание в  человеке  - греховно, оно  легко может
обмануть,  и  потому  Чувства - единственно надежная опора.  Мысли  начинают
терзать и томить человека тогда, когда его тело ничем не занято - ни трудом,
ни  едой,   ни  переживанием,  ни   "чувствованием"  (чего-то  конкретного).
Выражаясь   высокопарно,  мышление,   по   Платонову,   -  низшая   эманация
человеческой экзистенции. Поэтому тот, кто  думает, всегда должен испытывать
и стыд: он стыдится, во-первых, того что  не трудится (ведь работа создавала
бы благо  для  других),  во-вторых,  того что не  чувствует -  не  чувствует
ближнего,  теряет  с  ним  контакт.  В  идеале  чувство  обязательно  должно
приводить  к  братской  любви  (любви  к  ближнему  или  дальнему  -  внутри
платоновской конструкции явно более ценен  последний). Исход такого чувства,
его проявление  -  это  со-чувствие, готовность  поделиться  со всеми  своим
теплом,  имуществом,  собственным  телом.  (Иных  проявлений  чувства  мы  у
Платонова как  бы и не находим. Если они  есть,  то  стыдливо изгоняются  из
области авторского внимания.) Мысль же только  разъединяет людей (рас-судок,
а  в  старой  орфографии даже - раз-судок):  когда  нечем занять  руки-ноги,
человеку само собой начинает думаться что-то, приходить в голову что-то явно
лишнее:
     "  - Во мне и лошади сейчас кровь течет! - бесцельно думал  Чепурный на
скаку, лишенный собственных усилий" [или вот так:]
     "Без  ремесла у Захара Павловича кровь от рук приливала к  голове, и он
начинал так глубоко думать о всем сразу, что  у него выходил один  бред, а в
сердце поднимался  тоскливый страх. [...]  Зверская работоспособная сила, не
находя  места, ела  душу  Захара  Павловича, он  не владел собой  и  мучился
разнообразными чувствами, каких при работе у него никогда не появлялось".
     Думать или чувствовать в  этом  мире с полным на то правом может только
тот, кто хочет (готов) испытывать мучения, кто к этому призван:
     "Захар Павлович  думал  без  ясной мысли,  без  сложности слов -  одним
нагревом своих впечатлительных чувств, и этого было достаточно для мучений".
     По-настоящему можно заниматься только  чем-то одним: либо -  трудиться,
либо  -  думать, либо - чувствовать.  Снова и  снова Платонов повторяет, что
избыточно  "праведные"  чувства в  человеке (и  даже  какие-либо настроения)
только препятствуют рождению истинной мысли:
     "Чепурный безмолвно наблюдал  солнце,  степь и  Чевенгур и чутко ощущал
волнение  близкого  коммунизма.  Он боялся своего поднимающегося настроения,
которое густой силой закупоривает головную мысль и делает трудным внутреннее
переживание. Прокофия сейчас  находить долго, а он  бы мог сформулировать, и
стало бы внятно на душе.
     - Что такое мне трудно, это же  коммунизм настает! - в  темноте  своего
волнения тихо отыскивал Чепурный".
     Вот   разговор,  происходящий  во  время  первой  встречи  Чепурного  с
Копенкиным  среди поля, когда они в  общем-то друг другу не  знакомы  и даже
цель  поездки Чепурного - передать записку от Дванова  - как-то в результате
сама собой исчезает (Чепурный рвет записку, устыдившись мысли, что будто  бы
он  едет забрать  чужую лошадь и может поэтому  быть  заподозрен в корыстном
умысле).  Копенкин  же  после   разговора  решает  обследовать  коммунизм  и
отправляется с заинтересовавшим его собеседником в Чевенгур:
     " -  А как  ты думаешь, - спросил Копенкин, -  был товарищ Либкнехт для
Розы, что мужик для женщины, или мне только так думается?
     - Это тебе так только думается, - успокоил Копенкина чевенгурец. -  Они
же сознательные люди! Им некогда: когда думают, то не любят. Что это: я, что
ль, или ты - скажи мне пожалуйста!
     Копенкину Роза Люксембург  стала еще милее,  и  сердце в нем  ударилось
неутомимым влечением к социализму".
     Правильную мысль  обязательно надо почувствовать, так что чувство - как
бы  необходимая  посредствующая инстанция  между  умом, речью  и  действием.
(Способен думать и излагать "легко" только нравственный урод - Прокофий.)
     "Чувствительность" (даже на уровне тактильных ощущений) в  платоновских
героях явно развита в убыток мысли, это подчеркивается автором:
     "Чепурный с затяжкой  понюхал табаку и  продолжительно ощутил его вкус.
Теперь ему стало хорошо: класс  остаточной  сволочи будет  выведен  за черту
уезда, а  в  Чевенгуре наступит коммунизм,  потому  что больше  нечему быть.
Чепурный взял в руки сочинение  Карла  Маркса и с уважением перетрогал густо
напечатанные  страницы; писал-писал  человек,  сожалел  Чепурный,  а  мы все
сделали, а потом прочитали - лучше б и не писал!"
     Впрочем, истина у Платонова - это  такая субстанция,  что  она не может
быть высказана, во всяком случае  не  может принадлежать кому-то  одному  из
героев. Она высказывается или  даже показывается,  переживается только всеми
сразу - причем, даже таким "жуликом на теле революции", как Прокофий Дванов.
При  этом его  "идеологические  перегибы" явно  противостоят  и ограничивают
перегибы сокровенного для Платонова героя - Чепурного:
     "  - Чего-то мне все думается, чудится да представляется - трудно моему
сердцу! - мучительно высказывался  Чепурный в темный воздух храма. - Не то у
нас коммунизм исправен, не то нет! [...]
     [на это  ему  Прокофий:] -  Чувство же, товарищ  Чепурный, это массовая
стихия,  а мысль  - организация. Сам товарищ  Ленин говорил, что организация
нам превыше всего..."
     Так же как не всем  дано  мыслить,  не  всем  дано  и  чувствовать. Вот
Чепурный смотрит на то, что Дванов пишет в записке Копенкину:
     "Сумбур написал... В тебе слабое чувство ума".
     Знание чего-то у  Платонова становится таким  же греховным  состоянием,
как в Библии, хотя и с иным этическим  осмыслением -  оттого  что приводит к
"скоплению мысли" в одном месте и создает таким образом неравенство:
     "Ленин и то знать про коммунизм не  должен, потому что  это дело  сразу
всего   пролетариата,  а  не   в  одиночку...  Умней  пролетариата  быть  не
привыкнешь".
     Для  конкретного человека  мысль  (и,  соответственно,  голова)  теряет
ценность, уступая место чувству и сердцу. Вот Копенкин спрашивает изгнанного
из ревзаповедника Пашинцева, что из одежды у того осталось:
     "Пашинцев поднял со дна лодки нагрудную рыцарскую кольчугу.
     - Мало, - определил Копенкин. - Одну грудь только обороняет.
     -  Да голова -  черт с  ней,  не  ценил  Пашинцев. - Сердце мне  дороже
всего..."
     Для  того, кто уже не  способен ни переживать, ни  выдумывать что-то (в
своей голове),  остается один выход  - как-то действовать, т.е.  томить себя
или других, даже если это действие вредно или очевидно бессмысленно:
     "Дорога заволокла Чепурного надолго. Он пропел все  песни, какие помнил
наизусть, хотел о чем-нибудь подумать, но  думать  было не о чем - все ясно,
оставалось действовать: как-нибудь вращаться и томить свою счастливую жизнь,
чтобы она не стала слишком хорошей, но на телеге трудно утомить себя".
     [И тогда герой решает побежать рядом с телегой, а потом даже садится на
лошадь  верхом  и, отпрягши  телегу,  бросает  ее среди  дороги, на произвол
первого  встречного.] Здесь, как  и  во многих  других  местах,  труд  лишен
смысла.  В таком труде - как бы квинтэссенция человеческой деятельности  для
Платонова.
     Чувство телесно, но не самодостаточно, не замкнуто в одном человеческом
теле: чтобы вполне  осуществиться, оно  должно быть выражено и воспринято  -
желательно прямо через контакт  с  телом другого. Примат  чувства  (дружбы и
товарищества) поразительным образом господствует  даже  в сценах убийства  у
Платонова   -  между  расстреливаемыми  "буржуями"  и  расстреливающими   их
"чекистами" возникает что-то вроде любовных отношений:
     "Раненый  купец  Щапов  лежал  на земле с  оскудевшим  телом  и  просил
наклонившегося чекиста:
     - Милый человек, дай  мне подышать - не  мучай  меня.  Позови  мне жену
проститься!  Либо  дай поскорее руку - не  уходи далеко,  мне  жутко одному.
[...]
     Щапов не дождался руки и ухватил себе на  помощь лопух,  чтобы поручить
ему свою дожитую жизнь; он не освободил растения до самой потери своей тоски
по женщине, с которой хотел проститься,  а  потом его руки сами упали, более
не нуждаясь в дружбе.
     [А вот коммунист Пиюся никак  не приспособится добить лежащего на земле
буржуя, Завын-Дувайло:]
     Дувайло еще жил и не боялся:
     - А ты возьми-ка голову мою между ног и зажми, чтоб  я криком закричал,
а то там моя баба стоит и меня не слышит!
     Пиюся  дал  ему  кулаком  в  щеку, чтоб  ощутить тело  этого  буржуя  в
последний раз, и Дувайло прокричал жалующимся голосом:
     -  Машенька, бьют! - Пиюся  подождал, пока Дувайло растянет и полностью
произнесет слова, а затем дважды прострелил его шею и разжал  у  себя во рту
нагревшиеся сухие десны".



     В условиях недоверия  к  мысли  и  как бы намеренного отказа  от второй
сигнальной системы роль основных природных знаков берут на себя шумы и звуки
(например, музыка, от которой  герои Платонова плачут),  а  роль полноценных
знаков  коммуникации начинают исполнять  запахи.  Запах -  это то,  чем вещь
обнаруживает и проявляет себя в платоновском мире:
     "Дождь весь выпал, в воздухе настала тишина и земля пахла скопившейся в
ней томительной жизнью".
     Произносимые  слова для  героев  Платонова  частенько  вообще  не имеют
значения. Что  усваивается человеком помимо слов  (часто просто вопреки им),
воспринимается через внутренний ритм, интонацию  и обоняние. При этом  нечто
ординарное,  упорядоченное,  осмысленное, но не затрагивающее  душу,  пахнет
как-то  "сухо   и   холодно",  а  неупорядоченное,  животное,   "опасное"  и
человеческое производит какой-то особый, сразу  же узнаваемый запах. Когда в
Чевенгур  забредают  две  цыганки  (первые  из  долго  жданных там  женщин),
Чепурный  занимается выкорчевыванием  крестов  на  кладбище  (он  собирается
делать  из  них шпунт  для плотины), но  по запаху  сразу же  понимает,  что
произошло нечто чрезвычайное:
     "Чепурный  раскапывал корень  креста и  вдруг почуял, что чем-то пахнет
сырым  и  теплым  духом, который  уже давно  вынес  ветер  из Чевенгура;  он
перестал  рыть  и   молча  притаился  -  пусть  неизвестное  еще  чем-нибудь
обнаружится, но было тихо и пахло".
     Совмещение  двух валентностей (пахнет чем-то  и  пахнет сырым  и теплым
"духом", как здесь) - характерная особенность платоновского языка.
     Вот еще иллюстрация особого  пристрастия  Платонова к запахам. Чепурный
по  дороге  домой  из   губернии   просится   переночевать  в  чей-то   дом.
Старик-хозяин,  стоя за  закрытыми  воротами,  на высказанную  просьбу  лишь
молчит. Тогда Чепурный просто перелезает через чужой плетень, сам заводит во
двор коня и заходит в чужую хату:
     "Старик,  видимо, оплошал от  самовольства  гостя  и сел на  поваленный
дубок,  как чужой человек. В избе  чевенгурца никто не  встретил; там  пахло
чистотою  сухой старости, которая уже не потеет и  не  пачкает вещей следами
взволнованного тела..."
     (По-видимому, идущий от самого Чепурного запах совсем не  таков: это уж
настоящий русский дух.)  Да и когда Симон Сербинов  возвращается в  город из
своих  командировок в провинцию,  острота  его ощущений тоже  подчеркивается
через обоняние:
     "Сербинов со счастьем культурного человека вновь ходил по родным очагам
Москвы,  рассматривал изящные  предметы  в  магазинах, слушал бесшумный  ход
драгоценных  автомобилей  и  дышал их отработанным  газом, как возбуждающими
духами".
     Думать неэгоистично  можно только, если думаешь о ком-то  другом (о его
пользе). По Платонову, это  значит обязательно еще и мучиться  (мучить себя,
терзать свой ум). Так  же, как переживать за других значит мучить свое  тело
работой. Только ради блага ближнего могут быть оправданы как таковые мысль и
работа. Но употреблять  мысль на пользу себе, заставляя ее работать на себя,
так же кощунственно, как и наслаждаться чем-то в одиночку. Всякая спонтанная
мысль  человека несет  на  себе тяжкий груз  низменных страстей  и  желаний.
Мыслить неэгоистично безумно трудно. Это означает  постоянно заставлять себя
думать не о том, о чем хочется, все время контролируя себя. Поэтому  мысль и
стыд  неразделимы для  платоновских  героев. Самый  легкий  выход  из  этого
положения: человеку  нужна  постоянная  суета  вокруг  чего-то.  А  чтобы не
чувствовать  тоски, ему  надо просто  забыться (то есть забыть  свои мысли и
перестать   чувствовать  себя),  отвлечься   на  посторонние,   раздражающие
предметы:
     "В следующие годы Захар Павлович все больше приходил в упадок. Чтобы не
умереть одному, он завел себе невеселую подругу - жену Дарью Степановну. Ему
легче было  полностью  не чувствовать  себя: в депо  мешала работа,  а  дома
зудела  жена. В  сущности,  такая  двухсменная суета была  несчастьем Захара
Павловича,  но если  бы она исчезла, то  Захар Павлович  ушел  бы в  босяки.
Машины  и   изделия   его  уже  перестали  горячо  интересовать  [...],  мир
заволакивался какой-то равнодушной грезой..."
     Но,  как  ни  странно, слово  и  мысль  неэгоистические не должны  быть
заранее обдуманными. Предельной задачей является сведение всех слов как бы к
простым "естественным надобностям" человека. Не дай бог, если твои намерения
сочтут  за  средство  воздействия  или  угнетения  другого.  Это  как  будто
противоречит  предыдущему, но подобные  противоречия  прекрасно  уживаются в
платоновском мире и выдают "краеугольные камни" его метафизики:
     "Слова в чевенгурском ревкоме произносились без направленности к людям,
точно  слова  были  личной надобностью  оратора,  и  часто  речи не имели ни
вопросов,  ни предложений,  а  заключали  в  себе  одно удивленное сомнение,
которое служило  материалом не для резолюций,  а  для переживаний участников
ревкома".
     В  идеале знание должно целиком свестись лишь к "точному" чувству  (так
же как  все  зрительные  и  слуховые впечатления  - к обонятельным  или даже
тактильным). Вот тогда знание может стать безошибочно. Но в таком случае оно
не может быть уделом сразу всех, как того требует теория (где, как известно,
каждая кухарка должна уметь управлять государством).  Из этого  противоречия
Платонов  предлагает  своеобразный выход: чувством, вмещающим в себя  точное
знание о  вещи, наделяются,  в  частности, старики  (то  есть  самые тертые,
пожившие  на  земле люди).  Как, например, Петр Варфоломеевич  Вековой - это
наиболее пожилой из чевенгурских большевиков, который
     "мог ночью  узнавать птицу  на лету и видел породу дерева за  несколько
верст;  его чувства находились как бы впереди его тела и давали знать ему  о
любых событиях без тесного приближения к ним".
     Так же  и  встреченный  Захаром  Павловичем в  покинутой людьми деревне
сторож (отзванивающий часы на колокольне, неизвестно для кого)
     "от  старости начал чуять  время  так  же  остро  и точно, как  горе  и
счастье: когда нужно звонить, он чувствует какую-то тревогу или вожделение".
     Старики всеведущи, а молодые и дети - это существа, вызывающие трепет и
восхищение   от  заложенного   в   них  (пока   еще  не   явленного   и   не
израсходованного,  а потому  драгоценного) запаса  духовной энергии.  (Кроме
стариков, окончательным знанием могут обладать  в мире Платонова  еще дети и
увечные.)  Герои  Платонова способны  приходить  в ужас  от  того нарушения,
которое их  пребывание  в  мире  вносит  в  первозданную  целостность  всего
(связанные друг с другом понятия  целости  / замкнутости / полноты / части /
отделения  / утраты  -  в его текстах нуждаются в специальном исследовании).
Вот Яков Титыч сокрушается:
     "Сколько живья и матерьялу я  на себя добыл и пустил... На старости лет
лежишь и думаешь, как после меня земля и люди целы? Сколько я делов поделал,
сколько еды поел, сколько тягостей изжил и дум передумал, будто весь свет на
своих руках истратил, а другим одно мое жеваное осталось".
     Дальнейший  ход  мысли  Платонова  по-своему  закономерен:  сверхточным
чувством реальности (предвидением или сверхъестественным зрением) наделяются
те, кто страдает каким-то - душевным или физическим недугом - люди ущербные,
почти юродивые. Тут происходит какое-то почти языковое совмещение всеведения
старости  с увечностью. Точное чувство в понимании Платонова -  что-то вроде
узрения  "самоочевидных  истин"  Декарта,  предвечных   "идей"  Платона  или
"положений   дел"  Витгенштейна  (о  которых  нельзя  говорить,  но  следует
молчать). В  этом смысле и  примитивизация языка у Платонова в чем-то сродни
классической философской редукции.



     В платоновском стиле много есть от  русской сказки - и содержательно, и
формально.  Вспомнить  хотя  бы  коня  Копенкина,  Пролетарскую  Силу.   Это
одновременно и ближайшее герою существо, его постоянный спутник  и друг, ему
сочувствующий,  знающий  его горести  и печали -  и  как будто  женщина, его
подруга  (су-пруга),  которая  способна  ревновать хозяина даже к  идеальной
возлюбленной, Розе Люксембург. Вместе с  тем  это  стихия, которая  способна
уносить вдаль не только его тело, но и приводить в действие его мысль:
     "Конь обладал грузной комплекцией и легче  способен возить бревна,  чем
человека.  Привыкнув  к хозяину  и гражданской войне, конь  питался молодыми
плетнями,  соломой  крыш  и  был  доволен  малым.  Однако  чтобы  достаточно
наесться, конь съедал по осьмушке делянки молодого леса, а запивал небольшим
прудом в  степи. Копенкин уважал свою лошадь и ценил  ее  третьим  разрядом:
Роза Люксембург, Революция и затем конь.
      - Ну, и конь у тебя, Степан Ефремыч! Цены ему нет - это Драбан Иваныч!
     Копенкин давно  знал цену своему коню: - Классовая скотина: по сознанию
он революционней вас. [...]
      Копенкин особо  не направлял коня, если дорога неожиданно  расходилась
надвое. Пролетарская Сила самостоятельно предпочитала одну  дорогу  другой и
всегда  выходила туда, где  нуждались в вооруженной руке Копенкина. Копенкин
же действовал без плана и маршрута, и наугад и на волю коня; он считал общую
жизнь умней своей головы".
     В платоновском тексте явственно слышится  и лесковское начало -  отзвук
удалых  причуд   левшей   и  самодеятельных  российских  праведников.  Можно
вспомнить, как  приемный  отец  Дванова Захар Павлович,  тот самый мастер, с
прихода  которого  на ветхую опушку уездного  города  начинается "Чевенгур",
вначале  занимался  изготовлением деревянных  сковородок и других  предметов
непонятного назначения.
     "Захар Павлович сроду никакой музыки не слыхал - видал  в уезде однажды
граммофон, но его замучили мужики и он не играл: граммофон стоял в трактире,
у ящика были  поломаны стенки, чтобы видеть обман и  того, кто там поет, а в
мембрану вдета штопальная игла".
     Когда  священник  просит  Захара  Павловича настроить  ему  рояль,  тот
специально  делает в  механизме  секрет,  который  устранить  можно  в  одну
секунду, но обнаружить  без  особого знания нельзя  - только  для того чтобы
каждый день приходить к священнику ради разгадки тайны смешения звуков.
     Все   платоновские   герои,   за   исключением,   пожалуй,   откровенно
отрицательных,   искренне   боятся  написанного  текста  (по-видимому,   как
неспонтанного, составленного с умыслом, лишенного души):
     "Больше всего Пиюся пугался канцелярий и написанных бумаг - при виде их
он  сразу,  бывало,  смолкал  и,  мрачно  ослабевая всем  телом,  чувствовал
могущество черной магии мысли и письменности".
     Сознательно  к русской  сказке Платонов  обращается уже после  войны: в
1950 г. им выпущена в свет (под редакцией М. Шолохова) книжка русских сказок
"Волшебное кольцо",  одна  из  которых  ("Безручка")  является  переработкой
известного сюжета о жене, которой муж по наговору сестры отрубает обе руки.



     У  Платонова хороший человек  (тот,  кто  наделен  великим  сердцем)  -
размышляет  и  изъясняется  всегда  с трудом,  соображает  медленно,  плохо,
невнятно, обязательно с какими-то запинками и оговорками, мысль у него  идет
неправильно,  как-то  коряво,  "туго".  Но  по  Платонову  это и есть  залог
правильности мысли, ее взвешенности,  проверенности  на  себе.  (При желании
можно  даже  считать,  что  здесь  описывается   характерная   замедленность
словесных и иных мыслительных отправлений и "несообщительность" у русских, с
их  тотемным  отождествлением  в  медведе).  Плохой   человек   у  Платонова
(например,  Прошка  Дванов) куда как  быстро и  соображает,  и выражает свою
мысль (надо сказать, он  способен формулировать  не только  свои, но и чужие
мысли).  И только  сознание, "незамутненное" лишним умом,  может  оставаться
по-настоящему бескорыстным и честным. Вот Чепурный, например, обладает
     "громадной,  хотя и  неупорядоченной памятью; он  вбирал в  себя  жизнь
кусками -  в  голове  его, как  в  тихом  озере,  плавали  обломки  когда-то
виденного мира и встреченных событий, но никогда в одно целое эти обломки не
слеплялись, не имея для Чепурного ни связи, ни живого смысла".

     Когда  Копенкину  приходится выступить на собрании  (в  коммуне "Дружба
бедняка", где люди заняты, как мы помним, осложнением  жизни), мысль выходит
из него почти бредом:
     "Копенкин не мог  плавно проговорить больше двух минут,  потому что ему
лезли   в   голову   посторонние   мысли   и   уродовали   одна   другую  до
невыразительности,  так что он  сам  останавливал свое слово  и с  интересом
прислушивался к шуму в голове".
     Платоновский  герой  мыслит  странно,  нелогично  и  непоследовательно,
потому что  он печется - о веществе истины.  На периферии этого  диковинного
мира конечно существуют иные люди, более  похожие на обычных людей, но и для
них мысль - некое "измененное" состояние  сознания. Этим Платонов как бы сам
опровергает свою чересчур "идеологизированную" конструкцию, сам же над ней и
смеется. Можно  считать, что такие  отклонения от теории в грубую реальность
его не интересуют.
     " - Пиюсь, ты думаешь что-нибудь? - спросил Дванов.
     - Думаю, сказал сразу Пиюся и слегка смутился - он часто забывал думать
и сейчас ничего не думал.
     -  Я тоже думаю, - удовлетворенно сообщил Дванов. Под думой он  полагал
не мысль, а наслаждение от постоянного воображения любимых предметов; такими
предметами для  него сейчас были чевенгурские люди - он представлял  себе их
голые жалкие туловища существом социализма, который они  искали с Копенкиным
в степи и теперь нашли".
     Все  истинные, "правильные" действия совершаются медленно,  без спешки,
необходимо, но свободно и плавно - как во сне. Человек у Платонова и умирает
неспешно,  собственно,  даже  не  умирает,  а  как  бы  вянет  (платоновская
метонимия слова "увядает").  Вот что испытывает герой-машинист в тот момент,
когда до столкновения  со встречным  составом  остаются считанные секунды (а
Саша  Дванов  так  и  не собирается  до последнего прыгать  из несущегося  к
крушению  паровоза,  как   делают   его  товарищи:  он  пытается  удерживать
максимальный пар на торможении  для смягчения удара. В конце концов какая-то
сила просто выбрасывает его вон из кабины.):
     "Дванов открыл весь пар и прислонился к котлу от вянущего утомления; он
не видел, как спрыгнули красноармейцы, но обрадовался, что их больше нет".
     Еще одним известным архетипом русского национального  сознания является
глубинное   непризнание   власти  и   неуважение  к  ней.   С  этим  связано
представление многих героев  Платонова  о  том,  что власть  - дело легкое и
ненужное,  само  собой  разумеющееся  и  недостойное серьезного  человека, а
потому  необходим стыд  власти (и как нежелание идти во власть, "стыд  перед
властью",  и  как  сознание избыточности собственных  полномочий,  "стыд  за
себя"). Эти мысли слышны в рассуждениях чевенгурского мудреца  Якова Титыча,
который обращается к "большевикам":
     "  - Занятие  у вас  слабое, а людям вы говорите важно, будто сидите на
бугре,  а прочие -  в  логу.  Сюда бы посадить людей болящих переживать свои
дожитки, которые уж по памяти живут, у вас же сторожевое, легкое  дело. А вы
люди еще твердые - вам  бы надо потрудней жить [...]  Я говорю - власть дело
неумелое, в нее надо самых ненужных людей сажать, а вы же все годные".
     Легкое и  почти  ненужное дело  - охранять то, что  уже  есть,  что уже
сделано и что по-настоящему-то творят  другие,  настоящие, сокровенные люди.
Только такая роль  отводится власти. Главное дело в жизни делается мастерами
-  кустарями,  умельцами,  вручную,  независимо  ни от  кого,  без  внешнего
побуждения  и как  бы  наугад,  по наитию,  по  внутреннему  почину. Рабочий
человек сам в состоянии все создать, ведь сумел же он
     "выдумать не  только  имущество и все изделия на свете, но и  буржуазию
для  охраны имущества; и не только революцию, но  и партию для сбережения ее
до коммунизма".
     Забавно, что буржуазия  и  партия  большевиков  имеют  вспомогательное,
охранное,  инструментальное значение  и как  бы приравниваются в этом друг к
другу.  Именно в  них,  по логике, и  должны попадать лишние  люди,  отбросы
общества.
     Предвечно манящей русскую  душу сказкой об Иванушке-дурачке объясняется
устремленность  платоновских  героев  в  революцию.  Вот  Дванов  спрашивает
Гопнера, уже собравшегося  идти  в Чевенгур  (где, по мнению  того, построен
окончательный коммунизм), как же тот оставит жену?
     "Тут Гопнер задумался, но легко и недолго.
     -  Да она  семечками пропитается - много ли ей надо?..  У  нас с ней не
любовь, а  так - один факт. Пролетариат ведь тоже родился не  от любви, а от
факта.
     Гопнер сказал не то, что его действительно обнадежило для направления в
Чевенгур.  Ему хотелось идти  не ради того, чтобы жена семечками питалась, а
для  того,  чтобы  по мерке  Чевенгура как  можно скорее  во  всей  губернии
организовать коммунизм; тогда  коммунизм наверно  и сытно обеспечит  жену на
старости  лет  наравне  с прочими ненужными  людьми, а  пока  она как-нибудь
перетерпит. Если же остаться работать навсегда, то этому занятию не будет ни
конца,  ни улучшения.  Гопнер работает без отказа  уже  двадцать  пять  лет,
однако  это не  ведет к личной  пользе жизни  -  продолжается одно и то  же,
только зря  портится время.  Ни  питание, ни  одежда, ни душевное счастье  -
ничто не размножается, значит - людям теперь нужен не столько  труд, сколько
коммунизм, Кроме того, жена может прийти к тому же Захару Павловичу, и он не
откажет   пролетарской  женщине  в  куске  хлеба.  Смирные  трудящиеся  тоже
необходимы:  они  непрерывно  работают  в  то  время,  когда  коммунизм  еще
бесполезен,  но уже требует хлеба, семейных несчастий и добавочного утешения
женщин".
     Весьма примечателен также разговор  Дванова в  слободе  Петропавловке с
местным  полоумным  "богом",  который  питается  землей  и  отказывается  от
предлагаемой пшенной каши в сельсовете:
     " - Что мне делать с нею..., если съем, то все равно не наемся. #  Этот
человек печально  смотрел  на власть  и на  коммуниста  Дванова,  -  как  на
верующего в факт".
     Ведь то, что  убивает в человеке душу, согласно его логике, и есть вера
в голые  факты  (материализм), а  не  в идею,  не в  мечту. Вот  отрывок  из
записной книжки Платонова за 1922 год (кстати, невесту, а  впоследствии жену
Платонова, звали Мария Кашинцева):
     "Всякий человек имеет в мире невесту, и только потому он способен жить.
У  одного  ее имя Мария,  у  другого  приснившийся тайный  образ  во  сне, у
третьего  весенний тоскующий ветер. # Я знал человека, который заглушал свою
нестерпимую любовь хождением по земле и  плачем.  #  Он любил  невозможное и
неизъяснимое,  что всегда  рвется в мир  и  не  может никогда родиться...  #
Сейчас я  вспоминаю о  скучной новохоперской степи, эти  воспоминания во мне
связаны с тоской по матери - в тот год я в  первый раз надолго покинул ее. #
Июль  1919  года  был  жарок  и  тревожен.  Я  не чувствовал безопасности  в
маленьких  домиках города Новохоперска, боялся уединения в  своей комнате  и
сидел больше  во дворе. [...] # Чтобы что-нибудь  полюбить, я всегда  должен
сначала найти какой-то темный  путь для сердца,  к влекущему меня явлению, а
мысль шла  уже  вслед.  [...] # Я  люблю  больше мудрость, чем  философию, и
больше знание, чем науку. Надо любить ту Вселенную, которая может быть, а не
ту,  которая есть. Невозможное - невеста человечества и к невозможному летят
наши души... Невозможное - граница нашего мира с другим. Все научные теории,
атомы, ионы, электроны, гипотезы, - всякие законы - вовсе  не реальные вещи,
а  отношения  человеческого  организма  ко  Вселенной  в   момент  познающей
деятельности..."
     Сокровенный   для   Платонова   человек   живет    только   постижением
невозможного, верой  в небывалое  и несбыточное. Факты же для него - то, что
уже мертво и недостойно  внимания (как  та  лестница, которую молодой Людвиг
Витгенштейн  так горячился отбросить от  себя).  Сами  по  себе такие  факты
бесполезны,  поэтому  например,  заведующий   губутилем  Фуфаев  никогда  не
вспоминает о наградах, полученных им на войне,
     "предпочитая   прошлому  будущее.   Прошлое  же  он   считал   навсегда
уничтоженным и бесполезным фактом..."
     Родная  Платонову Россия  -  почти сплошь страна  людей, не  верящих  в
факты.  Вот  размышления  Сербинова после встречи  с  поразившей его в самое
сердце женщиной:
     "Перед  ним  сплошным потоком  путешествия проходила Советская Россия -
его  неимущая, безжалостная к себе  родина, слегка  похожая  на  сегодняшнюю
женщину-аристократку. Грустный, иронический ум Сербинова медленно  вспоминал
ему  бедных,  неприспособленных  людей,  дуром  приспособляющих  социализм к
порожним местам равнины и оврагов".
     Сам Саша Дванов, как и  встреченный им "бог" из Петропавловки, верит не
в факты и жив не потому, что ест пшенную кашу:
     "Дванов заключил, что этот бог умен, только живет  наоборот; но русский
- это человек двухстороннего действия: он может жить так и обратно и в обоих
случаях остается цел".
     Мир  Платонова  как  будто населен  персонажами, которые пытаются  жить
сразу  в  противоположных  направлениях  -  добровольно  испытывая  на  себе
невыносимый, казалось бы, для нормальной жизни гнет совершенно несовместимых
идей.

     На мой взгляд,  достойны  сожаления усилия  тех,  кто  пытается извлечь
какие-то партийные выгоды из писаний Платонова. Самому писателю всю жизнь по
сути  глубоко  чужда  была  партийность.  Он   как  пропускал  "занятия   по
политграмоте" (в  свои 20 лет), так и  продолжал их пропускать всю остальную
жизнь, а  современные попытки  привлечь его в  тот  или иной  лагерь  (мягко
выражаясь, "хомяковский" или же "чаадаевский") совершенно не  уместны. Тут и
поднятая планка высоколобости, и упорные блуждания в  тесных  надеваемых  на
себя  шорах узколобости  (ради  "чистоты  национальной идеи") представляются
мало  адекватными.  (Ну,  зачем,  спрашивается,  в  одном  случае,  "в  жопу
прорубать окно", ломясь тем самым в открытую дверь, а  в другом, перечисляя,
якобы напрочь отсутствующие,  публикации  к  100-летию  Платонова,  брать во
внимание только лишь опубликованное в своем "партийном" журнале?)



     Основное достоинство предмета,  исходя  из платоновских  посылок  - это
ничейность, ненужность, непригодность и отверженность. Если взглянуть иначе,
то  это ведь  может значить  и `непредназначенность  ни  для  кого  другого,
уникальность  данного  объекта   именно  для  тебя,  сама  его  живая  суть'
("отверженный  камень да сделается  главою угла").  С этой точки зрения даже
украсть,  то  есть "взять, что  плохо  лежит", иной  раз просто  необходимо.
Руководствуясь как  будто именно  такими соображениями, Чепурный  заимствует
"ничью" лошадь, когда едет из губернского города домой:
     "Сейчас  чевенгурца  везла  лошадь  с  белым  животом  - чья она  была,
неизвестно.  Увидел ее Чепурный в  первый  раз на городской площади, где эта
лошадь объедала посадки будущего парка, привел на двор, запряг и поехал. Что
лошадь была  ничья,  тем  она  дороже и милей для чевенгурца: о  ней  некому
позаботиться, кроме любого гражданина".
     При  этом  весьма  характерно, что движущее  Платоновым начало - именно
этическое, как  и подобает  пишущему  в российской  традиции,  что  отмечает
Толстая-Сегал (1981). Недаром истинные платоновские  герои - настоящие, а не
лозунговые,  как  у   Маяковского,   ассенизаторы  (осушители,   ирригаторы,
преобразователи вторсырья, чудаки-умельцы).
     Задача,  знакомая  любому  работнику,  имеющему  дело с  "веществом"  -
выбрать  предмет,  который наилучшим образом  выполнит  свою роль.  (Задача,
конечно, сразу со многими неизвестными.) Например, для столяра  - выбрать из
того  материала,  что  под  рукой,  доску  нужного  размера,  с определенным
рисунком. Или для автослесаря - "единственную" подходящую гайку из кучи тех,
которые  валяются как непригодные. Близка к идее оптимального  выбора и идея
разбора   свалки,  утилизации   отходов,  "незагрязнения  среды",   то  есть
нахождения  каждому  предмету  своего уникального  места (предназначения)  в
мире. Платоновский герой не  в  силах  пройти  мимо  этих  идей:  он  всегда
останавливается,  будто  зачарованный  ими.  Но   с  ними  вместе  в  тесном
ассоциативном  ряду соседствует  и идея "зряшного", бесцельного и напрасного
действия.  Это  просто  отрицательный,  обратный  полюс двух  первых.  Мысль
платоновских героев увязает и тут.
     Смысл человеческой деятельности  - только  в ней самой,  и платоновские
герои будто намеренно устраняют все внешние, привходящие цели, побудительные
мотивы своего труда, чтобы насладиться им как бы в чистом  виде (или, что то
же самое, испытать от него мучение, пострадать, потосковать, потомиться им).
Смысл  их  деятельности делается полностью эфемерным. Вот, например, пешеход
Луй,  посланный чевенгурским  ревкомом  с письмом от Копенкина  к Дванову  -
типичный  платоновский вариант образа странника. Уже находясь в  дороге,  он
останавливается где-то заночевать, лежит и думает - как бы закурить. Табак у
него еще есть, а  бумаги нет; документы он уже искурил давно, а единственной
бумагой осталось письмо Копенкина. Луй вынимает письмо, бережно разглаживает
его и прочитывает два раза, чтобы запомнить наизусть, а затем делает из этой
бумаги десять пустых цигарок.
     " - Расскажу  ему письмо своим голосом -  так  мне складно получится! -
рассудительно предпочел Луй..."
     (Но  при  этом, как  мы  знаем, передать в точности то,  что  написано,
платоновский герой не в состоянии.) По-видимому, вообще  можно считать,  что
излюбленный способ платоновского исследования  - рассматривать самые близкие
ему  идеи, представляя  их так,  чтобы были  видны  сразу  самые уязвимые их
стороны,  наивно,  беспристрастно,  как  бы со стороны и  незаинтересованно,
вообще чуть  ли даже не враждебно - одновременно  находясь  как бы к  самому
себе в постоянной внутренней оппозиции!
     Навязчивым  образом  в   текстах  Платонова  является  работа  сложного
механизма  для  удовлетворения  какой-то нехитрой человеческой  потребности.
Так,  для того чтобы сварить Якову Титычу жижки для болящего у него желудка,
нужно  разжечь огонь,  а  для  этого  (при  коммунизме) не  находится  иного
средства,  как, по  совету  инженера  Гопнера,  запустить всухую  деревянный
мельничный насос:
     "Поршень насоса, бегая в  сухом  деревянном цилиндре, начал визжать  на
весь  Чевенгур  -  зато  он   добывал  огонь  для  Якова  Титыча.  Гопнер  с
экономическим сладострастием труда слушал тот визг изнемогающей машины..."
     То что  пристрастие  Платонова  к  машинам  имеет  два  противоположных
полюса:  создание из  мертвого живого  и  превращение  живого в мертвое, уже
отмечено в книге Геллера (на с.72).
     Из-за "пониженной ценности питания" для платоновских героев -  они едят
только уже  как-то подпорченную пищу; спят  неудобно, только чтобы набраться
сил; любят  -  лишь по необходимости и совсем не тех женщин,  которые  могут
возбуждать желание и нравиться.
     "...Суп  варился  до  поздней ночи,  пока большевики  не отделаются  от
революции  для  принятия  пищи  и пока в  супную  посуду  не нападают жучки,
бабочки  и  комарики. Тогда большевики  ели  -  однажды в  сутки  - и  чутко
отдыхали".
     Вот  Чепурный просит Прокофия привести в Чевенгур именно женщин худых и
изнемогающих, чтобы они не отвлекали людей от взаимного коммунизма:
     " - Каких пригонять? - спросил Прокофий у Чепурного и сел в повозку.
     -  Не особых!  - указал  Чепурный.  -  Женщин, пожалуйста,  но  знаешь:
еле-еле, лишь  бы в них  разница от мужика была, - без увлекательности, одну
сырую стихию доставь!"
     По  этим  законам и  от  любимой  женщины  герой  должен бежать,  чтобы
уменьшить  свое чувство,  приблизив его  к  нищей реальности  жизни (рассказ
"Река Потудань"). Тот же  мотив еще и в "Чевенгуре" - уход Дванова в бреду в
странствие и потеря им невинности (вымещение избыточной, ненужной силы - как
избавление от болезни) с бабой-бобылкой, Феклой Степановной.
     Чепурный упрекает Жеева:
     "В женщине ты уважаешь не товарища, а окружающую стихию".
     [Его размышления далее уже переходят в речь повествователя:]
     "Для людской  чевенгурской  жизни женщина  приемлема  в  более сухом  и
человеческом  виде,   а   не   в   полной  красоте...  Чепурный   готов  был
приветствовать в Чевенгуре  всякую  женщину, лицо  которой  омрачено грустью
бедности  и старостью  труда... [Он] признавал пока только классовую  ласку,
отнюдь  не  женскую;  классовую  же ласку Чепурный  чувствовал,  как близкое
увлечение  пролетарским однородным человеком  -  тогда как буржуя и  женские
признаки женщины создала природа помимо сил пролетария и большевика".
     О гомосексуальных мотивах в творчестве Платонова, хотя это, вроде бы, и
лежит   на   поверхности  текста,   говорить   вряд   ли   уместно.   Тезис,
безапелляционно  выставленный в статье Б. Парамонова, что "Чевенгур"  -  это
гностическая  утопия  на  подкладке  гомосексуальной   психологии  -   явное
упрощение и выдача желаемого за действительное: сказано вроде бы хлестко, но
совершенно неверно по  сути. Скорее  уж можно было бы  говорить, с некоторой
натяжкой,  о  платоновском  толковании  ереси  большевизма как  своего  рода
скопчества. Вот, например,  "классическая"  любовная  сцена  по Платонову  -
имеется  в  виду "любовь на  троих",  где в качестве "третьего" выступает, с
одной стороны, конь Копенкина Пролетарская Сила, а  с другой - Чепурный, так
сказать, только "мешающийся под ногами"  у встретившихся наконец в Чевенгуре
друзей - Саши Дванова и Копенкина:
     "Копенкин настиг Дванова сзади, он загляделся на Сашу с жадностью своей
дружбы  к нему и забыл слезть  с коня.  Пролетарская  Сила первая заржала на
Дванова, тогда и Копенкин сошел на землю. Дванов стоял  с угрюмым лицом - он
стыдился своего  излишнего чувства к  Копенкину  и  боялся  его  выразить  и
ошибиться. Копенкин тоже имел совесть для тайных отношений между товарищами,
но его ободрил ржущий повеселевший конь.
     -  Саша, - сказал Копенкин. - Ты пришел теперь?..  Давай я тебя немного
поцелую, чтоб поскорей не мучиться.
     Поцеловавшись  с  Двановым,  Копенкин  обернулся к  лошади и стал  тихо
разговаривать  с  ней.  Пролетарская Сила  смотрела  на  Копенкина  хитро  и
недоверчиво, она знала, что он говорит с ней не вовремя, и не верила ему.
     -  Не гляди  на  меня,  ты  видишь,  я растрогался!  -  тихо  беседовал
Копенкин.  Но  лошадь  не сводила  своего серьезного  взора  с  Копенкина  и
молчала.  [...] Дванов молча плакал, не  касаясь лица руками,  а  слезы  его
изредка  капали  на  землю - отвернуться ему от Чепурного и  Копенкина  было
некуда.
     - Ведь это лошадь можно простить, - упрекнул Копенкин. - А ты человек -
и уйти не можешь!
     Копенкин обидел Чепурного напрасно: Чепурный все время стоял  виноватым
и хотел догадаться - чем помочь этим двум людям".
     Да   все   это  как  будто  наше  социалистическое,  хорошо  узнаваемое
нормирование   "отпуска  в  одни  руки".  Оно  и   осуществилось,  как  было
предсказано  Василием  Розановым  в  "Легенде  о  великом  инквизиторе", при
неизбежном  скатывании идеалов революции на пошлые,  но универсальные рельсы
законов реальной "буржуазной экономии".
     Труд в  Чевенгуре  отменен,  как способствующий  неправедному скоплению
имущества, и может быть  извинителен только в  своей "исправленной", то есть
снятой   и  халтурной   форме   -  когда   что-то   делается  не  взаправду,
неосновательно, например, из непригодных материалов (этим как бы должна быть
преодолена скверна  эксплуатации человека человеком). Именно с этой целью во
время  субботников передвигаются дома - при  этом ничего не производится, но
только добровольно портится мелкобуржуазное наследство:
     "Прокофий  дал  труду специальное толкование,  где  труд  раз  навсегда
объявлялся  пережитком жадности и  эксплуатационно-животным  сладострастием,
потому  что  труд  способствует  происхождению  имущества,   а  имущество  -
угнетению..., создаются лишние вредные предметы".
     Идеалы платоновского коммунизма в Чевенгуре - это не идеалы созидания и
накопления, а  скорее  расточения,  раздаривания,  если не  сказать  даже  -
разбазаривания и порчи. Вот как Гопнер возражает против нэпа:
     "...Все  мы товарищи лишь  в одинаковой беде. А будь хлеб и имущество -
никакого человека не появится! Какая же тебе свобода, когда у каждого хлеб в
пузе  киснет, а  ты за  ним  своим сердцем следишь!  Мысль  любит легкость и
горе... [...] Хлеб и любое вещество надо губить друг  для друга, а не копить
его".
     Всем  героям вменяется в обязанность  аскетизм и строгое воздержание от
приятия благ  сего  мира.  В этом можно видеть продолжение критикованных еще
Розановым идей  новозаветного  христианства. Но Платонов тем самым как будто
призывает соблюдать  никем  не  писаный  закон "равномерности  распределения
продукта", в  силу которого человек обязан делиться всем,  чем обладает сам,
при этом не упрекая другого за то, что тот обладает чем-то избыточным, а сам
ни   за  что   не   должен   приобретать   такого,  что  превышает   минимум
усредненно-необходимого.   Это    некое   продолжение   Нагорной   проповеди
(надстройка  над  ней - для условий социализма). Это  действительно  была бы
идеальная этика в социалистическом обществе. (Даже, кажется, есть  личности,
и  теперь,   после  смены  "идеологической  парадигмы",   как   ни  странно,
продолжающие ее исповедовать.)



     Согласно Платонову, в  природе действуют  энтропийные силы,  которые  в
своем развитии парадоксальным образом совпадают с этическим вектором  (или с
тем  "нравственным  законом"  Канта,  который  наравне  со "звездным  небом"
согревал некогда душу кенигсбергского философа).
     Энтропия - это выравнивание, процесс, как известно, направленный против
"увеличения  сложности"  системы  и,   в  соответствии   со  вторым  законом
термодинамики, долженствующий со временем  привести  мир к эсхатологическому
коллапсу,  когда  из чудом  возникших  и  почему-то  сохраняющихся островков
сложной  организации  вещества,  культуры  и  цивилизации  должна получиться
равноразмешанная  каша той же  первичной материи,  на одной стороне  которой
когда-то  начала  кристаллизироваться  жизнь со всеми ее "сложностями", а на
другой  -  все  увеличивающийся  объем  "мусора",  отходов и  разнообразного
"невостребованного"  вещества.  Согласно оптимистическим,  "прогрессистским"
воззрениям  (таким, как  у  идеологов  Возрождения или, в более  современном
виде,  у  Циолковского),  человек  со  временем  завоюет все пространство  и
распространится по  вселенной, неся  с  собой  "факел  разума"  и  продолжая
процесс,   по  сути  дела   противоречащий   термодинамике   (если  научится
перерабатывать свои "отходы").  Согласно же  пессимистическим  (таким, как в
христианстве  Нового  Завета  или,  например, у  Константина  Леонтьева),  в
результате  возобладает  обратный  процесс  -  у   Леонтьева  он  называется
"упростительным  смешением",  -  когда мир  будет  разрушен  и  судим Высшим
судией. В текстах Платонова можно  видеть как  бы постоянный внутренний спор
этих  двух  точек  зрения.  И  опять-таки,  как  в настоящем  метафизическом
вопросе, для  него  нет  разрешения.  На поверхности  над всем  господствует
выравнивание:  физиологическое и просто физическое нагревание  уже остывшего
(восстановление  сил)  или  остужение  перегревшегося  (выход,  расходование
энергии человеком). Это процессы, на которые прежде  всего обращает внимание
евнух души. Это  же и закон социального выравнивания: уничтожение чрезмерных
достижений  (оскопление)  или  наоборот,  более  справедливое  распределения
ценностей ("каждому по  способностям"). Но в  глубине этого позитивистского,
энтропийного  выравнивания и на  его фоне  идут постоянные  поиски  выхода к
чему-то иному.
     Главной заботой  героев в  пустом мировом  пространстве, среди которого
они  постоянно себя ощущают, является, конечно,  согревание и  страх впустую
потратить свою  энергию. Прокофий, привезший  в  Чевенгур женщин,  сразу  же
ложится спать от утомления:
     "Чепурный тоже склонился близ него.
     -  Дыши больше, нагревай воздух, -  попросил его Прокофий. - Я  чего-то
остыл в порожних местах.
     Чепурный приподнялся и долгое время  часто  дышал,  потом снял  с  себя
шинель, укутал ею Прокофия  и, привалившись к нему,  позабылся  в отчуждении
жизни".
     Необходимый для поддержания жизни  гомеостаз организма может нарушаться
в  обе  стороны:  именно "женское начало"  наиболее  склонно  к  накоплению,
увеличению  тепла (но чрезмерное накопление энергии  ведет к  застою: отсюда
тоска, мучение, тягость,  постоянно терзающие  героев),  а "мужское"  начало
склонно  скорее  к  расточению,  расходованию энергии, что  за  определенной
гранью тоже ведет к смерти,  но уже - от растраты, недостатка жизненных сил.
Вот кошмар, который видит Дванов, лежа на печи у солдатки Феклы Степановны и
бессознательно мучаясь от собственной несбывшейся (и неизбывной, раздвоенной
идеальной любви - к девушке Соне Мандровой и к Революции):
     "От  жарких печных  кирпичей  Дванов  еще  более  разволновался и  смог
уснуть, только утомившись от тепла и растеряв себя в бреду. Маленькие вещи -
коробки, черепки, валенки, кофты  - обратились  в грузные предметы огромного
объема  и валились  на Дванова: он их обязан был пропускать внутрь себя, они
входили туго и натягивали кожу. Больше всего Дванов боялся, что лопнет кожа.
Страшны были не ожившие удушающие  вещи,  а  то,  что  разорвется кожа и сам
захлебнешься сухой горячей шерстью валенка, застрявшей в швах кожи".
     (Повтор того же мотива - в "Реке  Потудани", когда героя  во сне  душит
своей горячей шерстью маленькое  упитанное животное, вроде полевого зверька,
залезшее  в  горло,  ср.  интересный  анализ  этого  у  Э.  Наймана.) А  вот
иллюстрация второго полюса того же противопоставления:
     "И  Чепурный  шел  ночною степью в  глухоту  отчужденного пространства,
изнемогая  от  своего бессознательного  сердца,  чтобы  настигнуть  усталого
бездомовного врага и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты".
     Склонностью  к  расточению,  расходованию   себя  можно   объяснить   и
постоянную  тягу героев к  дороге. Дванов  и Копенкин уезжают  от взявшегося
строить социализм в своей деревне активиста Достоевского:
     "Обоим всадникам стало  легче, когда они почувствовали дорогу, влекущую
их вдаль из тесноты населения. У каждого даже от суточной оседлости в сердце
скоплялась  сила  тоски,  поэтому Дванов и  Копенкин  боялись потолков хат и
стремились на дороги, которые отсасывали у них лишнюю кровь из сердца".
     Пафос основного переживания платоновских героев (от тщеты всего) в том,
что никакой сколько-нибудь твердой надежды на выход из  энтропийного штопора
они не видят и не находят. Все тот же примитивный материализм пронизывает их
сознание.
     Философ  Анаксагор  учил, что  во всем заключены  частицы всего: внутри
каждой вещи  в мире скрыты "семена" сразу всех остальных,  благодаря  чему и
объясняется связь одного с другим (с одними предметами эта связь больше, а с
другими - меньше). Семена рассыпаны повсюду, и благодаря  этому для человека
постижим внешний мир - человек  просто "знает" его  как бы из  тех первичных
семян, которые в  нем посеяны (похоже, что  та же мысль была позднее развита
Платоном в его  учении об идеях). А вот  Платонов и  эту - очень близкую для
себя  - идею пытается оспорить.  Его заветные герои  (Вощев из  "Котлована",
Дванов, Яков Титыч из  "Чевенгура", Вермо из  "Ювенильного моря", Сарториус,
Самбикин  и Москва из "Счастливой Москвы"  и многие другие) мучаются оттого,
что не находят  подтверждения надежде  на движение  мира  в  антиэнтропийную
сторону. Наоборот, мир на  их  глазах только  разрушается: расходуются самые
ценные его ресурсы, исчезают самые  значимые,  "умные" предметы,  память обо
всем  стирается,  силы жизни  ослабевают. Неспроста  почти  все герои заняты
очень странным,  кажущимся  бессмысленным  собирательством  ненужных  вещей,
скоплением  праха  (своеобразное, но  глубоко пессимистическое  и пародийное
переосмысление строительства "музея" Николая Федорова). Яков  Титыч  и хотел
бы начать  в Чевенгуре  хоть какую-нибудь работу - он готов даже  перетащить
старую  кузницу  на  перекресток  дорог,  чтобы только чувствовать  нужность
своего ремесла, но в старой чевенгурской кузнице его разбирает томление:
     "Всюду висела паутина и многие пауки  уже  умерли, видны были их легкие
трупики, которые  в  конце  концов падали на землю  и делались  неузнаваемым
прахом. Яков Титыч  любил  поднимать  с дорог и с задних дворов какие-нибудь
частички и смотреть  на них:  чем они  раньше были?  Чье чувство  обожало  и
хранило их? Может быть,  это  были кусочки  людей, или тех  же паучков,  или
безымянных земляных комариков - и ничто  не осталось в  целости, все некогда
жившие твари, любимые своими детьми, истреблены на непохожие части, и не над
чем заплакать тем, кто  остался после них  жить и дальше мучиться. "Пусть бы
все умирало, - думал Яков Титыч, - но хотя бы мертвое тело оставалось целым,
было бы чего держать и помнить, а  то дуют ветры, течет вода и все пропадает
и расстается в прах. Это ж мука, а не жизнь. И кто умер, тот умер ни за что,
и теперь не найдешь никого, кто жил когда, все они - одна потеря".
     С одной стороны,  герои постоянно тоскуют и мучаются от тленности  всех
предметов  и  изделий, которые выходят из-под их рук, а  с другой,  сами  же
роковым  образом каждый раз берутся  за  все  более безнадежные предприятия.
Почти все, что "делается" у Платонова, - сизифов труд. В мире Платонова  все
ветшает и  разрушается (здесь дальнейшая разработка  мотива сада Плюшкина?),
потому  что  все от  рождения  обречено смерти  и  несет на  себе  ее  мету.
Повенчанные жизнью части материи словно каждый миг расстаются навеки и следы
их "любовного" соприкосновения, взаимодействия  друг с  другом  стираются  в
памяти. Именно этот процесс постоянно в центре  внимания руководителя чтения
платоновского текста и многократно повторяется, нарочито подчеркивается им:
     "...Яков Титыч пошел между домов в кузницу. В горне  кузницы  давно уже
вырос лопух, а  под лопухом лежало куриное яйцо - наверно, последняя  курица
спряталась от Кирея сюда,  чтобы снестись, а последний петух где-нибудь умер
в тесноте сарая от мужской тоски". [Или же, тремя страницами раньше:]
     "Пространство равнин и страны лежало в  пустоте, в  тишине, испустившее
дух, как скошенная  нива,  -  и  позднее солнце одиноко томилось в дремлющей
вышине над Чевенгуром. Никто уже не показывался в степи на боевом коне: иной
был убит и труп его не был найден, а имя забыто..."
     Тот же  самый  ход мысли можно видеть и  в повести  "Джан" -  например,
когда  герой  находит  шлем   павшего  красноармейца   Голоманова.   Видимо,
пристальное внимание Платонова ко всем и всяческим ущербам жизни, к трагедии
человеческого существования  побуждает  говорить об "экзистенциальности" его
творчества.
     Итак,  основным приемом Платонова  можно  считать переосмысление  идей,
"носящихся" в культурном контексте времени. Его герои каждый на свой страх и
риск перетолковывают лозунги  и директивы, спускаемые  из "центра". Так же и
сам  писатель опробует  на  своем  тексте, как  бы примеривает  на себя,  на
российскую действительность самые разные (а часто и не сообразующиеся друг с
другом)  идеи,  например,  идею  марксизма  о  завоевании  человеком природы
"скрещивает" с психоаналитическими идеями господства деструктивного начала в
личности   (влечения   к  насилию,  инстинкта  смерти).  Так  же   легко  он
переосмысливает  и  обыгрывает  на свой  лад  христианские  идеи и  идеи  Н.
Федорова о "сыновнем" долге воскрешения отцов, как и многие другие, - снижая
или возвеличивая, увлеченно подхватывая  и пародируя, но  в конце концов все
эти  идеи  развенчивая. Поистине: "Он  дискредитирует, доводит до  абсурда в
выражении  любую  идею, не щадя и  той,  которой он сочувствует".  Глубинное
платоновское мировоззрение - все-таки пессимистическое, сродни леонтьевскому
и розановскому.  И  по-видимому,  это связано  не только  с разочарованием в
идеалах  революции. Правильно сказано, что смерть  для  Платонова - основная
проблема жизни (Геллер, C. 191).


     
     Илл. 5. Павел Филонов. Одиннадцать голов (начало 1930-х). Фрагмент


     Пробег  по  метафизическим  константам   (к  созданию  тезауруса  языка
писателя)

     "...Система  языка  как  потенциального  запаса  (еще)  не  узаконенных
применений слова" В.П. Григорьев.

     Если  проиллюстрировать  подход  к  исследованию  человеческого  текста
гипотетических  представителей внеземной цивилизации, прилетевших  откуда-то
из космоса,  для  которых  значения  отдельных  слов  уже  каким-то  образом
известны,  (предположим, что  ими  получены словари русского языка и,  таким
образом,  единицы  языка  уже приведены в порядок), то для  них смысл Целого
(например, текстов или даже отдельных предложений) все же будет представлять
загадку, образуя непонятное в нашей земной цивилизации, некий Хаос.
     Собственно, о каком "пробеге" и о какой статистике можно говорить? Да и
о каких константах для художественного произведения (а тем более, для автора
в  целом)  может  идти речь? На мой взгляд, внутри любых текстов существенно
то, что в них повторяется и делает, таким образом, одного автора отличным от
другого.  Огрубляя, можно считать, что у  двух  авторов, пишущих  по-русски,
словарь  один  и  тот же, но каждое отдельное слово  в нем может быть более,
менее или вовсе  не употребительным. Внимание Аввакума,  скажем, обращено  к
одним предметам и понятиям, внимание Радищева - к другим, а внимание Пушкина
- к третьим, хотя  язык  остается для всех трех в известной степени одним  и
тем же. (Точно так же можно  отличить  и Набокова от Платонова  - тем более,
они одногодки.)  Частота  употребления  какого-то  слова  дает нам, пусть  в
первом  приближении,  представление о точках интереса данного автора,  о его
пристрастиях или даже некоторых больных его точках, "пунктиках".
     Несколько  слов о том, какая и как статистика была получена. Мной взяты
наиболее существенные (и они же, как правило, наиболее длинные) произведения
Андрея  Платонова  -  романы   "Чевенгур"  и  "Счастливая  Москва",  повести
"Котлован",  "Ювенильное  море",  "Сокровенный  человек"  и  рассказы  "Река
Потудань", "Возвращение" и  "Одухотворенные люди". Для возможности сравнения
их совокупный  объем  в словоупотреблениях  приведен  в  соответствие объему
раздела   Частотного  словаря   под   редакцией  Л.Н.  Засориной  (М.  1977)
"Художественная  проза" в целом, с  помощью соответствующих коэффициентов. У
отдельных  слов и целых гнезд (таких как Смерть: умереть / умирать / мертвый
/  мертво  /  мертветь  /  мертвенный /  мертвец / скончаться  или  Причина:
причинять / благодаря / из-за / потому что /  так как /  поэтому  /  так что
итд.)  подсчитывается   процент   их  употребительности  в  том   или   ином
произведении  писателя и этот процент  соотносится со  средними цифрами  его
употребления в частотном словаре, на основании чего представляется возможным
говорить о личных пристрастиях автора, как например, о пристрастии Платонова
к  изображению Смерти  как  таковой, или к  фиксации  им Причинных связей  а
соответственно, о  гипертрофии  в его мире чего-то одного (за счет  умаления
чего-то другого).  Сами Смерть  и Причинность были взяты мной как  отдельные
Полюсы в соответствующих рубриках писательского "тезауруса" (Смерть - Жизнь;
Причинность - Случайность итп.).

     При  беглом  обзоре основные мотивы, или  ключевые  концепты  Платонова
могут быть заданы следующим (далеко не исчерпывающим, разумеется) списком:
     Одна из  констант, как представляется, платоновской эстетики в  целом -
это  Слабое и Слабость как таковая (401%)  - в противопоставлении Сильному и
Силе (99%). Приведенные цифры говорят о том, что один  из смысловых полюсов,
Сила, находится на общем уровне по частоте употребления соответствующих слов
у данного автора (за неимением  лучшего условно принимаем совокупные частоты
слов сила; сильный ; сильно; усилить в словаре Засориной за 100%), тогда как
другой,  Слабость, (со словами слабый;  слабо; слабость; ослабить)  в четыре
раза превышает  среднюю частоту  по  Засориной!  Вот  это  и  можно  считать
элементарным случаем прямой выделенности понятия у Платонова (0 +4).
     Некрасивое  и Уродливое (85%) -  по сравнением с Красивым и  Прекрасным
(28%). Здесь, как мы  видим, напротив, оба полюса  оказываются ниже среднего
показателя.  Это уже  говорит о том,  что внешней оценке  предметов и  лиц у
данного  писателя  уделяется  минимум  внимания,  а  если  нечто  отмечается
автором, то скорее, все-таки, именно как Некрасивое. Красота же для него как
будто не существует, может быть, даже табуируется, стесняясь быть названной.
Тут, наверное, можно было бы говорить о  выделенности  внутри  невыделенного
(-4 -1/6). В этом пункте тезауруса антиподами Платонова надо было
бы  считать Набокова и  Пришвина,  а  сходным  с  ним  можно признать Марину
Цветаеву.
     Чувство как таковое вообще (365%) -  в противоположность Уму и Рассудку
(246%);  а  среди всех  Чувств,  в частности,  Отрицательные -  т.е., Скорбь
(650%),  Грусть (498%), Мучение (476%),  Тоска (461%), Скука  (398%), Печаль
(280%)  итд.   противопоставлены  Положительным:   Счастью  (232%),  Радости
(207%),... , Веселью (18%)! и Смеху (10%)! Последние у Платонова практически
отсутствуют:  вместо  Веселья платоновский герой  либо  испытывает  сразу же
Радость и  даже Счастье (здесь очевидно некоторое  преувеличение,  авторский
пароксизм),  либо впадает  в  Тоску  и Печаль  (что  также  безусловно  есть
преувеличение и  деформация того,  как мы  среднестатистически  воспринимаем
окружающий  мир). Если  же  взять  суммарно оба  полюса, то и  Положительные
чувства у  Платонова  оказываются выше  среднего уровня (120%), хотя  все же
существенно  уступают лидирующим для  него Отрицательным  (160%).  При  этом
общая доля слов, выражающих те или иные Чувства,  которые  мной  учитывались
при  обсчетах  (учтены  безусловно не все слова, и достижение в этом вопросе
полноты и точности рубрик дело будущего),  составляет, сравнительно с суммой
частот всех словоупотреблений по словарю Засориной  ("Художественная проза",
где значатся Горький, Пришвин, Шолохов, Федин др.), всего около 1,5%.
     Внутри Полюса этой рубрики: Ум противостоит  отрицательно маркированной
для  Платонова Глупости  (91%), но  также  и положительно выделенному полюсу
Выдумка и Догадка (127%). Все три  полюса подрубрики, т.е.  Ум +  Глупость +
Догадка,  занимают  при  этом  1,1%  всего частотного словаря  Засориной,  у
Платонова же их доля выше - 1,4%.
     Время  вообще  (154%),  с  особым  пристрастием  ко времени  Вечному  и
неизменному,  застывшему  и  остановившемуся (185%),  а также времени  Суток
(день, ночь, вечер, утро)  - 137%  - в  отличие  от нехарактерного для этого
автора  времени Периодического, исчислимого (неделя, сутки, минута, секунда,
час,  год)  -  75%,  а  таже  в  противопоставлении  ко  времени  неожиданно
меняющемуся,   скачущему,  т.е.  Времени-"вдруг"  (88%),  вообще-то   обычно
характерному для поэтики многих других авторов, например, Достоевского. Доля
слов, так  или иначе указывающих на Время, составляет  в общем  3,8% словаря
(по Засориной); а у Платонова их доля существенно выше - 4,6%.
     Место вообще  как таковое, или же место-"где" (139% - см.  Таблицу  1 в
конце   данной  главы)  -   в  сопоставлении  с  направленным  перемещением,
местом-"куда и откуда" (две последние подрубрики вместе - 119%).
     Нахождение Вдали  и  Удаление  как  таковое  (150%) резко  противостоит
отрицательно маркированной Близости, Сближению  и нахождению  Вблизи  (65%).
Последний  вид противопоставления у  Платонова хочется считать  особым видом
трансформации  понятия,  с  отрицательным   выделением  наиболее  ценного  и
желанного.  Ведь ценностью для писателя наделено как раз то, что частотно им
замалчивается - по некой особой авторской стыдливости, что, впрочем, вскрыть
без анализа  глубинного  смысла  его  произведений, на основании одной  лишь
статистики пока невозможно.
     Вторит предыдущему разделению, хотя и организована  статистически прямо
обратным образом, такая подрубрика, как Целостность объекта и Цельное (197%)
-  в противопоставлении  также положительно выделенному полюсу: Разрозненные
Части и Разъединение (140%). Крайне характерен для Платонова также интерес к
нахождению  Внутри  чего-то (333%)! -  этот полюс более  чем вдвое превышает
свою  противоположность,  то  есть  нахождение  Снаружи  (150%),  хотя также
положительно   выделенному:   оба   Полюса   последнего   противопоставления
значительно  выше  среднего  уровня,  что является  излюбленным  у Платонова
способом  обращения  с  привлекающим внимание  понятием. (То же, кстати,  мы
ранее видели в рубрике Чувства - Ум: оба полюса с явным превышением, но один
из  них   с  относительным  преобладанием.)   В  целом  же  рубрика  "Место"
представляет вообще наибольшую долю из обследованных мной частей лексикона -
по Засориной, на него  падает 4,8%, а у Платонова ее  покрытие в  целом чуть
ниже среднего уровня (98%), - на мой взгляд,  именно за  счет  невнимания  к
такому  весьма  "весомому"  в  нашем  общем  словоупотреблении  полюсу,  как
Близость  и Приближение  (забавно возникающее тут противоречие: Близость как
бы табуируется, вытесняясь Отдалением, тогда как нахождение Внутри почему-то
вызывает значительно больший интерес, чем нахождение Снаружи).
     Пустота  и  Порожнее  (214%), а  с  другой стороны,  также положительно
маркированные   Теснота  и   Узость   (112%)  контрастируют   с  традиционно
признаваемыми  национально-специфически   "русскими"  понятиями  Раздолья  и
Широты, последние из которых  оказываются как раз  совсем нехарактерными для
Платонова (78%).
     Причина,    Причинная   обусловленность    и   Целесообразность   всего
происходящего   в   мире   (160%)   -   в  противоположность  Случайности  и
Непредсказуемости  событий  (47%).  Доля  соответствующей  рубрики  в  целом
составляет  около  1%  общего  словаря  или  же 1,7%  для  Платонова.  Здесь
опять-таки  следует  констатировать,  что  реально интерес  Платонова  прямо
обратный: мир, как  и человек для него неупорядочен и хаотичен, а постоянные
препинания его рассказчика и героев на потому что; так как, чтобы итп. - это
как  бы  его  собственные  заклинания  неупорядоченности и случайности,  его
косвенные указания на  невозможность обнаружения каких-либо закономерностей.
(Это  опять-таки  не  следует из  статистики,  а нуждается  в содержательном
анализе.)
     Вторит  предыдущему  по  смыслу,  но  частотно структурирована обратным
образом  следующая  подрубрика:  Законность  и  Этика   (а  также  знание  и
следование Нормам поведения) - она составляет всего  лишь 86% (см. Таблицу 2
в конце данной главы); тогда как прежде всего приковывает внимание Платонова
противостоящие им  -  Беззаконие  и  Своеволие (141%). В  последнем  случае,
правда, сам полюс  весьма незначителен по объему -  частота  входящих в него
слов по словарю Засориной 21. В  целом  и вес всей подрубрики невелик - 0,4%
словаря.
     Запахи (156%) и  особенно  Осязание (от 500%  до  1200%, где  последняя
цифра из "Котлована") - т.е. как бы истинные для человека знаки, поступающие
к  нему  от  предметов  и  явлений  напрямую,  сравнительно  со  значительно
уступающими им  - Словом  и  Речью (72%),  Слухом  (от  40% до 70%), а также
Зрением  (от  74%  до  89%). Слова пяти Органов  чувств  составляют 1,1%  от
словаря Засориной, а у Платонова они, естественно, значительно ниже.
     Смерть  (250%) и особенно Сон (355%),  последний  же,  по-видимому, как
метафора смерти,  -  в  соотнесенности  с Жизнью (120%).  Тут  опять двойное
выделение.  Вместе  они  составляют 0,5%  словаря, а  у Платонова,  конечно,
больше.
     Теплота  (Нагревание)  и  Свет  (163%)  -  в  сопоставлении  с  Холодом
(Остыванием) и Темнотой (82%); в  целом доля  этой рубрики в словаре - 0,5%.
Но при этом Мутное и Тусклое у  Платонова -  79%, в отличие  от Блестящего и
Прозрачного   (56%),  то  есть  оба  полюса  последней  рубрики  оказываются
выделенными отрицательно; а  при этом  явно  ощутимо  пристрастие  автора  к
мутному свету, что уже  было фиксировано  многими  исследователями  (мутный;
мутно;  мутность;  замутненный - это единственное  гнездо слов внутри данной
рубрики, положительно маркированных в произведениях Платонова - 131%).
     Более мелкие (по объему, но не по важности для автора) концепты  -  это
Потеря,  Утрата и Исчезновение  (133%) - в противоположность Приобретению  и
Накоплению (127%).  Тут  опять  оба полюса  положительно маркированы  и  оба
количественно одинаково: платоновские  "сокровенные" герои, с одной стороны,
страстные собиратели распадающегося  на части вещества, а  с другой стороны,
постоянно мучающиеся от потерь и утрат страдальцы.
     Забывание  и   Забвение   (252%)   -   в  противопоставлении  Памяти  и
Припоминанию   (129%).  Но   содержательно  опять  обратное  соотношение  по
сравнению с различиями частот! Платонов  и его  герои, как хорошо  известно,
радеют как раз за Память и весьма болезненно относятся и переживают Забвение
чего  бы то ни было в  мире  (это, условно говоря, "федоровский" лейтмотив в
его творчестве).
     Скупость и Жадность (212%) - в противоположность Щедрости и Великодушию
(0%).  Тут  вообще некая  уникальная  ситуация:  слова  последней  категории
отсутствуют  в платоновском словаре! Это  трансформация в наиболее ярком, то
есть как бы  "психоаналитическом"  варианте, с полным вытеснением и подменой
имени самого понятия.
     Сердце (211%) в  сопоставлении с Душой (126%), но  при  этом  в  резком
противостоянии, с одной  стороны, Духу (59%), а с другой, еще большем - Телу
и  Плоти  (812%)! Для сравнения:  по рассказам Набокова  подобная статистика
дает следующие показатели: сердце - 96%, душа 129%; дух -  40%; Тело и Плоть
157%,  что  практически  повторяет платоновское  расхождение  между  душой и
духом.
     Среди Стихий преимущественный интерес  у Платонова  к Воздуху (219%)  и
Земле (146%)  - в отличие,  как  это ни странно, от Воды (75%) и Огня (49%);
(различные цвета, как это делается для поэзии, я не анализировал).
     В заключение  приведу  также  и  платоновские "отрицательные  маркеры",
выражаясь в  терминах А.Я.  Шайкевича,  т.е. понятия  с уровнем  наполнения,
уступающим среднему или, по крайней мере, не выделяющиеся из него:
     Замедленность действия (93%) - и Быстрота, Скорость (88%);
     Малое (85%) и Большое (70%);
     Мусор и Грязь (103%) - Чистота и Порядок(96%).
     Конечно, говорить о выделенности того или иного  концепта у писателя  в
целом на основании  частоты употребления  тех или  иных слов,  или  даже  на
основании совокупной  частоты  тематических  групп слов,  как  я  это делаю,
рискованно. Увеличение частоты слова может  быть следствием просто  каких-то
частных  языковых  пристрастий автора.  Но тут, мне  кажется, в значительной
степени корректирующим моментом  является  то, что берется не слово отдельно
(лексема) и даже не понятие отдельно (со всеми своими синонимами), а в целом
вся   подрубрика   (Полюс  рубрики)   соответствующего  тезауруса  -  как  с
"положительными" внутри нее, так и с "отрицательными" словами-маркерами.
     Следующим  существенным  средством поэтического выделения важных автору
тем,  после  частотного,  можно было  бы  считать неологизацию. Правда,  для
Платонова слова-неологизмы не так характерны,  как,  скажем,  для Хлебникова
или  для  Белого. Но у  него есть  такой  собственный  прием, как нагнетание
нестандартной  сочетаемости  вокруг  интересующего  его   слова-понятия,   -
например,   вокруг   того   же   понятия   души   (заголилась   душа;   душа
опростоволосилась; душевная  прилежность  итп.  -  ср. с  приведенными  выше
сочетаниями Набокова).
     Кроме того, у Платонова можно увидеть и такой уровень деформации общего
языка, как намеренное превышение  в лексиконе слов  с абстрактным  значением
(на  -ение,  -ание,  -ствие,  -ство итп.), а  также  явное  предпочтение  им
конструкций  с  родительным падежом перед всеми  остальными  (типа  вещество
существования; терпение нежности и  тому подобных). Здесь, кстати, в будущем
статистике  предстоит  выработать  способы  сбора  и  оценки  долей  слов  с
произвольными, а не только начальными или конечными фрагментами слова внутри
лексикона,  а  с другой стороны,  способы подсчета  частот  сочетаний  слов,
которые выражают целостные смыслы (таких  как  таким  образом; так  сказать;
потому что; стало быть; все равно; без разницы итп.).

     Все вместе  обсчитанные  мной рубрики занимают всего  лишь около 15-20%
всех словоупотреблений  лексикона, т.е. менее 1/5  части словаря  Засориной.
Если   в   дальнейшем   подобным   обсчетом,   или,   говоря  метафорически,
"сканированием" авторского  сознания,  займется  какой-нибудь более дотошный
исследователь  (представитель  инопланетной  цивилизации),   ему  предстоит,
во-первых,  выявить  действительно  все,  а  не  только некоторые,  как  это
проделано здесь,  "лексические  неровности и шероховатости" на  пространстве
текстов  данного автора, во-вторых,  проверить,  насколько "выпуклостям" или
"впуклостям" соответствует  подкрепление  по  данной  рубрике в  целом  -  с
достижением  возможных полноты  и  точности. В  последнем  вопросе важнейшей
задачей  является, в-третьих,  еще выработка универсально подходящего набора
рубрик, с их наполнением  конкретными словами, т.е.  предстоит поделить весь
лексикон на зоны, может быть, с допустимостью только частичного пересечения.
В идеале же следовало бы создать своего рода универсальный тезаурус для нужд
литературы.
     Конечно,  в  таком   сложном  и  неоднозначном  продукте  человеческого
сознания,  как  художественный текст,  могут  быть вещи  скрытые,  намеренно
спрятанные от  поверхностного взгляда или же  пропускаемые автором (стыдливо
избегаемые или даже вытесняемые), о которых, тем не менее, и собственно ради
которых написан сам текст. (О  таких вещах, например, пишет  Ольга Меерсон в
своей книге о Достоевском.) Подобного рода "высшим пилотажем"  интерпретации
текста я  здесь не занимался, но уже упоминал  о  возможном "перевертывании"
статистики  с  ног на голову. Итак,  чтобы  все-таки разобраться в  существе
дела, будущим инопланетянам придется более подробно,  чем по одним  текстам,
знакомиться с  проявлениями  Порядка  и Хаоса  в  нашей  (или любой  другой,
изучаемой ими) культуре.





Слабость - Сила 
( 0 +4) 

Красивое - Некрасивое 
(-4 -1/6) 

Чувство (вообще) - Ум (вообще) 
(+3,7 +2,5) 

Отрицательные чувства - Положительные 
(+1,6 +1,2) 

Глупость - Выдумка и догадка 
(-1/10 +1,3) 

Время вообще 
(+1,5) 

Время вечное - Время-"вдруг" 
(+1,9 -1/10) 

Время суток - Время исчисляемое 
(+1,4 -1/4) 

Место-"где" - Место-"куда и откуда" 
(+1,4 +1,2) 

Удаление - Приближение и близость 
(+1,5 -1/3) 

Цельность - Разрозненность 
(+2 +1,4) 

Внутри - Снаружи 
(+3,3 +1,5) 

Пустота - Теснота - Раздолье 
(+2,1 +1,1 -1/5) 

Причина - Случайность 
(+1,6 -1/2) 

Беззаконие - Законность 
(+1,4 -1/7 

Запахи - Осязание 
(+1,5 +7) 

Речь - Слух - Зрение 
(-1/4 -1/2 -1/5) 

Смерть - Сон - Жизнь 
(+2,5 +3,6 +1,2) 

Тепло и Свет - Холод и Темнота 
(+1,6 -1/5) 

Мутное и тусклое - Блестящее и прозрачное 
(-1/5 1/2) 

Потеря - накопление 
(+1,3 +1,3) 

Забвение - Память 
(+2,5 +1,3) 

Скупость и жадность - Щедрость и великодушие 
(+2,1 - 0!) 

Сердце - Душа - Дух - Тело 
(+2,1 +1,3 -1/2 +8,1!) 










слово:
СЧ
Ч
К
ЮМ
СМ
РП
ОЛ
В
З-а
все

оказаться / оказываться 
8 
34 
3 
7 
6 
3 
3 
0 
107 
65% 

тут / тут-то 
35 
142 
17 
24 
5 
6 
12 
6 
393 
69% 

положение 
1 
7 
5 
5 
6 
0 
0 
2 
31 
91% 

там / там-то 
59 
222 
57 
23 
40 
28 
21 
22 
449 
115% 

здесь 
6 
128 
54 
46 
32 
8 
10 
6 
230 
137% 

место/ -ость /местоположение 
28 
189 
65 
27 
25 
15 
21 
5 
282 
145% 

где-то/-либо/-нибудь 
8 
51 
11 
4 
19 
1 
3 
0 
46 
230% 

находиться/-нахождение 
2 
51 
35 
12 
19 
6 
5 
2 
40 
360% 

где 
27 
179 
47 
31 
49 
14 
12 
26 
116 
362% 

пространство/
простирать / -ся 
10 
37 
11 
21 
22 
3 
1 
1 
22 
525% 

все вместе:
(в процентах) 
149
%
141
%
140
%
138
%
121
%
137
%
137
%
137
%
100%
139%



Условные   обозначение    и   количество   словоформ   в   произведении
(округленно): СЧ - "Сокровенный человек" (19.350); Ч - "Чевенгур" (115.000);
К - "Котлован" (34.100); СМ - "Счастливая Москва" (28.700); ЮМ - "Ювенильное
море"  (22.600);  РП - "Река Потудань"  (9.280); ОЛ - "Одухотворенные  люди"
(10.070); В - "Возвращение" (7.710); З-на - частота в словаре Засориной 1977
(где учтено всего 268.321  словоупотребление по художественной  прозе);  все
или все вместе - доля  соответствующего слова относительно словаря Засориной
или доля всех слов в данной рубрики из соответствующего произведения.






слово:
СЧ
Ч
К
ЮМ
СМ
РП
ОЛ
В
З-на
все:

вина /-овен /-оват 
1 
11 
0 
0 
0 
1 
2 
0 
66 
25% 

зло 
0 
4 
1 
2 
0 
0 
0 
0 
22 
35% 

закон 
3 
9 
4 
0 
0 
0 
0 
0 
29 
60% 

обязанность 
1 
4 
1 
1 
0 
0 
1 
0 
13 
67% 

должен 
16 
50 
25 
14 
2 
4 
9 
8 
184 
76% 

обязан/-ый обязательно 
3 
12 
5 
2 
0 
0 
1 
0 
28 
78% 

совесть 
3 
11 
5 
1 
0 
0 
1 
0 
29 
79% 

справедливо/-сть 
3 
15 
1 
0 
0 
0 
0 
0 
24 
86% 

правило/-ный/-ость 
3 
37 
5 
3 
0 
2 
7 
0 
67 
93% 

порядок 
0 
15 
2 
5 
1 
2 
0 
3 
32 
95% 

добро 
1 
16 
4 
6 
3 
6 
2 
3 
23 
194% 

все вместе
(в %):
91%
84%
70%
78%
11%
75%
119%
94%
100%
86%





Сюда же  попадает, к сожалению, и масса употреблений с модальным словом
"должн*".




     
     Илл. 6. Фото из энциклопедии Юрия Сюганова.




     Что  такое  Предположение.  -  Наложение  смыслов в  словосочетании.  -
Расширение   валентной   структуры   слова.  -  Сталкивание  друг  с  другом
противоречащих  толкований   и  "подвешивание"   смысла.  -   Комбинирование
"побочных   смыслов"  и  заглядывание   внутрь  недоступной  для  наблюдения
ситуации. - Пучок расходящихся смыслов.

     "Слова  особенно  сильны, когда они имеют  два смысла, когда они  живые
глаза  для  тайны  и  через  слюду  обыденного  смысла  просвечивает  второй
смысл..." (В. Хлебников).
     "Любое слово является  пучком, и смысл торчит из него в разные стороны,
а  не устремляется  в одну  официальную точку" (О. Мандельштам. "Разговор  о
Данте").

     Особый  поэтический  язык  Платонова  строится,  в  основном,  на  двух
следующих принципах:  во-первых, на  примитивизме, с доведением до  минимума
выразительных средств  или, наоборот, с раздуванием избыточности этого языка
сверх  всякой  меры  (тут   уместны  такие  термины,  как  "аграмматичность,
солецизм,  плеоназм"), и во-вторых, на сгущении  смысла (совмещение значений
слов, "смысловая  компрессия, контаминация"), часто  используется  каламбур,
пародия,  обыгрывается  первоначально  серьезное  значение   и   привходящий
смешной,  "дурацкий"  оттенок значения слова,  официальное  и,  так сказать,
"уличное" наименование одного и того же.
     В целом  Платонов  постоянно нарушает  общепринятые нормы  сочетаемости
слов. Если Хлебников  творил свои неологизмы преимущественно на уровне слова
и  морфемы,  то  Платонов  -  на  уровне  словосочетания.  В   работе  Елены
Толстой-Сегал,   посвященной   творчеству   Платонова,   это  было   названо
"разрыхлением сочетаемости" слов, или "размыканием установившихся синтагм".
     Соответствующие   данному   приему   названия   -   "чужеземный   язык"
(Аристотель),  "остранение"   (Шкловский),  "заумь",  или   "звездный  язык"
(футуристы,  обэриуты)  - относятся,  прежде  всего,  к  явлению  увеличения
многозначности и "многосмысленности" в поэтическом тексте. Так, по словам Р.
Якобсона,  неоднозначность  -  вообще  "внутренне   присущее,  неотчуждаемое
свойство  любого  направленного  на   самого   себя   сообщения,   короче  -
естественная  и  существенная особенность поэзии".  Согласно В.  Шкловскому,
"целью  искусства  является  дать  ощущение  вещи,  как  видение,  а  не как
узнавание"; приемом  искусства является "остранение"  вещей и  использование
затрудненной формы, увеличивающей трудность и долготу восприятия; поскольку,
вообще, "искусство есть способ пережить деланье вещи".



     Основным  средством  анализа  платоновского  языка  для  меня  является
смысловой  компонент  с  особым   статусом  -   Предположение.  Это  элемент
понимания,   т.е.   (читательского)   осмысления    текста.   Как   правило,
Предположений  в  интересующем  нас   конкретном   месте  текста   возникает
несколько. Вот еще и другие наименования того, что я называю этим словом:
     "полагаемое,  предполагаемое,  подразумеваемое",  "то,  что  имеется  в
виду";   "наведенное,  индуцированное,  вынуждаемое"  значение;  "косвенный,
побочный, неявный смысл"; "прагматическая импликация"; "коннотация, обертон,
оттенок   значения",    "умозаключение   (на    основании    прочитанного)",
"угадываемый, предвосхищаемый смысл", "подразумевание".
     При  таком  понимании Предположение,  во  всяком  случае,  противостоит
"пресуппозиции" (или "презумпции"). Я  понимаю под Предположением не то, что
полагается Говорящим  как  очевидное  (или что "само собой разумеется"), - а
то, что как раз поставлено  под вопрос, выдвинуто  в виде  некоего  спорного
пункта -  именно  в форме  неочевидного  (по  крайней мере, для собеседника)
утверждения, того, что можно  оспорить. В  каком-то  смысле, это  совсем  не
обязательная,  но всегда возможная часть  утверждения.  В нем-то  и  состоит
основной вклад Говорящего в коммуникацию. Это выносится, пред-лагается им на
рассмотрение Слушателю, или  пред-по-лагается для обдумывания и  совместного
обсуждения, чтобы  Слушатель  мог  бы  как-то  откликнуться  -  согласиться,
дополнить или же опровергнуть (отвергнуть  для  одного  себя) предполагаемое
автором. (Это примерно то, что, по выражению бывшего генсека М.С. Горбачева,
"Тут нам подкидывают...")
     Хочется  согласиться с  разбором,  начинающим книгу  А.Л.  Блинова, где
рассмотрена ранняя работа Г.П. Грайса (1948) и остроумно отстаивается мысль,
что  укоренившийся в  науке,  уже после  Грайса, термин Meaning (со  смыслом
'значение'), более точно следовало бы переводить как  подразумевание.  То же
вероятно  можно было бы отнести и к еще более раннему термину -  Bedeutung -
Г.  Фреге,  как  и  ко  многим  другим "зачаточным",  но  перетолкованным  в
дальнейшем научным словоупотреблением понятиям науки.
     Итак,   Предположение   можно   сопоставить,   с   одной   стороны,   с
"импликатурой"    Грайса   и   с   импликацией,   с    "семантическим"   или
"прагматическим"   следствием  (Падучева),  с  другой  стороны,  также  и  с
"коннотацией"  (Иорданская, Мельчук) и "неустойчивым"  компонентом  значения
(Анна  Зализняк), а  также  со "слабым" компонентом в  толковании  слова или
"несмелым"   высказыванием  (Апресян).   Вместе  с  тем,   тогда   как   все
перечисленные  выше  термины  используются  исследователями  для  толкования
значения  отдельного  слова (лексемы),  для  меня  в  термине  Предположение
существенно его влияние на фрагменты понимания текста иного уровня, а именно
- уровня смысла  - фразы, целостного  высказывания или отдельной предикации.
(Хотя,  конечно,  при  соответствующем контексте  конкурирующие  между собой
Предположения возникают (или "наводятся") у любого не до конца определенного
Целого в  составе смысла, не обязательно фразы. Это имеет прямое отношение к
так называемой проблеме "герменевтического круга", когда Целое нельзя понять
иначе, как  из его  частей,  а смысл частей может быть понят только лишь  из
Целого.)
     Содержательно,   предположение  -  то,  что,  по   моим  (читательским)
представлениям,   могло  бы  быть  или   должно   было  быть   сказано,  что
подразумевалось  и, как я предполагаю, имелось  в  виду  автором.  Это некое
выводимое, неявное знание, всегда забегающее  вперед, некая "накидываемая на
действительность" сетка (или "сачок").  Если угодно, можно сказать,  что это
знание,  "восходящее назад"  - к  восстановлению  намерений  автора.  Но  мы
приходим  к тому  или иному из  конкурирующих предположений, конечно, всегда
опираясь на какие-то правила языка, общие или частные законы коммуникации.
     Иначе  говоря, предположение - это  смысл,  явно  не  представленный  в
тексте, не выраженный впрямую, на лексическом уровне. И  тем  не  менее, это
смысл, имеющий в языке  свое  прямое, законное  выражение, т.е. потенциально
вполне  выразимый  в  словах  (что я  и  буду  всякий  раз  демонстрировать,
предлагая, сопоставляя рядом, одно или  несколько  тривиальных, так сказать,
вполне  "законных"  его  выражений).  Это,  может  быть,  только  мои  (т.е.
читательские)  предположения  относительно  смысла   данного  места,  подчас
граничащие с догадкой; но все они вполне ординарны по  форме выражения  и не
претендуют на передачу той "поэтической функции", которую несет данное место
текста  в  настоящем  целом произведения. Они  являются лишь  "кустарными" и
фрагментарными  толкованиями  того   невыразимого  Смысла,  который,  как  я
догадываюсь,  мог (или  должен)  наличествовать в  исходном  тексте:  в  них
гармония  и  интуиция творцов языка (каковыми  выступают Хлебников, Платонов
или  кто-то  другой),   поверена  скучноватой  "алгеброй"  и   разменяна  на
соображения  "здравого  смысла"  -  лингвиста или просто  рядового  носителя
языка.
     Надо сказать, что в этом восстановлении "исходного" смысла поэтического
высказывания уже  перестает "работать"  критерий языковой правильности  Ю.Д.
Апресяна. И дело  совсем не в том, что для  выражения  данной мысли в  языке
отсутствует  "альтернативный  способ,  который  воспринимался бы  носителями
языка как более правильный" (Апресян  Ю.Д. указ.  соч. с.609),  но  именно в
том, что  таких, то  есть вполне  правильных альтернатив, стоящих  за данным
текстом,   имеется  одновременно  несколько,   они   между  собой   начинают
конкурировать,  однако ни одна из них не исчерпывает мысль целиком: какое бы
то ни было более правильное  языковое  выражение в данном  случае невозможно
(да и  просто глупо) предлагать как  единственное. (Как считал еще, кажется,
Шеллинг,  истинный  смысл  авторского  произведения  должен  быть  только  в
сознании его читателей.)
     Итак,  все  предполагаемые  смыслы (конкурирующие между собой  варианты
осмысления) полноправно присутствуют в языке, имеясь "наготове", но в тексте
ни один из них не выражен автором впрямую, а только лишь намечен, "наведен",
"индуцирован" в читательским  понимании. (Каждый их  этих  смыслов обрастает
чем-то   вроде   пропозициональных  компонент  толкования,   в  смысле  Анны
Вежбицкой.) Скорее всего,  именно такой - недоопределенный  смысл -  вопреки
тому, что когда-то заявлял на этот счет Л. Витгенштейн, с его позитивистским
задором - наиболее адекватен намерению автора поэтического текста.
     Совокупность  всех   рождающихся   Предположений  можно  назвать  также
"колеблющимися   признаками  значения",   "веером  значений",  "осцилляцией"
смысла,  "мерцанием", или "мерцающим" смыслом. Такой смысл  как  бы есть, но
его и  нет.  Он  может порождаться либо трансформированными  по отношению  к
исходным  в тексте частями речи, с видоизмененным набором валентностей,  что
будет проиллюстрировано ниже, либо -  вторичными смыслами слова, обертонами,
коннотациями и окказиональными значениями, вовлекаемыми  в толкование,  как,
например, в случае возникновения обратного смысла при иронии, столь частой у
Платонова. В  результате, общий смысл почти  всякого  толкуемого места можно
представить как некий "расходящийся пучок" прочтений.

     Общая  схема  разбора  примеров  словоупотреблений  Платонова,  который
последует ниже, такова:
     1. Сначала цитата в кавычках с выделенными в ней (и разбираемыми далее)
отступлениями от языковой нормы.
     2. За  ней  по  очереди  усредненные  составляющие  смысла,  собственно
предположения, с помощью которых (всех  вместе,  но и каждого в отдельности)
можно выразить общий смысл, т.е. нерасчлененный смысл, который мы, читатели,
вычитываем  (или даже в-читываем) в  платоновский  текст. Каждому  из  таких
предположений смело можно  было бы  приписать  какую-нибудь из  модальностей
следующего типа:
     возможно,  вероятно,  по-видимому,  скорее всего, кажется,  как  будто,
наверно; не так ли? а вдруг? а что если? так, что ли? или все-таки не так? -
     но,  тем  не менее, ниже (отчасти из  экономии  места)  их  модальность
специально не указывается и уже не доопределяется.
     Итак, предположения следуют  за разбираемой  платоновской  цитатой (они
будут снабжаться буквенными,  цифровыми  или  буквенно-цифровыми индексами).
"Материальную" их основу составляют слова из исходного текста, но все вместе
предположение   специально   выделяется   угловыми  скобками   -   вместе  с
дополнительными, вставными словами, требующимися, на взгляд толкователя, для
подходящего  осмысления,  то  есть для  читательского  "освоения" авторского
поэтического  смысла. Сами  вставки  могут  быть равными как  слову,  так  и
именной группе или же - чаще - целому предложению.
     Механизм порождения  подобных  вставок,  вообще  говоря,  не может быть
описан  формально. В общих чертах  это  замена, или  трансформация исходного
текста на основании  той  или  иной  приходящей  в  голову  аналогии,  путем
восхождения к некому языковому  "образцу" или  "слову-модели" (термины  М.В.
Панова),  иначе   говоря   -  какому-то  имеющемуся  в   языке   нормальному
словосочетанию, синтаксически упорядоченному и "причесанному" по сравнению с
авторским нетрадиционным, "незаконным" словоупотреблением.
     Неким  объяснением  употребления   угловых   скобок   для   обозначения
предположений  может служить традиция  выделения при  помощи них конъектур в
текстологии.  Да  и  сам  термин  предположение  можно  соотнести  со словом
конъектура   -  то  есть  1.  предположение,  догадка;  2.  исправление  или
восстановление испорченного  текста или расшифровка текста,  не поддающегося
прочтению. Ср. с  лат. conjectura - 1. 'соображение, предположение, догадка'
(conjecturam facere -  соображать, предполагать, догадываться  на  основании
ч-л.;  от  conjecto  -  1. 'сбрасывать,  сносить в  одно место';  2.  Перен.
'соображать,  заключать,  догадываться'; conjectans -  'идущий наугад');  2.
'толкование, предсказание, предвещание'.
     В  отличие от текста в <угловых  скобках>, отводимого для вставок
описанного выше типа, в [квадратных скобках] будет приводиться  разного рода
метаинформация - метавысказывания по поводу собственного анализа.
     3.  И,  наконец, в заключение  может  следовать  (но, правда, полностью
приводится  далеко  не  всегда)  -  собственно  разбор  порождаемого  данной
языковой  неправильностью эффекта,  смысла  или же  мотива (в духе  работ по
"порождающей  поэтике"  А.К. Жолковского и Ю.К. Щеглова), возникающего из-за
смещенного   платоновского  словоупотребления,  т.е.   та   "идеология"  или
особенности мировоззрения, которые возможно этому месту приписать.



     Ниже будут рассмотрены  такие "насилия" Платонова  над  языком, которые
затрагивают употребление разного вида словосочетаний, в том числе устойчивых
оборотов речи, получивших в лингвистике название "лексических функций" (ЛФ),
т.е.  выражающих  ограниченный  набор  стандартных  операций  (или  действий
человека)  с предметом  (или  происходящих с  ситуацией в целом),  например,
таких, как:
     доклад -  прочитать (Oper1), катастрофа -  произойти (Func0), выговор -
объявить (Oper1) или еще: получить (Oper2); факты -  обнаруживаться (Func0),
развод - произойти (Func0) или: подать на  (Oper1 или даже Labor?), забвение
-  забыть  (Vo),  предать+Дат. (Oper1  или  Labor?), или:  приходить  в+Вин.
(Func2);  капитуляция  - принудить к (CausLabor12  ?), завтрак - приготовить
(Prepar1 ?) или: съесть  (Real2 ?) или же: кормить+Твор.п.Мн.ч. (Labor12 ?);
насморк  - подхватить (Oper1? или  Incep ?), плевки  - наградить (кого)+Твор
(Labor12 ?) или: терпеть+Вин. от кого+Род. (Labor21 ?) итд. итп.
     В  этом  перечислении  вначале  следовали сочетания, названия функций к
которым подобрать достаточно просто,  а в конце  -  более "хитрые"  с  точки
зрения  подгонки  их под теорию. В подыскании  обозначений  для  последних я
следую примеру  работы  Т.  Ройтера, в  которой  содержательное наименование
функции в большинстве случаев предшествует  ее чисто "синтаксическому" имени
(например,  для  ситуации  "отчаяние"   -  функции  MagnOper1  соответствует
значение  обезуметь от (Р), где  "содержанием", по-моему, естественно должна
выступать Magn, а "синтаксисом" - Oper1).
     Лексические  сочетания, которые выступают  в  этих и подобных значениях
ЛФ, обычно  считаются свободными (с большей или меньшей степенью "свободы").
Они состоят из "заглавного" слова  (того, от которого образуются  функции) и
"вспомогательных",  функциональных  слов.  Вообще  говоря,   можно  было  бы
исходить  из  допущения,  что от всякого  слова-ситуации должен  порождаться
полный  набор  всех  определенных  в  теории  функций.  В  этом  подход И.А.
Мельчука,   как   представляется,   более  унифицирующ   и,   так   сказать,
"компьютерно-технологичен", чем традиционные (более "человеческие") описания
фразеологических  единиц,  следующие,  например,  В.В.  Виноградову, который
различал,  с одной  стороны,  фразеологические  сращения  (в  них  сочетания
смыслов  составляющих  слов  немотивированны,  непроизводны  и  семантически
неделимы: "мертвецки  пьян;  как ни в  чем не бывало"), а  с другой стороны,
фразеологические сочетания (когда слова  в несвободных сочетаниях  допускают
синонимические подстановки типа  "беспросыпный / беспробудный  пьяница"). Но
между  этими  последними   -  условными  полюсами   -  неизбежно  появляются
промежуточные   типы,  которые   Виноградов   называл  -   фразеологическими
единствами   (для  них   еще  есть  возможность   вывести   общий  смысл  из
семантической  связи  частей:  "намылить голову, брать  быка  за бока и бить
баклуши").

     У  Платонова  вместо  обычного  (ожидаемого)   вспомогательного   слова
лексической  функции  (вспомогательного  глагола   в  ее  составе,  далее  -
ЛФ-глагола или ЛФ-слова) при главном по смыслу слове в словосочетании  часто
стоит  другое  слово, т.е. как  бы захваченное из чужого словосочетания (оно
является нормальным ЛФ-словом для  какой-то другой  ситуации).  Это вносит в
смысл   понимаемого   целого   совершенно   посторонние   и,   казалось  бы,
несвойственные   исходному   сочетанию  оттенки,  -  таким   образом   смысл
посторонней    ситуации    оказывается    тоже   вовлеченным   и   как    бы
со-присутствующим, накладываясь на смысл исходной.
     Этот    прием,    анаколуф,    или    контаминация,    отмечен    одной
исследовательницей  как  основной  у  Платонова:  "синтаксически  происходит
соединение  частей  различных  конструкций,  семантически   же  имеет  место
взаимоналожение  этих  конструкций".  Ранее  ее  предшествовательницей  было
сформулирована   вообще  глобальная  в  этом  смысле  задача   при   разборе
платоновского текста: "вывести  на поверхность полусознательную деятельность
читательского восприятия" (Толстая-Сегал Е. Указ. соч. с. 170).

     Итак, после длинных предисловий на тему перейду, наконец,  к конкретным
случаям характерных для Платонова отклонений от норм сочетаемости:
     Чепурный нарвал цветов "для Клавдюши, которой мало владел, но тем более
питал к ней озабоченную нежность" (Ч).
     Здесь  совмещаются, по  крайней мере, три смысла,  каждый  из которых в
отдельности нормально было бы выразить следующим образом:
     а) <Чепурный питал некоторые чувства к Клавдюше> [именно:]
     аа) <испытывал к ней нежность>
     б) <проявлял о ней заботу / заботился>
     в) <чувствовал озабоченность / был озабочен ее судьбой, поведением и
проч.>.
     Очевидно,  что  платоновское диковинное  сочетание  "питал  озабоченную
нежность" надо понимать как результат  совмещения, или склеивания воедино по
крайней мере  указанных смыслов (а-в). Полнота при их перечислении нам почти
никогда  не гарантирована:  к  ним  всегда  можно  добавить  какое-то новое,
пришедшее на ум предположение. Общий  смысл словосочетания предстает,  таким
образом,  как  некое  диффузное  целое. Этого, на  мой взгляд,  и  добивался
Платонов. Остается, конечно,  вопрос о том, в  каком соотношении между собой
находятся  предполагаемые смыслы (а-в),  какой  из них более  важен? Но  для
каждого случая это надо рассматривать отдельно,  поскольку  общего алгоритма
здесь быть не может.  Я ограничусь простым перечислением предположений, хоть
и  с минимальным упорядочиванием:  впереди интуитивно  более очевидные, а  к
концу - наиболее спорные, прихотливые, зависящие от  контекста (для первых я
буду  пользоваться,  как  правило,  словом  предположение, а  для  последних
употреблять  сочетание  "побочный  смысл").  Наиболее сомнительные  варианты
снабжаются  еще  знаком вопроса впереди. Это  говорит  о  том,  что точность
каждого  из  них  относительно  общего   смысла  не  может  претендовать  на
абсолютность.

     В академическом  "Словаре  современного  русского литературного  языка"
(БАС)  для употребленного здесь Платоновым  глагола "питать", кроме вряд  ли
применимых в данном контексте четырех основных его значений, а именно:
     (1) 'давать еду, пищу, кормить',  (2) 'служить пищей',  (3) 'доставлять
средства к существованию, содержать', (4) 'снабжать вещами, необходимыми для
функционирования  чего-либо',  - указаны  более  подходящие к данному случаю
переносные  значения:  (5)  Перен. 'способствовать,  содействовать развитию,
укреплению  чего-либо';  (6)  Устар.   'питать  намерение,  замысел,  идею',
'вынашивать'; (7)  Перен. 'испытывать  по  отношению к кому-нибудь что-либо,
какое-нибудь   чувство'  -  "Я  питал   особое  пристрастие   к  театральным
сочинениям"  (Аксаков);  "В  детстве  и  юности  я почему-то питал  страх  к
швейцарам и к театральным капельдинерам" (Чехов).
     Наиболее подходит к смыслу платоновской фразы, на мой взгляд, последнее
значение (7): на его основе и  сделаны  мои предположения  (а-в). Но сами по
себе  все указанные предположения вызваны только тем, что  питать нежность -
ненормативное словоупотребление,  выходящее  за  рамки обычной сочетаемости.
Можно считать, мне кажется,  что  также оттенки смысла, наводимые остальными
переносными  значениями "питать" (т.е. 5 и 6, по крайней мере),  здесь  тоже
присутствуют, содержась где-то на периферии общего для них смысла (а):
     ааа) Чепурный ?-<способствовал, укреплял в  себе  / вынашивал,  даже
лелеял свою нежность к Клавдюше>.
     Достигаемый  этим эффект  -  заставить  наше понимание приостановиться,
замереть на непривычном словосочетании, а затем - совместить воедино оттенки
смысла, напрашивающиеся в качестве возможных предположений.
     Другой пример:
     "Вокруг Чевенгура и внутри него бродили пролетарии  и прочие, отыскивая
готовое пропитание. в природе и в бывших усадьбах буржуев"... (Ч).
     С  существительным "пропитание"  ('то  что едят,  пища', согласно  БАС)
нормально  было  бы употребить  другой глагол - ср.  (а) ниже, а при глаголе
"отыскивать" уместнее поставить другое имя (б):
     а) <добывая пропитание>,
     б) <отыскивая еду / припасы / пищу>.
     Наиболее  близкими  к   употребленному  глаголу  представляются   такие
осмысления:
     бб)  <находя   имеющуюся  (кем-то   припрятанную)  пищу,   например,
завалившиеся крошки / обнаруживая продукты / получая уже готовую пищу>.
     Глагол  "добывать"  навязывал  бы  пониманию  признак  'более  активное
действие', по сравнению с употребленным "отыскивать". Сравним:
     а1)  <добывать  пищу  -  как  добывать  руду  /  огонь  /  деньги  /
победу>, но:
     б1) <отыскивать  пальто (среди чужих  вещей на  вешалке) /  книгу (в
шкафу, среди других книг) / старые вещи>.
     Чевенгурцы  заняты  скорее  пассивным  собирательством,  а не  активным
добыванием  средств  к  существованию.  Вот  соответствующие  этим  глаголам
значения (здесь  и  далее под  значениями  может  иметься  в виду  некоторая
релевантная для данного случая выборка из нескольких словарных подзначений):
     отыскивать - 'производя поиски, находить, обнаруживать';
     добывать - 'доставать, приобретать трудом, зарабатывать, получать путем
производства' (БАС).  Ср. с тем, что, кроме этого,  указывается у В.И. Даля:
добывать -  'наживать, промышлять,  выручать, отыскивать и находить,  ловить
(добычу)'.
     Различающий их здесь признак - 'более активное  действие' можно считать
именно  той  соссюровской   "значимостью"  (valeur,  согласно   терминологии
Соссюра), на которую расходятся в данном случае значения этих двух глаголов.
В  действительности  же, подобных значимостей, разводящих смыслы  двух слов,
может  быть, конечно,  намного больше, я указываю здесь только те,  которые,
кажется, наиболее подходят к данному случаю, и им как бы "высвечиваются".
     Как писал А.Ф. Лосев, даже между двумя выделяемыми в словаре значениями
(например, значениями родительного падежа) всегда  можно  отыскать  третье -
отличное от первого  и от второго, а описываемые традиционно  как дискретные
правила грамматики не дают еще  того, что все равно достигается  не  знанием
правил, а только привычкой к  языку,  что требуется, чтобы "уметь улавливать
живую значимость языка".
     Таким  образом,  в  последней  платоновской  фразе  сказано,  что  хотя
чевенгурские  пролетарии, с одной стороны, по сути дела, вынуждены 'добывать
себе  пропитание', но  при  этом  способ  их  действий откровенно  пассивен.
Собственно говоря, он вообще никак не укладывается в смысл слова "добывать":
они  просто  отыскивают  то,  что  было  когда-то  запасено  другими  людьми
("ликвидированными", то есть  "буржуями")  и  утилизируют это как  никому не
нужное, отходы. Ведь, согласно анархическому коммунизму героев Платонова,
     в) <в  природе все и  так  уже  имеется -  готовым  для  нормального
питания любого живого существа, в том числе и человека>.
     В результате основной  смысл выраженного  в деепричастном обороте может
быть понят как:
     аб) <получая питание даром из природы>.
     Платонов как бы подставляет вместо определенного  слова, требующегося в
данном словосочетании, близкий к нему, но не точный его синоним.

     Для  подкрепления  предположений,  сделанных при толковании  предыдущей
фразы, рассмотрим смещенное употребление  сходного сочетания "добывать корм"
в следующем примере:
     "Сами  прочие  ели  лишь изредка:  они добывали корм  для угощения друг
друга, но пища уже редела в полях и прочие ходили до вечера в тоске своего и
чужого голода" (Ч).
     Тут стоят не на месте слова "корм" и "пища". Ср. пища - 'то, что едят и
пьют, что служит для питания' (БАС), а также пометка у слова корм - 'более о
пище животных' (Даль). Вот какие в связи с этим рождаются предположения:
     а) <люди  добывали пищу  только для угощения друг  друга, а вовсе не
для себя,  не для собственного  пропитания, то есть как бы не взаправду>,
или:
     б) <будто задавали корм скотине>, при этом
     аа)  <еда может рассматриваться  только  как угощение  -  в качестве
подарка своему товарищу, а только для себя трудиться было бы стыдно>,
     в) <заранее кем-то приготовленная пища (то есть уже стоящая на столе
или  заполняющая собой  все  поля)  попадалась  реже,  подходила  к концу  и
начинался голод и тоска>.
     В словаре говорится,  что слово еда обозначает  "то, что  едят в данный
момент",  а слово "пища"  употребляется,  "когда речь  идет о  том, что едят
вообще, чем  питаются". Оно  уместно также в  случае,  когда  речь  идет  об
"организации    питания   многих   людей",   и   более   других    синонимов
(еда-снедь-яства)  походит на термин  - "в  частности, в  медицинском  языке
употребляется  только этот  синоним". Отсюда следующие дополнительные  идеи:
добывание еды  в  Чевенгуре походит  на организацию общественного питания, а
те, кого кормят, представляются как неразумные существа, дети или  даже  как
скотина. То есть происходит  снижение автором - и того, что служит питанием,
и тех, кого кормят.

     [Дванов ожидал Гопнера] "наружи, не скрывая головы от дождя" (Ч).
     Нормальнее сказать с другим глаголом:
     а) <не накрывая / не пряча> голову от дождя,
     б) <не укрываясь / не прячась от дождя под крышу>,
     бб) <не обращая никакого внимания на дождь>.
     У  глагола "накрывать"  -  явно  более  подходящее для данной  ситуации
значение  - 'закрывать, покрывать  что-л. чем-л., положенным  сверху', чем у
глагола  "скрывать"  (ср.:  'прятать, не  давать возможности другим заметить
ч.-л.;   делать   невидимым,  недоступным  кому-л.,   заслонять;   утаивать,
умалчивать,  не  рассказывать  о ч.-л.'  БАС).  Употребленное  вместо  более
стандартных  на  его  месте  слов   (а-б),  слово  "скрывать"  вовлекает   в
рассмотрение смыслы иных, сдвинутых  относительно исходного,  синонимических
рядов:
     в)  <не  скрывая  /  не тая / не  замалчивая  каких-то  фактов перед
кем-то>.
     Сравним здесь  его смысл и  с глаголом "утаивать" - 'сохранять в тайне,
скрывать (чувства, мысли);  прятать; тайно присваивать' (БАС), то есть,  как
будто:
     г) <не склоняя головы / не отступая перед кем-то>.
     Конечно, и  при  употребленном,  как  у  Платонова,  "скрывать"  вместо
"прятать" есть возможность понять всю фразу как 'спрятать  голову', но тогда
голова должна  мыслиться,  скорее,  как уже  отделенная от  тела!  Возникает
добавочный   смысл,   с   помощью   которого   наше  понимание   выходит  из
затруднительного положения, куда загоняет его платоновская фраза:
     вв) <как бы не склоняя своей головы перед дождем>.
     Здесь  дождь, видимо, мыслится как  какое-то живое существо, враждебное
человеку. Или еще:
     гг) <не скрывая своих мыслей, взглядов, правды от кого-то>.
     Получается  так,  будто  голова  не  только  часть  тела  человека,  но
одновременно  и что-то вроде  "носителя"  его  ментальных установок (мыслей,
соображений,  взглядов итп.), которые можно скрывать от  других, механически
"пряча", или как-то стыдливо "засовывая" их себе  в  голову? Это своего рода
перенос по смежности, несколько странная синекдоха. (Обычным является замена
"голова" вместо 'мыслящий при ее помощи человек', а здесь не так: "голова" -
это как бы 'сами мысли данного человека'.)

     [Пиюся  стреляет  в кадетов, появившихся  в Чевенгуре:] "...Его выстрел
раздался огнем в померкшей тишине" (Ч).
     Ситуацию,   обозначаемую  глаголом  раздаваться,   следует  обозначить,
согласно номенклатуре лексических функций Мельчука, как IncepFunc0 или, если
еще  более "содержательно",  можно  дать  ей  имя ManifIncepFunc0.  Наиболее
обычным именем ситуации при ЛФ-глаголе "раздаваться" со значением
     а)  'отдаваться,  быть  слышиму,  звучать  гулом,  раскатами' (Даль)  -
является  слово,  обозначающее какой-то  звук  или непосредственно вызвавшую
этот звук причину.  Так,  раздаться  может -  выстрел, стук, скрежет, шорох,
колокольный звон, удар итп. Ср. все-таки чуть-чуть странно  звучащую строчку
Некрасова  "В  лесу  раздавался  топор дровосека"...  -  то  есть  странную,
по-видимому, именно  в  силу  величины  допускаемого здесь  пропуска,  из-за
непривычности  употребленной  метонимии "топор"  -  для  обозначения  'стука
топором, слышимого ухом'.  Более нейтральным  было бы без метонимии: "В лесу
раздавались стук топора / удары топором".
     Но  у слова  "раздаваться" есть еще  одно, так  сказать,  "зрительное",
значение (в словарях оно указывается как раз как основное):
     б)  'становиться более  широким,  просторным;  разделяясь  на  части  и
образуя  между  ними  свободное  пространство,  проход,  расступаться'  (что
соответствует подзначениям 1,2,3 у третьего значения этого слова по (БАС), а
также  трем  значениям,  выделяемым  для  него  в  (МАС).  Иллюстрируют  это
следующие  примеры:  "...Лед  снова  треснул  и  широко раздался  подо мною"
(Ляшко);  "Брызнули волны, раздавшись  под  трупом..."  (Жуковский) (МАС); У
Даля примеры более жизнеутверждающие: "Просторный  сапог на ноге ссядется, а
тесный  раздастся"  (утешение сапожников); "Туман, облака,  тучи  раздались,
месяц проглянул".
     В рассмотренном  выше звуковом значении у  "раздаваться" почти не важна
была  среда  распространения   звука  от  вызвавшего  события   (само  собой
разумелось, что этой средой может быть только воздух). Зато  имела важность,
на мой взгляд (хотя  это и не записано в толкованиях словарей),  внезапность
обнаружения  слушателем  доносящегося  звука  (а1)!  Если  внезапности  нет,
следует  употребить  уже  другие  глаголы  того  же   синонимического  ряда:
"прозвучать / послышаться / донестись" или что-то подобное.
     По-моему, данный признак 'внезапность обнаружения' должен быть подведен
под категорию  значимости для слова "раздаваться" в значении 'слышаться'  по
сравнению со значением 'распространяться  в ширину'. На равных  правах в эту
значимость  входит  и  признак,  дополнительно  распределенный  относительно
первого:
     (б1)  'равномерность и/или размеренность действия, идущего в стороны от
эпицентра к  периферии',  ср.: "...Звон  часов лишь однозвучный  раздается в
тишине"  (Пушкин).  -   Здесь  уже   нет  внезапности  обнаружения  ситуации
говорящим, а наоборот, имеется идея 'равномерности и однообразия'.
     Сам   этот   признак  'равномерная   распределенность  действия'  (б1),
заменяющий собой признак (а1), наводится, видимо, под давлением смысла слова
"раздавать" и навязывается семантикой этого производящего глагола: 'отдавать
по частям, <сразу> нескольким, многим, представлять в их распоряжение'
(БАС); или: 'наделять чем многих, давать каждому, делить по частям, оделять'
- "Раздал всем, а сам ни с чем" (Даль).
     Иначе говоря, оказывается,  что  смысл  'раздавать' может просвечивать,
оставляя   след  в  производном  глаголе  "раздаваться"!  Т.е.  удары  могут
осмысливаться как
     б2)   'раздаваемые,  распределяемые,   расходящиеся  вокруг,  в  разных
направлениях, идущие от центра к периферии' (как это наблюдается при раздаче
денег,  листовок итп.) и возникает следующие  признак: 'иррадиация, оделение
или наделение чем-то окружающих (стоящих вокруг)'.
     При этом смысл внезапности обнаружения действия говорящим, как сказано,
пропадает  -  среда  может,  например,  медленно  поддаваться,  расходясь  в
стороны.  Так,  в  зрительном  значении  "раздаваться"  (б),  проявляющемся,
например, во фразе: "Грязь от колес  раздавалась в стороны", можно усмотреть
следующие  дополнительные признаки: среда распространения действия  -  нечто
густое или сыпучее, вязкое, инертное; существенна также причина,  вызывающая
само движение  (это движущееся под воздействием какой-то силы  тело). Сам же
канал  восприятия  из  слухового  становится  зрительным,  и  это  переводит
действие в иной "модально-перцептивный регистр".
     Но  еще   отличает   "раздаваться"   от   других   глаголов   того   же
синонимического   ряда   фиксация  внимания  слушателя  на  начальной  точке
распространения  звука (т.е. на том, откуда тот исходит), а не  на  конечной
точке,  как для "слышаться" (к кому приходит,  до кого доноситься, до какого
места достигает),  и  не на пространстве,  им заполняемом - "звучать"  (т.е.
где?)".
     Кроме  того,  во  фразе Платонова используется нестандартное  сочетание
"раздался  огнем",  т.е.   V+Sтв.,  характерное  для  зрительного   значения
"раздаваться". Более привычно,  конечно, было  бы употребить в  творительном
падеже такое дополнение, как, например: "раздался плечами вширь".
     Вот и  в следующих примерах творительный  падеж  имеет  значение 'общей
орудийности, или внешнего проявления, результата происходящего превращения':
"просиял радугой / рассыпался прахом  / взвейтесь кострами", "обнаружил себя
кашлем",  "голос  раздался  криком в тишине  ночи  / прозвучал громом  среди
ясного неба" (последними замечаниями я обязан Анне Зализняк).
     Итак, на мой взгляд, платоновское употребление "выстрел раздался огнем"
как бы  пытается удержать в себе сразу три значения - звуковое, зрительное и
орудийное:
     а) 'внезапно прозвучал, послышался',
     б) 'стал отчетливо виден, распространяясь из эпицентра к периферии' и:
     в) 'неожиданно обнаружил / проявил себя в виде огня'.

     Другим примером (на  употребление того же  глагола  раздаваться)  могут
служить следующие слова Якова Титыча (попав в Чевенгур, он страдает "ветрами
и потоками", и под этим предлогом отказывается выходить из своего дома):
     "Я порочный человек, мой порок далеко раздается" (Ч).
     Вообще-то  "порок"  не подводим ни под категорию  звука, ни под то, что
можно  "раздавать  другим",  ни  под  то,  что  может  "распространяться"  в
зрительном поле). Нормальнее было бы сказать:
     а)  <мой  порок  всем  и  так  виден  / всем  известен /  его  легко
обнаружить / он проявляет себя в том-то и том-то>.
     При   этом  обычными  способами  обозначения  воздействия  на  средства
обоняния (запах, вонь), являются:
     б) <распространяется вокруг / разносится по воздуху>: если глагол
"раздается" употреблен в этом значении, он имеет переносный смысл.
     Если же представить, что герой хочет сказать,  что его  недуг проявляет
себя в специальных звуках, нормально выразить это так:
     в)  <характерные  для моего  порока  звуки  слишком хорошо  слышны /
разносятся вокруг>.
     (При последнем осмыслении в исходном  примере следует  признать наличие
эллипсиса со  своеобразной  метонимией:  вместо "звуки  раздаются" -  "порок
раздается".)
     В платоновском варианте, по-видимому, употребленные глагол и имя должны
служить  для объединения одновременно  вышеприведенных  смыслов а), б)  и в)
вместе:
     абв)  <соответствующие   моему   недугу   звуки  и   запахи   далеко
распространяются / широко расходятся во все стороны>.
     (В  исходном   примере   компоненты   'звуки   и   запахи',   а   также
'распространяться, расходиться вокруг' не выражены, а лишь восстанавливаются
читательским пониманием - через соответствующие предположения.)

     Еще один  пример характерного платоновского употребления "раздаваться",
совмещающего звуковое и обонятельное значения:
     "Она  положила  руки на  стол и затем перенесла их на свои  возмужавшие
колени,  не сознавая лишних движений. Ее жизнь  раздавалась кругом, как шум.
Сербинов даже  прикрыл глаза,  чтобы  не потеряться в  этой  чужой  комнате,
наполненной посторонним ему шумом и запахом" (Ч).



     О расширении  валентной  структуры слова уже писали.  Создается  иногда
впечатление, что Платонов может заставить  любую грамматическую  форму слова
служить  выражением   смысла   любой  другой  формы   (это,   кстати,   было
провозглашено как принцип  работы сходного с ним, но, правда, в иной области
искусства,  мастера  -  Павла  Филонова),  в чем  одна  из  бьющих  в  глаза
особенностей,  отличающих  Андрея  Платонова  от других  писателей. Разберем
пример:
     "Чиклин  прошел мимо  забора и погладил забвенные всеми тесины отвыкшей
от счастья рукой" (Ч).
     Безусловно проще было бы сказать:
     а) <погладил забытые/ позабытые всеми тесины забора>,
     аа) <погладил тесины, оставленные всеми  без внимания / обычно никем
не замечаемые / преданные забвению / находящиеся в пренебрежении>.
     Слово  "забвенный"  может  иметь  при  себе  только  объектный,  но  не
субъектный актант. Ведь, "забвенный" - это  'преданный забвению, оставленный
или пребывающий в забвении'. Ср. по БАС: "забвение" - 1) 'забывание чего-л.,
пренебрежение  чем-л.', 2) 'состояние забывшегося, забытье': "Никто ее колен
в забвеньи не целует" (Пушкин).
     По-видимому,  смещением  употребления  исходного  слова в интерпретацию
этого места Платонов вовлекает такие альтернативные смыслы:
     б) <герой погладил  забор в  самозабвении  / забывшись  / позабыв  о
себе> или даже:
     в) <прийдя от этого в состояние забытья>.

     Рассмотренные в  статье Марины  Бобрик примеры  "прохожие  мимо, косарь
травы,  произнес  свое  слово  в  окно",  позволили  исследовательнице  даже
сформулировать  такой своеобразный  "закон  сохранения смысла" у  Платонова:
"семантику   нереализованных  компонентов  конструкции  принимают  на   себя
наличные компоненты ее" (указ. соч. с.171).

     Сталкивание  друг с  другом  противоречащих толкований и "подвешивание"
смысла

     У  Булгакова  в "Мастере  и  Маргарите" в сцене  допроса Иешуа  Пилатом
используется  образ "подвешивания" и "подвешенности" жизни человека за нить,
которую  вольна  поддерживать  или оборвать  некая всеведущая, полновластная
инстанция (бог-создатель, согласно Иешуа,  или же рок,  судьба, несчастливая
случайность,  согласно  скептическому мировоззрению  Пилата).  Данный  образ
подвешенного положения по отношению к человеческой  душе, судьбе или жизни -
вполне устойчивая древняя мифологическая конструкция.
     Эту  же  емкую  метафору  можно  использовать для  обозначения  приема,
которым пользуется Платонов, задерживая читательское внимание на тех местах,
где "результирующий"  смысл однозначно не выводится из прочитанного. В таких
случаях автор именно как полновластный Создатель держит в  своей  руке  нити
нашего понимания, тянущиеся к конкретному месту текста. Вот примеры:
     "Чиклин остановился в недоуменном помышлении" (К).
     Слово "помышление <помыслы>" явно требует определенного аргумента
(т.е.  заполнения  валентности  "содержания":  о  ком  /  о  чем),  а  слово
"недоуменное  <недоумение>" никак не может  служить этим аргументом  и
вносит неопределенность в чтение. Можно было бы, например, сказать:
     а) <он остановился, в недоумении / недоумевая по поводу чего-то>,
     аа)   <остановился,  задавая  себе  недоуменный  вопрос   /  вопрос,
выражающий его крайнее недоумение>.
     Согласно словарю,  с  одной  стороны,  "недоумение"  -  это  'сомнение,
колебание, состояние  нерешительности  вследствие  непонимания,  неясности':
"Мой  иностранный  выговор,  казалось, поразил всех:  я  видел  на  их лицах
недоумение"  (Одоевский).   "Недоуменный"  -  это  'выражающий  недоумение',
'заключающий   в   себе  недоумение  (вопрос,   взгляд)'   (БАС).  То  есть,
"недоумение" возникает по поводу чего-то, какого-то события.
     С  другой  стороны, помышление - это 'мысль, дума, намерение': "В тоске
любовных помышлений / И день и ночь проводит он" (Пушкин), "помышлять" - это
'думать,  мечтать  размышлять  о  ч.-л.,  собираясь это  сделать'.  То  есть
"помышление"  нацелено  на  конкретный  объект  или  ситуацию,  относимые  к
будущему и никакие "помыслы / помышления / намерения" сами по себе не  могут
выражать    'недоумение'   (тогда   это   уже   какая-то   "недо-мысль   или
недо-намерение").  И,   обратно,  "недоумение"  не  может  выражать  никаких
'помыслов' или 'намерений'.
     На этом месте  и происходит "остановка  нашего  внимания": читатель  не
знает, как  это  следует  понимать. Это  и есть  характерное  для  Платонова
"подвешивание"  смысла. При  понимании  сталкиваются друг с другом  два (или
более)  несовместимых  и  противоречащих  друг  другу  варианта  осмысления.
Платонов  соединяет  два  слова  с  незаполненными   валентностями,  как  бы
"закорачивая"  их  друг   на  друга.  В  результате  получается  не  то  (б)
?-<помышления  о своем  собственном  недоумении>,  то  ли (в)  ?-<в
недоумении от своих собственных помыслов> или:
     вв) <не зная не только то, что ему в данный момент предпринять, но и
того, на что надеяться в будущем>,
     бб) <будучи побуждаем думать о чем-то неяcном для себя самого>,
     Иначе  говоря,   имеются  в  виду  <размышления  человека,   который
находится (пребывает) в недоумении>, но слово "помышления" выдает явно не
согласующийся с этим "волевой" оттенок значения.

     Другой пример:
     "Лишь одно чувство  трогало Козлова по утрам - его  сердце затруднялось
биться, но все же он надеялся  жить  в будущем хотя  бы  маленьким  остатком
сердца"...(К).
     Возможные осмысления для этих "трогало" и "затруднялось":
     а)  <одно только чувство  по-настоящему задевало  / имело  для  него
какое-то значение / способно было его растрогать (он жил только надеждами на
будущее, а все остальное мало его интересовало)>;
     б)  <чувство страгивало его  с  места и  заставляло двигаться вперед
(ср. восклицание "Трогай!"),  а сердце не желало даже биться, оно как  будто
чувствовало себя в затруднительном положении, отказывалось участвовать в его
жизни>;
     в)  <что-то (какие-то  события) все-таки  затрагивало /  приводило в
действие  его  чувства,  а  они  уже  страгивали  с места сердце  при помощи
надежды, иначе даже сердцебиение его замедлялось>;
     г) <надежда  на будущее только слегка трогала Козлова (едва касалось
его, не  давая ни удовлетворения  и  не  пробуждая достаточной  энергии  для
продолжения жизни), поскольку надежду может  дать только со-участие сердца в
жизни  другого  человека, а сердце Козлова все более слабело и истощалось от
своей тоски>.
     В исходной фразе предположения (а-г)  сливаются до неразличимости, и ее
результирующий смысл как бы "мерцает" между ними.

     "Отец  слез  с  деревянной  старой кровати, на  которой он  спал  еще с
покойной матерью всех своих сыновей"... (РП).
     Нормально было бы:
     а) <отец  слез  с кровати, на которой спал еще с покойной женой  (со
своей женой, теперь уже покойной)>.
     Если   вместо  словосочетания  "жена  Х-а"  употребляется  описательное
выражение  "мать детей Х-а", это говорит о  возможности какой-то импликатуры
(такого смысла,  который автор почему-то не хочет  выразить явно). Например,
фраза:  "Разрешите вам представить: моя первая жена," - может подразумевать,
что в данный момент  женщина  уже не  является женой  говорящего или что  он
женат на другой. Или когда  человек говорит:  "Это мать  его  детей" (вместо
"Это его жена"), то он, может быть, хочет выразить этим, что Х и У больше не
состоят   в  браке.   Такие   "наводящиеся"   смыслы,  однако,  не  являются
стопроцентными и вполне может оказаться так, что  в  обоих случаях говорящий
имел в виду выразить  что-то иное (в  первом случае он  мог просто пошутить,
представляя так свою первую (и пока единственную) жену, а во втором обратить
внимание слушателя  именно на "детородные", а  не "матримониальные" свойства
человека). Так, может быть, и во фразе Платонова  из "Реки Потудань" имеется
в виду, что в настоящий  момент герой (отец Никиты) просто не является мужем
своей жены? Но этот смысл и так уже избыточен, из-за употребленного здесь же
слова "покойной". С другой стороны, и указаний на то, что герой разводился с
женой, в тексте также  не содержится. Таким  образом,  у Платонова  вроде бы
отсутствует какая-либо импликация  или подсказка, подходящая для того, чтобы
смысл  фразы  сложился в законченное целое в  нашем  читательском понимании.
Общее  целое  фразы  опять  зияет в  каком-то  провале или  же  "повисает" в
воздухе. Впрочем,  называть свою жену "матерью" герой  рассказа может как бы
исходя из точки зрения детей - своих упомянутых  здесь "сыновей". Он  как бы
еще и
     б) <припоминает их всех, воскрешая в памяти их мать, свою жену>.
     Ну,  или  же после  переживания состояния "подвешенности"  и недоумения
читатель  может успокоиться на другом  выводе -  на том, что  глагол  "спал"
следует понимать в переносном значении, как:
     в) <на этой самой кровати со своей покойной женой, как он помнил, он
и зачинал всех своих сыновей>.
     Но смыслы б) и в) лежат где-то на периферии платоновской фразы.

     Следующий пример:
     ..."Таракан  его [Якова  Титыча]  ушел с окна  и  жил  где-то  в покоях
предметов, он почел за лучшее избрать забвение в тесноте теплых вещей вместо
нагретой солнцем, но слишком просторной, страшной земли за стеклом" (Ч).
     Возможные осмысления:
     а)  <таракан   жил  в  покое  /  т.е.  очевидно  чувствовал  себя  в
безопасности, скрытый со всех сторон предметами мебели от опасностей внешней
жизни>;
     б) <он жил в чьих-то (чужих) покоях>.
     Возникает  двоение  смысла  слов   "покой-покои"  -  состояние   покоя,
отсутствие  какого бы то ни было движения или  же: место сна и отдыха (БАС).
Хотя  множественное число,  вроде бы однозначно указывает,  что здесь должно
иметься  в  виду  второе,  однако,  исходя из  здравого смысла,  никакой  из
"предметов"  не может  быть  хозяином помещения, владеть собственным "местом
отдыха"  (ср. с одной  стороны, покои  старой графини, а с  другой, приемный
покой больницы), зато дальнейший контекст (именно  то, что таракан предпочел
"забвение в тесноте вещей"), т.е., иначе говоря,
     в) <хочет сам забыться> или даже
     г) <хочет, чтобы все остальные его забыли, оставили бы в покое> -
     предлагает  нам, уже вопреки грамматическому числу, иметь в виду именно
абстрактное первое осмысление слова ("покой", а  не "покои": Oper1(покой)  =
"охранять  / стеречь  /  оберегать / сохранять";  Caus1(покой)  = "давать  /
предоставлять" -  в отличие от Loc(покои) =  "жить /  спать / находиться в".
Вернее,  конечно, Платонов  снова объединяет здесь оба  (а то и  все четыре)
осмысления.

     Иногда  читателю  приходится  особенно  изощрять  свое   зрение,  чтобы
осмыслить платоновский текст:
     "Соня уже выросла  за этот год, хотя и  ела  мало; ее волосы потемнели,
тело приобрело осторожность, и при ней становилось стыдно" (Ч).
     Помимо тривиального толкования этого места:
     а)  <ее  движения  сделались  как-то  не по-детски осторожны,  менее
непосредственны и откровенны>,
     какие "побочные смыслы" накладываются на понимание данной фразы? На мой
взгляд, еще и следующие:
     б) ?-<ее тело определенным образом изменилось, может быть, приобрело
женские формы,  из-за  чего временами  даже  становилось стыдно смотреть  на
нее>,
     в)   ?-<она   сама  стала   как-то  особенно  стыдлива,   стесняясь,
по-видимому, как своего тела, так и чужих (постыдных) взглядов на него>.
     Смысл фразы в целом опять объединяет в себе осмысления (а-в).

     Комбинирование "побочных смыслов" и заглядывание внутрь недоступной для
наблюдения ситуации

     Некоторые парадоксы зрения у  Платонова рассмотрены в интересной статье
Сусуму Нонака. А вот еще один очень характерный пример:
     "Город опускался за Двановым из его оглядывающихся  глаз в свою долину,
и Александру  жаль было тот одинокий Новохоперск, точно без него он стал еще
более беззащитным" (Ч).
     Тут  Дванов  идет  на  вокзал,  собираясь  уехать  из  Новохоперска, но
вынужденный к отъезду  против  своей воли, в  последний  раз оглядывается на
город "одними глазами", желая, видимо, остаться в нем или, во всяком случае,
хотел  бы  сохранить  его в  своей памяти. Нарушены оказываются сразу многие
нормы сочетаемости, надо было бы сказать:
     а)  <город  отражался  в  глазах  Дванова  /  или:  уходил  из  зоны
видимости>,
     б) <Дванов оглядывался / оборачивался назад и его глаза теряли город
из виду /  он  провожал  город  взглядом  /  его глаза следили  за  городом,
опускавшимся в долину / он стал упускать город из виду>. Или даже так:
     аа) <город,  располагавшийся / лежавший в долине, какое-то время еще
отражался  в глазах Дванова,  но  постепенно  опускался  /  исчезал  из поля
зрения,  занимая,  как и  все  вокруг, собственное место в долине, по другую
сторону  холма,  или горы,  по которой спускался идущий,  вне  видимого  ему
горизонта>.
     Здесь платоновские "оглядывающиеся  глаза" как  бы отделяются от своего
обладателя (Дванова),  точно  оставаясь,  застывая на  месте,  да  и  город,
опускающийся   из  глаз  в  (свою)  долину,  приобретает  активность  некого
самостоятельно субъекта. Кроме того, и
     в) <сам глаз становится как бы равен долине, уходящей из поля зрения
Дванова (для города  остается его долина,  а для Дванова  - то, что способно
отразиться в зеркале глаза>. Как будто
     г)  <город  опускается  вслед за Двановым, но уже по  другую сторону
холма, они как  бы расходятся  по разные стороны, что герой фиксирует, время
от времени оглядываясь назад>.

     Еще пример. В нем описывается Сербинов, которого под конвоем доставляет
в Чевенгур Копенкин:
     "Его  лицо  не имело страха предсмертного  терпения, и выражало  улыбку
любознательности" (Ч).
     На самом деле, в  языке нет таких словосочетаний, как ?-страх терпения,
?-предсмертное терпение, ?-улыбка любознательности, -  во всяком случае, они
звучат странно  и  останавливают  на себе читательское внимание.  (Это  было
названо  выше  "подвешиванием"  смысла.) Хотя,  безусловно, в  языке имеются
такие   вполне  "законные"  словосочетания,  на  которые   данные   косвенно
указывают. Ниже я пытаюсь их перечислить  вместе с  теми побочными смыслами,
последовательными   шагами  для   осмысления   первоначальных  "подвешенных"
сочетаний и их комбинаций, которые возникают при осмыслении:
     <предсмертные   мучения  (судороги)   /   предсмертное   желание   /
предсмертная агония>;
     <проявлять,  иметь терпение /  обладать  терпением / терпеливостью к
боли / демонстрировать безразличие / быть привычным к виду смерти>,
     <смертный страх /  страх  смерти /  страх перед смертью (предстоящих
мучений) /  находиться  в  ожидании смерти / бояться страданий  /  терпеливо
ожидать  смерти / претерпевать  страдания / испытывать смертные муки>; но
также:
     <улыбаться от  радости  / от счастья / проявлять любознательность  /
выражать  любопытство на лице / ?-любопытство, с каким человек может ожидать
собственной смерти>.
     Платонов  специально  останавливает  внимание,   навязывая  нам  своими
царапающими,  "корявыми"  сочетаниями собственный взгляд  на  вещи,  как  бы
наталкивает нас на следующие необходимые исходные положения, а именно,
     а)  ?-<что смерть представляет собой некую самостоятельную ценность,
которую следует  (и даже просто необходимо)  вытерпеть,  человек  совершенно
напрасно боится ее>, а также
     б) ?-<что любознательность  человека даже  перед лицом  смерти может
проявлять себя  в виде какой-то специфической улыбки, отличимой от улыбки во
всех остальных состояниях человека>.
     Последние   предположения  можно  было   бы  назвать   и  чем-то  вроде
"идеологем",   восстанавливаемых   в   мышлении  платоновских   героев.  Это
специально  платоновские  воззрения   на  смерть.  В   пользу  существования
подобного рода презумпций или "идеологем" в сознании его героев, да и самого
повествователя говорит  также  и  следующий  пример  (из рассказа  Платонова
"Размышления офицера"):
     "Он скончался мгновенно, не привыкая к своей смерти страданием."
     Обычно можно <привыкнуть к виду (чужой) смерти>,  но Платонов как
бы делает здесь и следующий шаг:  если мы привыкаем к виду чужой,  то почему
нельзя привыкнуть и - к своей собственной смерти? Он имеет в виду, очевидно,
то что <человек умирает в течение все своей жизни, множество раз> и то
что  <страдание следует  воспринимать  просто как  некое  доступное  всем
средство   свыкнуться   со  своей  собственной   смертью,  принять   ее  как
необходимость и выход>, как бы просто постепенно прививая его себе во все
возрастающих  дозах -  с  помощью (многоразовой)  прививки  от смерти, вроде
прививки от кори или оспы.

     Еще один, уже цитировавшийся пример:
     "Дождь весь выпал, в воздухе настала тишина и земля пахла скопившейся в
ней томительной жизнью" (Ч).
     Во-первых, обычно  с неба "падают / выпадают / валят(ся) /  летят", как
правило, какие-нибудь твердые частицы (хлопья, крупинки, осадки итп.), а для
дождя и его обычной субстанции,  капель или струй, характерны такие глаголы,
как: а)  <льются / капают / низвергаются / летят>.  Во-вторых, то, что
данный  процесс  закончен  или   подходит  к  концу,  стандартно  выражается
следующим образом:  б) <дождь прошел /  кончился>. В-третьих, для того
чтобы  можно  было  сказать,  что  все  вещество  (капли  или  струи  дождя)
израсходовано  и  в  месте  его скопления  (на  небе в туче) ничего  уже  не
осталось, придется допустить в ситуации такого наблюдателя, который способен
видеть  ситуацию  в целом, т.е.  как  бы заглянуть внутрь  тучи.  Платонов в
приведенном  примере  словно  навязывает нам естественную  для его мира, но,
конечно,  не  вписывающуюся  ни в  какое  нормальное положение  вещей  точку
зрения, будто мы вслед за повествователем имеем возможность заглянуть в тучу
и  убедиться, что  в  ней больше  нет  исходного  вещества  для  дождя.  Ср.
обиходное: <весь продукт (песок, мука, овес итд.) уже вышел>.



     Если вернуться  с образу Мандельштама (см. эпиграф к данной главе),  то
его можно иллюстрировать следующим примером из "Чевенгура":
     "Сейчас женщины сидели против взгляда чевенгурцев и гладили под одеждой
морщины лишней кожи на изношенных костях. Одна лишь Клавдюша была достаточно
удобной  и пышной среди  этих  прихожанок Чевенгура, но  к  ней  уже обладал
симпатией Прокофий" (Ч).
     Вот как можно бы  было привести платоновское сочетание в соответствие с
нормами языка:
     а)  <Прокофий  обладал  симпатией  Клавдюши [здесь  с  перестановкой
актантов]  / был ей  симпатичен / имел у  нее успех /  владел ее сердцем>
или:
     б)   <сама  Клавдюша   симпатизировала   /   отдавала   предпочтение
Прокофию>, или:
     в) <Прокофий питал симпатию / имел пристрастие / проявлял слабость к
Клавдюше   /  испытывал  к  ней  влечение  /  она  в  его  глазах   обладала
привлекательностью> или:
     г) <Прокофий обладал преимуществом  перед всеми  остальными в глазах
Клавдюши / имел (и заявлял на нее) свои права>, или даже
     д) <пользовался такой же  симпатией (у  кого-то  третьего), как сама
Клавдюша> и, наконец,
     е) <он обладал ею как женщиной>.
     Здесь смысл складывается как бы из некоторого  "пересчета".  Находясь в
подвешенном состоянии, читатель должен рассуждать примерно так: раз в тексте
не  употреблено  ни  одно  из нормальных  нейтральных  выражений  (а, в), то
имеется в виду, может быть, что-то еще:  либо конверсив  первого  (б),  либо
несколько  изысканное  (г), либо  можно предположить даже (д),  или  же весь
смысл  сводится   к   тривиальному   (е).  То   есть   результирующий  смысл
"осциллирует" и  получается как некое умозаключение, происходящее как бы  на
бессознательном уровне, но так и не доводимое до конца, остановленное где-то
на середине, когда отметены еще далеко не все конкурирующие осмысления кроме
одного-единственного,   как  полагалось  бы  при  однозначном  понимании,  и
остается  некое  их  множество.  (Мы  не  всегда  уверены  в  том,  что  его
исчерпали.) Это и есть то, что я называю "расходящимся пучком" смыслов.

     Предпоследний пример: (тут речь идет о воспоминаниях детства Чиклина:)
     "Солнце  детства  нагревало  тогда  пыль  дорог,  и  своя  жизнь   была
вечностью. среди синей, смутной земли, которой Чиклин  лишь начинал касаться
босыми ногами" (К).
     Упрощая эту фразу, можно истолковать ее с помощью следующих смыслов:
     а) <в то  время  мальчик только лишь  начинал жить / только  начинал
твердо стоять на ногах  /  прочно  вставал на  ноги  /  делал  только первые
шаги>, и
     б) <его будущая жизнь представала перед ним как некая вечность>;
     в) <он подступал  вплотную  / вступал  в  непосредственный контакт с
миром /  начинал касаться / трогать руками  / пробовать / щупать / ощущать /
притрагиваться к настоящей, реальной жизни>;
     г) <ребенок наконец начинал  касаться земли т.е. может  быть, просто
начинал  доставать до пола,  например, сидя за столом со взрослыми  во время
еды>;
     д) ?-<спускался на землю  с заоблачных высот  воображения, с которых
почти  ничего из  реального  не  видно  / трудно разглядеть  в  подробностях
настоящую землю и всю жизнь на ней>.
     Это еще  один пример  расходящейся  последовательности смыслов, которую
можно  назвать  "пучком",   или   даже   "ветвящимся  деревом"   наведенных,
индуцированных в  нашем сознании осмыслений. Полагаю, что описанный механизм
понимания поэтического текста действует при восприятии текстов любой природы
- по крайней мере, понимание всегда включает в себя элемент предположения.

     Порождение причудливых платоновских  "идеологем" можно проследить также
и   на   генитивных   конструкциях.  Почему,   например,   выделенное   ниже
словосочетание звучит странно и кажется нам неправильным?
     "...Горло  [Козлова]  клокотало, будто  воздух дыхания  проходил сквозь
тяжелую, темную кровь"...(К).
     Употребляемое в обычной речи сочетание а) <вдыхаемый ртом / входящий
через  рот воздух> было бы тут  уместнее  и проще  для понимания. Вдыхать
можно  и  через рот, и  через  нос, к  тому  же вдыхать - и  аромат, и запах
чего-то. Т.е.  каждое из  нормативно  сочетающихся  друг с другом слов имеет
(должно иметь),  помимо  своего  соседа  по словосочетанию, по крайней  мере
несколько иных  кандидатов  на заполнение  объектной  валентности,  и только
потому  не  оказывается  избыточным  (вдыхать  ртом,  вдыхать  воздух).   Но
"дышать", т.е. "<производить> дыхание" вообще можно только посредством
"воздуха".  Это  неотъемлемая  характеристика  дыхания:  сам смысл  'воздух'
входит  в  смысл  слов  "дышать  /  дыхание" так  же, как то,  что субъектом
процесса  очевидно  должно  быть  "живое существо",  и  так  же  как  входит
компонент 'воздух' в смысл слов "ветер, дым, ураган, сквозняк"; ср. "дышать"
- 'вбирать и выпускать воздух'; "ветер" - 'движущийся поток,  струя воздуха'
(БАС).  Это "презумптивные"  компоненты в составе значений  данных слов. Тем
самым  в  сочетании  "воздух дыхания" содержится  некий  плеоназм.  Впрочем,
аномальность данной  генитивной конструкции не только в  этом. Вот если бы в
процессе  дыхания всегда имелся налицо некий результат  (или эпифеномен), то
конструкцию с генитивом употребить было бы возможно! Сравним  выражения "пар
дыхания" и "молекулы дыхания" (по типу "капли дождя / крупинки  снега" итп.)
- они  вполне  естественны,  например,  когда на морозе  дыхание  становится
видимо, или  когда частицы  воздуха  каким-то образом специально  помечены и
исследователь в состоянии их наблюдать. Вот платоновское словоупотребление и
создает такую иллюзию,  что повествователь способен  видеть,  держа  в  поле
зрения  весь воздух, который входит и  выходит из легких  человека, будто он
контролирует  этот  процесс  или даже буквально  "видит насквозь  саму душу"
человека. Здесь  характерное для  Платонова  опредмечивание,  материализация
метафоры.  (Платоновская  генитивная   конструкция  заслуживает   отдельного
исследования, которому посвящена следующая глава.)


     
     Илл. 7. Съестной ряд Хитрова рынка (фото начала ХХ века)


     Пролетарий  от грамматики,  или гегемон в языке Платонова  (родительный
идеологической фикции)

     Пролетарий   -   бобыль,   бездомок  или   безземельный,   безприютный,
захребетник   (Даль);  1)  наемный  рабочий  в  капиталистическом  обществе,
лишенный  средств производства; 2) гражданин  древнего Рима, принадлежащий к
сословию неимущих (МАС).

     По  обилию "родительности"  в текстах  писателя  легко  убедиться,  что
родительный падеж  и сочетание именительного с  ним используются  Платоновым
как своего рода пролетарий от грамматики, то есть что оно способно выполнять
любую работу и  выражать любое значение. На эту  конструкцию Платонов как бы
делает ставку и возлагает основную ответственность  в  своем замысловатом  и
трудном,  часто неудобочитаемом языке. Генитивная конструкция (в том числе и
частотно)  выступает у  него  как  некий гегемон среди прочих грамматических
конструкций.  Тут  можно  провести  аналогию   с  той  ролью,  которую,  как
считалось,  играет  в  нашем, советском обществе  соответствующий класс. При
этом, на мой взгляд, для Платонова наиболее существенной выступает следующая
из существовавших коннотаций слова пролетарий: пролетарий это тот, кто готов
выполнять  любую  работу практически бесплатно, на  одном лишь  энтузиазме и
"сознательности", для того чтобы  принести пользу человечеству. Этот смысл -
конечно,  никогда  не существовавшего в  действительности денотата - тем  не
менее,  на   мой  взгляд,  реально  и  имелся  в   виду,   пусть  как  некий
провозглашаемый,   указуемый    идеал,    к   которому   человечество   (все
прогрессивное) должно было стремиться и "идти".
     Но  кроме и  помимо  этого  возвышенного  смысла,  те  же  сочетания  с
родительным  падежом  выполняют  иную,  в  чем-то  прямо  обратную  функцию.
Постоянной  и нарочито "конфузной"  постановкой любого слова в  сочетание  с
генитивом  Платонов заставляет нас домысливать его смысл, приписывая словам,
его  составляющим, какие-то  невиданные,  не  существующие  в нашем языковом
сознании  обобщенные   свойства,  наталкивая   и  наводя  нас  на   какие-то
дополнительные выводы. По мнению рассказчика,  некоторые исходные положения,
предстающие чрезвычайно  странными  для нашего здравого  смысла,  как  будто
вполне  естественны  и  должны  сами  собой  вытекать  -  при  одном  только
упоминании тех или иных ситуаций. То, что постоянно  происходит у Платонова,
- это какая-то  неоправданная генерализация, обобщение  и унификация. Тот же
самый прием можно  было  бы назвать  также  родительным демагогическим,  или
"родительным  навязываемого  обобщения". Автор  как  будто  провоцирует  нас
поддаться на его провокацию, приняв такое именование, но тут же и заставляет
подозревать, что сам он смотрит на  нее  иначе. Постоянная игра на этих двух
полюсах - между пафосом и иронией - характерна практически для всех основных
произведений Платонова и чрезвычайно осложняет чтение его книг.

     В  идеальном  виде  правило  -  или  даже  назовем  его  так   -  закон
платоновской  "генитивизации   всего  и  вся"  может  быть  сформулирован  в
следующем виде:
     L (genit): если  в общеупотребительном языке  существует какое бы то ни
было отличное  от генитивного  словосочетание, то  его, в  целях спрямления,
стыдливого упрощения  речи (может  быть,  даже  в  целях  некоего  языкового
аскетизма   или   "самооскопления")  следует   упростить,   заменив   данную
синтаксическую конструкцию - на генитивную. При этом слово-хозяин ставится в
именительном  падеже,   а  зависимое  слово,   слово-слуга,  переводится   в
родительный.

     Интересно  было  бы сравнить по частоте генитивное сочетание  в русском
языке, например, - с выполняющим аналогичные роли (прежде всего  партитива и
принадлежности)  сочетаниями "Y's  X",  "Y X" в  английском языке  (sister's
book,  human beeng) или во французском - с сочетанием с предлогом  de: "X de
Y" (livre de mon frere), а в немецком - с композитными сложными словами типа
"YX", "Y-esX",  да  и самой генитивной конструкцией  "Y-es  X",  лежащей как
будто исторически в основе сложных слов в немецком.
     Как писал немецкий филолог (В. Шмидт): "Образование  типа  "Haus-Vater"
ни при каких обстоятельствах мы  не  можем превратить в противоположное  ему
"Vater-Haus",  не  изменив  сразу же  радикально его  значение"  (см.  также
интересные связанные с этим вопросом возражения Бюлера).
     В отличие от того что должен интуитивно ощущать всякий носитель языка -
относительно подобных  конструкций  в  русском языке, а также  в отличие  от
того, что  в процитированном отрывке говорилось о генитивной конструкции и о
сложных словах  в немецком языке, -  Платонов  как будто  пытается, расширив
объем  применения, изменить  сам  смысл конструкции с  родительным падежом в
русском  языке! Во всяком случае чрезмерное расширение  им употребления этой
конструкции (явно за счет других) как бы призвано "расшатать" сами ее рамки.
Генитивная конструкция  выступает как самая  частотная  из  конструкций  его
"выморочного", остраненного языка. Попробуем  разобраться, какие  выгоды это
ему   дает.   Для   этого  пройдемся   по  некоторым  типичным  платоновским
парадоксальным  сочетаниям  с  генитивом.  Вот  простейший  пример  подобной
платоновской трансформации:
     "Никто не гулял [по садам] в праздности настроения" (ЮМ).
     Исходным образцом могло служить:
     а) <никто не гулял в праздном настроении / в праздности>.
     Получаемое у  Платонова в данном случае  минимальное приращение  смысла
можно сформулировать следующим образом:
     аа) <потакать своим настроениям - значит пребывать в праздности>.
     Или даже:
     ааа)  <человек  может  гулять  или обращать какое-либо  внимание  на
собственное настроение только предаваясь праздности>!
     Приведу  интересный  вариант  осмысления  того,  как у Платонова обычно
оживляется  внутренняя форма  слова -  из  работы Марины  Бобрик (указ. соч.
с.180.):
     "Употребление  Род.п. вместо прилагательного  в сочетании билет  партии
(вместо  партийный билет) имеет прежде  всего функцию "остранения"...  Билет
вновь попадает в свойственный ему круг лексических ассоциаций (билет в цирк,
на  стадион итп.), а  Род. п.  партии актуализирует  значение принадлежности
(билет партии = билет, выданный партией и ей принадлежащий)."
     В  стандартном  сочетании  языка  партийный  билет  -  стертая  исходно
неопределенная (или ушедшая  на  задний  план) `принадлежность'  оказывается
вытеснена  более  актуальной   -  именно  принадлежностью  самому  субъекту:
по-русски  можно сказать,  например:  Вот это  мой  партийный билет.  Зато в
платоновском  сочетании   подобное   расщепление  отношений   принадлежности
оказывается как будто уже невозможным: менее важная, второстепенная и как бы
само собой  разумеющаяся  принадлежность (кем, какой  организацией, выданный
билет?)  выходит   на  передний  план,   а  более  важная  в  обычной  жизни
принадлежность   субъекту   при   этом   игнорируется  (на  первом  месте  -
общественное,  а  личное  -  на  последнем).  У  Платонова   становится  уже
невозможно сказать: Это мой билет партии  -  в  значении  `это мой партийный
билет'. То  есть партия оказывается не просто тем учреждением, не только той
инстанцией, которая выдала данному человеку свой членский билет, но как бы -
и его постоянным обладателем,  "держателем билета". Это  смысл, навязываемый
нам необычным платоновским сочетанием.

     Или, почему можно сказать: Человек произнес нравоучительное замечание /
сделал нравоучительный  жест  / изобразил жест участия, но при  этом нельзя,
т.е. неправильно сказать, как это делает Платонов:
     "Сафронов...  изобразил рукой жест нравоучения и на лице его получилась
морщинистая мысль жалости к отсталому человеку" (К) ?
     Встает вопрос, в чем мог выражаться подобный жест нравоучения?  - Может
быть, просто в том, что человек а) <погрозил пальцем>?
     Или  же  возникающую  в результате платоновского употребления словесную
шероховатость следовало бы устранить следующим образом:
     б) <Сафронов  сделал определенный жест, выражающий нравоучение, и на
его лице получилась / запечатлелась мысль, выражающая жалость> ?
     Здесь   подставлены  вспомогательные   глаголы   лексических   функций,
нормально  выражающие  смысл  Oper1  от   соответствующих  ситуаций,   т.е.:
высказывать,  выражать, читать  (нравоучение);  отражать  (мысль);  выражать
(жалость). То  есть по сравнению  с  простейшим вариантом  (а)  у  Платонова
избран более "официальный" способ обозначения действия.
     Заметим, что при этом  предполагается, как будто,  что читателю  должно
быть  хорошо известно, каким именно  жестом выражается нравоучение,  а какая
мысль  -  выражает  жалость, что  само по  себе совсем  не  тривиально.  Оба
прочтения  соответствуют  интерпретации  конструкции с  генитивом при помощи
квантора  общности,  но  вообще  говоря, возможна и иная  ее трактовка  -  с
квантором существования. Вот необходимые для этого "исправления" во фразе:
     бб) <Сафронов изобразил что-то рукой / сделал какой-то жест, который
можно  было  бы  понять  как  некое  нравоучение  /  в  результате  которого
получилось что-то похожее на нравоучение>;
     ббб) <он  сделал  жест,  показав  своим  видом, что (готов  прочесть
собеседнику что-то вроде нравоучения; и на его лице обозначились  морщины  /
его лицо все покрылось морщинами / сморщилось от жалости  / он наморщил лоб,
выразив этим жалость>.
     Итак, возникают таинственные, не известные в действительности  сущности
-  жест  нравоучения и - мысль жалости.  Этот прием можно  было  бы  назвать
родительным  фикции,  генитивом некоего  "мифологического конструкта", может
быть даже - "родительным идеологическим".

     Слово   осторожность   для  платоновского   героя   обозначает   просто
предрассудок, а  опасность может служить выражением противоположных чувств -
как вызывать скорбь, так и быть приятной:
     "Воробьи, увидев Чепурного, перелетели из-за предрассудка  осторожности
на плетень" (Ч).
     То есть, можно было бы сказать просто:
     а) <перелетели из осторожности> ?
     Но, значит еще, кроме того, как будто:
     б) <сознание  воробьев заражено предрассудками  (у них  тоже,  как у
людей,  "общественное  сознание"?): осторожность и выступает  одним из таких
типичных предрассудков> или даже
     в)  <воробьи,  как  будто,  и  сами  знают  (должны  понимать),  что
осторожничают,  отдаваясь  во  власть  предрассудка,  но  все  же  предпочли
перелететь на плетень, от греха подальше>.

     После изгнания из Чевенгура полубуржуев Чепурный
     "бродил со скорбью неясной опасности" (Ч).
     Получается,  что <скорбь, как будто  всегда и  является неотъемлемым
сопровождающим моментом опасности>,  или что  <уже под влиянием  одной
только  -  неясно  откуда  грозящей - опасности человек способен предаваться
настоящей скорби>?
     В самом деле, по логике  здравого смысла, попадая в  опасность, человек
начинает волноваться, он тревожится,  беспокоится, а не зная, откуда  грозит
эта  опасность, может  испытывать тревогу  или даже тоску, но  уж  во всяком
случае не скорбь. Скорбеть нормально  можно  по  поводу  чего-то  безусловно
трагического  и реально произошедшего горя,  например:  Он скорбит о  потере
близкого друга. Ср. в словаре: скорбь -  `сильная печаль, горесть'; Скорбеть
- `испытывать  сильное  горе'.  Получается  так,  что  от одной  возможности
возникновения опасности герои Платонова способны ощущать то же самое,  что и
от  реально   потрясающего  их   страдания.  Что   это,  преувеличение   или
предвосхищение  его? Значит, герои  настолько  чувствительны? Но  из  других
примеров, как будто, этого не следует, а следует иногда прямо обратное.

     Вот  сочетание, описывающее сходную  с  предыдущим  установку сознания.
Чепурный скармливает  собаке белые пышки,  взятые из домов  бывших "буржуев"
(чтобы не пропадало добро):
     "собака ела их с трепетом опасности"... (Ч)
     Нормально было бы, например, сказать так:
     a) <дрожа  / трепеща / будучи / пребывая - в трепете перед возможной
опасностью>.
     Но  без какого-нибудь из  подобных  "разбавляющих" смысл  конструкции с
родительным вспомогательных глаголов-связок  напрашивается  такое обобщение,
что всякой опасности (возникающей как перед человеком, так и перед животным)
должен сопутствовать трепет, то есть как будто собака ест
     б) <с  привычным трепетом, характеризующим возникновение какой бы то
ни было опасности>.
     Но это гораздо менее нормально, чем в любом из обычных выражений с этим
словом  -  ср.  значение трепет - `внутренняя дрожь,  волнение  от какого-то
сильного чувства' - трепет  сердца / страсти итп. (МАС). Может  быть, трепет
здесь просто некое остранение "дрожи"? Т.е.
     в) <ела, дрожа от опасности>?
     Таким образом, с одной стороны, в мире Платонова осторожность (вспомним
пример  с  воробьем) может  рассматриваться  как пустой предрассудок,  а,  с
другой стороны,  даже неясная опасность  (у собаки) способна  ощущаться  как
трепет и  даже  скорбь. Но  оказывается,  что  опасность  может  быть еще  и
приятной - как у Дванова:
     "В вагоне Дванов лег спать,  но проснулся еще до рассвета, почувствовав
прохладу опасности" (Ч).
     Этой фразе можно придать следующий набор осмыслений:
     а)  <проснулся,  почувствовав  легкий холод  и  какую-то  неизвестно
откуда  грозящую  ему  опасность /  у  него  по  коже (по  спине)  пробежали
мурашки>.
     Слово  прохлада  в  языке означает нечто приятное, почти  такое же, как
тепло (в отличие от  холода и от жары), но только с презумпцией, что раньше,
т.е.  до ощущения самой прохлады, субъекту было слишком жарко (а не холодно,
как в презумпции слова согреться).
     Ср. прохлада - 'умеренный холод, свежесть воздуха' - Уж солнце к западу
идет,  И больше  в  воздухе прохлады  (Лермонтов);  прохлаждать - 'освежать,
давая облегчение от жары' (БАС).
     Но тогда  из платоновской фразы можно сделать вывод, что само состояние
безопасности (а  также беспечности и покоя) во время сна  герой представляет
себе как что-то  непереносимое  - как  жару  или  угар, что конечно странно.
Здесь  прохлада,  по-видимому,  действительно  должна  быть  воспринята  как
атрибут `опасности', а  сама  опасность переосмысливается  как сопутствующее
пробуждению  `избавление  от  жары (какого-то  прямо  животного, потому  что
бессознательного, безмятежного) состояния сна, и как  возвращение к разумной
жизни  а,  соответственно, к  более  человеческому  (и  более  напряженному,
сознательному) состоянию'.  Она для  героя всегда желанна и приятна. Значит,
можно было бы сказать:
     б) <проснулся, почувствовав неясную опасность как спасение от жары и
от наваждений своего сна  /  ощутил  прохладу сознания как что-то влекущее к
себе - даже своей опасностью>.

     Теперь   другие,  также  весьма  характерные  для   Платонова  и  часто
переосмысливаемые им словечки - ожесточение, уничтожение и жестокость - тоже
в сочетаниях с  родительным. В первом примере  речь идет об инвалиде Жачеве,
который высказывает Вощеву свое неудовольствие (вернее,  даже озлобление) по
поводу неловко высказанных ему слов сочувствия:
     "...сказал с медленностью ожесточения" (К)...
     То есть, может быть
     а) <постепенно все более и более ожесточаясь>, или <с медленно
нарастающим ожесточением>;
     б)  <произнес  медленно,  с  характерным  ожесточением>,  или   с
умалчиваемыми кванторами:
     бб) <будто состоянию ожесточения  всегда присуща какая-то  особенная
медлительность  проявления>. (Здесь автор как будто предполагает,  что  в
сочетании  медленность ожесточения перед  читателем  образец  медлительности
такого   же  "законного"  типа,  как,  например,  медлительность  черепахи.)
Рассмотрим и другой, сходный пример:
     "Лампа   горела  желтым  загробным   светом,   Пиюся  с   удовольствием
уничтожения потушил ее"... (Ч)
     Нормально было бы сказать:
     а)  <потушил   лампу   с   удовольствием   (очевидно,  от   сознания
правильности того, что свет потушен)>.
     Но Платонов  будто пытается разобраться  подробнее  еще и  в конкретных
причинах такого удовольствия:
     аа)  <испытывая  при  этом  удовольствие  от   пользы   и   глубокой
осмысленности своего действия, как от уничтожения никому не нужного,  только
зря горящего света>.
     То есть в  платоновском выражении как бы само собой предполагается, что
тушение  лампы  -  ради  экономии  электричества  -  автоматически  приносит
удовольствие.  Попутно все-таки  вызывает недоумение,  что  самому  действию
'уничтожение'  приписана  категория  'удовольствие'. Тем  самым  уничтожение
должно числиться в ряду известных видов удовольствия. Получается своего рода
оксюморон. Обнаруживается пугающая привычность  (или даже естественность - с
точки  зрения   героя)   получения  удовольствия   от   (всяких?)  действий,
направленных на уничтожение!
     Подобного  рода  примеров  (со  словами  жестокость  и  ожесточение)  у
Платонова довольно много. Вот еще один:
     "Вощев с жестокостью отчаяния своей жизни сжал лопату"... (К)
     Можно бы было сказать проще:
     <страдая  от  жестокости  жизни  /  испытывая  жестокое  отчаяние  /
отчаявшись / доведенный до жестокого отчаяния всей жизнью>.
     Но также,  по платоновской  "наводимой"  логике выходит, что  у всякого
отчаяния есть  (или  должна  быть?)  какая-то  особая,  характеризующая  его
проявление  жестокость! Имеется  в виду  просто  крайняя  степень проявления
отчаяния,  его  пароксизм, или же все-таки что-то еще? Опять-таки,  до конца
неясно.
     Сравним,  насколько  привычны  и  естественны  для  нас  в  отличие  от
вышеприведенного, с  одной стороны,  такие сочетания,  как: радость  жизни /
счастье материнства / удовольствия семейной жизни итп., а с  другой стороны,
мучения смерти /  страх  наказания / стыд  разоблачения / отвращение (перед)
убийством итд. Имеются в  виду, очевидно, наиболее стандартные действия (или
опять-таки лексические  функции) от указанных событий-ситуаций: радость - от
жизни  как таковой, то есть от всякой жизни, или просто от того, что человек
жив; счастье, которое приносит  с  собой всякое материнство, или материнство
как  таковое;   мучения,  испытываемые  при  любой  смерти,  (от  того,  что
происходит во время или непосредственно перед самой смертью); страх, который
возникает  у  человека при  ожидании  (какого  бы  то  ни  было)  возможного
наказания итд. итп.

     Примечательно,  однако,  что   у  описанного  и  иллюстрируемого  здесь
правила, т.е. сведения разнообразия проявления грамматических отношений  - к
одному-единственному,   наиболее    примитивному,   упрощенному   (как    бы
пролетарскому) синтаксическому отношению  имеется и обратная сторона.  В том
случае, если как раз генитив нормативен для данного используемого Платоновым
сочетания,  тогда  уже он может  быть заменен - например,  обратно  на ту же
атрибутивную связь (но просто эти замены менее частотны). Вот пример:
     "Сафронов приоткрыл от разговорного шума один глаз"...
     Выражение  разговорный шум очевидно получено из исходного:  <услышав
шум / из-за шума разговоров / от шумного (громкого) разговора>.
     Вот еще один, но довольно  сложный  пример такой обратной трансформации
из привычной генитивной конструкции - в атрибутивную (и даже предикативную).
Женщины, которых видит в городе Прушевский, -
     "ходили медленно, несмотря на свою молодость, - они,  наверно, гуляли и
ожидали звездного  вечера;  их  ноги  ступали  с силой  жадности, а телесные
корпуса расширились и округлились,  как резервуары будущего, - значит, будет
еще будущее, значит, настоящее несчастно и далеко до конца" (К).
     Сила жадности - это примерно  то  же, что и  просто жадность или жадная
сила,  т.е.: а)  <женщины  ступали  по земле с какой-то особенной силой /
или: с  силой,  проявляющей  себя  в какой-то  особой  жадности  (жадности к
жизни?)>;   б)   ?-<с  той  силой,   которая   присуща  всякой   новой
зарождающейся жизни>.
     Это типичное для  Платонова сворачивание атрибутивного  сочетания  -  в
генитивную  группу, но вот  телесные корпуса -  уже обратная  операция, т.е.
разворачивание  обычной в языке генитивной конструкции (корпус тела) в форму
несуществующего  в  норме  и  в природе, остраненно-атрибутивного сочетания,
снова "карябающего" наше стандартное  восприятие и  заставляющего  звучать в
глубине сознания, может быть, такие обертоны, как :
     в) ?-<телесный цвет / бестелесный образ / бесплотное тело / телесные
наслаждения> итд. итп.
     Привходящие  же смыслы для сочетаний "будет еще  будущее"  и "настоящее
было  несчастно", в отличие от  буквального:  `они, эти женщины, в настоящий
момент все (поголовно) были несчастны', как мне кажется, следующие:
     г) <то, что происходит в настоящий момент (на котловане, да и вообще
в стране), не принесет, да и не может принести никому никакого счастья, да и
настанет ли когда-нибудь счастливое будущее, неизвестно>.
     При этом из конструируемых смыслов  <все их несчастное настоящее>
или <все несчастье их настоящего> с развертыванием номинативной группы
в предикацию - на основе созвучия  - возникает (или только угадывается?) еще
и следующая глубокомысленная сентенция:
     е) <что-то настоящее из задуманного должно  осуществиться, оно будет
еще  не  сейчас:  так  сказать, оно не "сейчасно",  а  только когда-нибудь в
далеком будущем>.

     Но  зачем  Платонову  вообще нужны два рода  преобразований  -  с одной
стороны,   приведение   всех   разнородных   грамматических  конструкций   к
единообразию,  выравнивание  их в  каком-то едином строю,  нивелирование "по
ранжиру",  а с другой стороны, расподобление тех, которые как раз  нормально
сводятся к  единству  своим обычным употреблением в речи? В  этом,  как  мне
кажется, можно  видеть его  отклик на "веяние эпохи", т.е. как бы исполнение
того  "социального  заказа",  который,  применительно  к  писателю, требовал
создания  нового языка, того языка, который созвучен "революционной эпохе" и
внятно  воспроизводил  бы основные тенденции, в  соответствии  с которыми  и
"должно"  развиваться  общество.  Нам сейчас, конечно, вольнo  осуждать этих
людей, пытавшихся  выстроить  новый  мир  на  пустом  (или  "расчищенном  до
основания") месте  - сред чиста поля или даже в  некоем котловане, как видел
это Платонов, - но  сами-то эти люди, как правило, искренне верили в правоту
и  непогрешимость  своих идеалов.  Остается присоединиться  к  мнению такого
стороннего  наблюдателя происходящего во  все  эти  безумные годы в  России,
каким был, например, биолог Н.В. Тимофеев-Ресовский, проведший (волею судьбы
и отчасти - своею собственной) с  1925 по 1945 годы в Германии.  Вот как он,
например, описывает (в своих воспоминаниях, написанных после его возвращения
на родину) работу советского транспорта - по контрасту с работой  транспорта
"нормального" (то есть, в данном случае, немецкого, "буржуазного"):
     "С этим  я познакомился,  только вернувшись в обширное  наше Отечество,
что,  оказывается,  не транспорт  для людей, а  люди  для  транспорта. Как и
торговля не для  людей, а  люди  для торговли, чтобы существовала  советская
торговля.   И   электричество-то   наше  не  для  публики,   а  публика  для
электричества. Вот.  А там [т.е. в Германии] все для публики  сделано. Там в
часы  пик и трамваи, и автобусы "бисы" ходят. Пройдет номер,  и через минуту
"бис" идет. Ежели  сидячих  мест  нет, кондуктор высовывает морду и говорит:
"Через  минуту будет "бис"". А чтобы такого, как у  нас, как сельди  в бочке
напиханы были, друг другу ноги бы отдавливали, [такого не бывает]".
     Именно   эта    основная,   и,    надо   сказать,    конечно,   глубоко
"идеалистическая" мысль - что не весь мир - мир вещей - создан для человека,
а именно человек призван служить данному для него как бы  извне - миру идей,
пронизывала всю жизнь людей в  советской России  более 70 лет в ХХ веке. Эту
идею творчество Платонова доносит до нас со всей ее художественной (а иногда
и  нехудожественной,  во  всяком  случае,   нетрадиционной)  наглядностью  и
характерной для этого писателя "вывернутостью на себя".

     В  заключение  еще   несколько   платоновских  примеров  конструкций  с
родительным, некоторые из  которых  дополнительно  используют многозначность
слова  свой  (все  примеры -  из  незаконченного  произведения  "Технический
роман"):
     "краснея от  стыда своего  возраста": то  есть то ли  <стыдясь своей
молодости>,    то    ли   <испытывая   присущую    молодому   возрасту
стыдливость>;
     "произнес... в тревоге своей радости";
     "устранить... слезы трогательности из глаз";
     "сидели тихо, с умытыми лицами покорности невежеству";
     "тишина  природной безнадежности":  то ли  <природа  не  могла  дать
никакой  надежды (и  ничем  обнадежить  героя, то  есть  молчала на все  его
призывы, не могла ничем ответить>, то  ли <герой и сам не возлагал  на
природу никаких надежд>;
     "сжимал  свое  сердце  в  терпении  ненависти": то есть <герой  весь
сжался как пружина от  своей ненависти>  или <еле-еле смог утерпеть, с
трудом   удерживаясь,   чтобы   не   сказать  что-то,   не  выплеснуть  свою
ненависть>;
     "почувствовал жар  ярости  во  всем  теле": то ли просто <чувствовал
жар>, то ли <был переполнен яростью  /  почувствовал ярость всем своим
сердцем>.
     Тут  везде на заднем плане на  основе двоящихся, троящихся итд. смыслов
Платонов  строит  что-то  вроде  недискретного,  мерцающего смысла  в  нашем
сознании.  Он намеренно нарушает  привычный  синтаксис внутри  первоначально
двучленного  сочетания, и этим добивается неоднозначности  подчинения вообще
всех слов во фразе. Общий смысл становится при этом как  бы  неупорядоченным
графом на множестве всех слов фразы, "подвешиваясь" в читательском сознании.
Мы  оказываемся  вынуждены  порождать  этот  смысл  заново,  снова  и  снова
прикидывая  на  него  разнообразные,  в  том  или ином  отношении подходящие
обличья.
     Последний из разбираемых здесь примеров:
     "сердце [его]... сбилось с такта своей гордости" (ТР).
     Это может значить либо:
     а) <у  героя  - гордое сердце; он  (из-за  чего-то) вдруг сбился  со
своей мысли, осекся,  усомнился  в своей правоте>,  б)  <у него екнуло
сердце,  сбившись с привычного ритма  - как человек  сбивается с  привычного
шага,  когда идет  с кем-то в ногу>. Кроме  того,  возможно на  контрасте
имеется в виду еще и лермонтовское  "пустое сердце бьется ровно", то есть в)
<данный   человек   вдруг  потерял  самообладание,  утратил  спокойствие,
ощущение  самодостаточности  и  довольства  собой>. Навязываемый при этом
смысл-презумпция  как будто:  <всякое сердце работает  в  такт  со  своей
(присущей  ему) гордостью>,  или  <сама  гордость  будто и  приводит в
действие (заставляет работать) сердце, а  если  она хоть на секунду  оставит
человека, или он сам не  попадет с нею в такт, как  некому  звучащему внутри
камертону, то сердце может просто остановиться>.

     Надо   сказать,   что  существующие   сегодня   частотные  словари  (за
исключением словаря Josselson 1953), к сожалению, не  дают нам информации об
употребительности  того или иного падежа  существительных  в  русском языке.
Поэтому  приходится  вести  подсчеты,  так  сказать,  "в  рукопашную".   Для
нескольких произведений  Платонова  ("Чевенгур,  Котлован, Впрок, Ювенильное
море, Счастливая  Москва, Фро") в выборках примерно по 5  страниц мной  были
подсчитаны все падежные употребления  существительных (и субстантивированных
прилагательных).  Полученные результаты (в процентах  по отношению  ко  всем
вообще употреблениям падежей) сравнивались с  таким же подсчетом  в выборках
из произведений Пушкина, Гоголя, Набокова и Булгакова,  а также с данными по
словарю Йоссельсона  (см. Таблицу  3). В  итоге,  как  и  следовало ожидать,
получилось,  что платоновский язык  в  большинстве  случаев превышает  нормы
употребления родительного падежа в произведениях русских классиков (страницы
были взяты из "Капитанской дочки", "Невского  проспекта", "Камеры обскура" и
"Мастера  и  Маргариты"  -  в  таблице  соответствующие  колонки  обозначены
сокращенно,   по  первым  буквам),  а   в  некоторых  своих  более   поздних
произведениях ("Фро" 1936), где  Платонов под давлением критики, может быть,
несколько  "умеряет"  своеобразие  и  оригинальность своего  языка,  пытаясь
писать  более стандартно  и  общепонятно,  этот  показатель  приближается  к
верхней границе нормы у классиков. Тем не менее, следует  фиксировать  общую
тенденцию - к повышению уровня "родительности" в прозе Платонова.





Ч-р
К-н
В-к
ЮМ
СМ
Фро
КД
НП
ММ
КО
Й-н

И.п. 
27,1 
31,2 
29,1 
23,7 
28,8 
32,5 
26,1 
26,8 
33,5 
23,4 
38,9 

Р.п. 
28,2 
26,9 
29,6 
30,9 
30,9 
24,3 
16,9 
22,8 
23,9 
23,4 
16,8 

Д.п. 
5,3 
6,7 
4,8 
6,0 
4,2 
4,6 
10,2 
4,1 
5,4 
7,5 
4,7 

В.п. 
20,0 
19,1 
19,3 
23,9 
16,6 
21,9 
23,9 
21,0 
20,9 
22,9 
26,3 

Т.п. 
11,3 
8,1 
8,5 
5,8 
8,2 
7,0 
13,5 
12,9 
6,7 
10,2 
6,5 

П.п. 
8,2 
8,1 
8,7 
9,8 
11,3 
9,8 
9,4 
12,4 
9,7 
12,5 
6,9 

Всех 
476 
780 
378 
482 
476 
502 
490 
395 
373 
401 
1млн 

К-т 
1,67 
1,87 
1,63 
1,54 
1,47 
2,24 
2,95 
2,10 
2,28 
1,98 
3,88 





     В таблице приводятся цифры употребления падежных форм существительных в
единственном и множественном числе вместе, но выборки из текстов были  взяты
преимущественно  с  непрямой речью (везде  кроме  "Чевенгура" это  первые  5
страниц). У Йоссельсона же  в словаре данные по падежам для  Ед. и Мн. числа
разделены, а данные  совместно по  непрямой речи  отсутствуют  (есть  только
порознь - сколько в Ед. и Мн. числе в прямой речи и в непрямой речи). Этим и
объяснятся,   на   мой  взгляд,  превышение   в  цифрах   Йоссельсона   доли
Именительного с Винительным  падежей вместе  над  всеми остальными (особенно
Предложным),  по  сравнению  с полученными мной.  Для прямой  речи, согласно
данным  Йоссельсона,  Род.  п.  составляет среди прочих падежей  от 16,0% (в
Ед.ч.)  до 19,5%  (во Мн.ч.),  а для непрямой речи -  от  14,3% (в Ед.ч.) до
26,4%  (во  Мн.ч.).  У Платонова  же показатель "родительности",  как  можно
видеть из Таблицы, значительно выше - от 24,3% до 30,9%.
     В колонке "Всех" в данной Таблице указаны объемы каждой из  выборок  (в
количестве слов).
     Если    вычислить    Коэффициент    субъектно-объектного    обозначения
ситуации/события (с  помощью  двух падежей: Им. п.  +  Вин. п.) относительно
обозначения ее при помощи косвенного указания (в Род. п.), то у Платонова он
колеблется  от 1,54  до  2,24 (см.  строку  К-т),  а  у  остальных из взятых
классиков  он  в  основном выше  (за  исключением  Набокова  и  Гоголя).  По
Йоссельсону для прямой речи он составляет 4,08 (в Ед. ч) и 3,34 (в Мн. ч), а
для  непрямой  речи  3,83  (в  Ед.  ч)  и 1,56 (в  Мн.  ч).  Таким  образом,
платоновский  язык  создает впечатление, как если бы его герои  и сам  автор
постоянно  говорили,  употребляя  только  существительные  во  множественном
числе, доля родительного падежа в которых значительно выше.

     Когда,  наконец, у филолога  появятся  средства  для незатруднительного
подсчета  употребительности падежей,  будет небезынтересно сравнить  то, как
колеблется  доля  "родительности" у Платонова от  ранних его рассказов,  еще
времен  Воронежа,  к  зрелым  вещам,  написанным уже  в  Москве, а  также от
"Чевенгура" и "Котлована"  к повестям  и рассказам позднего периода, периода
войны.  Среди   иных  средств   собственно   платоновского,   отличного   от
общепринятого, языка можно было бы исследовать повышенное употребление в его
произведениях слов с обобщающим смыслом (например, существительных на -ство,
-ость  итп.  суффиксами),  но  технически  и  этот  подсчет  произвести пока
довольно  трудно.  Зато  подсчитать  количество  употреблений  им  выражений
вообще, в общем, в целом, в  сущности,  в основном,  главным  образом итп. -
задача  вполне  реальная  (жаль  только, что частотные  словари не дают  нам
статистики жестких, но неоднословных  сочетаний). Если бы это было возможно,
кроме того, хорошо было бы подсчитать соотношение упоминаемых в платоновских
произведениях а) конкретных реалий, то  есть вещей, имеющих под собой зримые
(или  ощутимые)  денотаты  -  типа  штаны, арбуз,  дом,  плач итп., с  одной
стороны, и  б)  вещей  абстрактных, имеющих содержание скорее концептуальное
(типа человечество, пустота,  смерть, жадность,  душа), с другой. Или,  если
еще  упростить  процедуру,  можно  было  бы  просто  установить  соотношение
конкретных  реалий  (а)  и  их обобщенных генерализованных наименований (б),
т.е. наличие для перечисленных в а) родовых пар типа одежда, фрукты, здания,
звуки итд. По данному параметру язык Платонова должен быть прямым антиподом,
например, любящему описание всяческих частностей, подробностей и  конкретных
деталей языку В. Набокова. (Впрочем, и сами подробности, интересные для этих
двух авторов, можно было бы сравнить между собой.)


     
     Илл. 8. П.Ф. Климентов (отец писателя)



     "Среду профессиональных  литераторов избегает.  Непрочные  и  не  очень
дружеские отношения поддерживает с небольшим кругом писателей.  Тем не менее
среди писателей популярен и очень высоко оценивается как мастер... "

     Собственно  описания   лица,  в  обычном,  принятом  для  литературного
произведения смысле, Платонов как  будто избегает. Вместо этого почти каждый
его герой это или "человек со среднерусским лицом" (Ч), или же у него лицо -
"никакое, не запоминающееся", с чертами, "стершимися о революцию". Например,
Чепурный выглядит  как "монголец  на  лицо",  сам себя,  да и  все,  как  он
говорит, называют его  "чевенгурским японцем":  важна, видимо,  не  точность
национального определения,  а скорее просвечивающее евразийство и азиатчина;
кроме  того, он невысок  ростом  и "со слабым носом на лице" (Ч). Под  стать
Чепурному и  Копенкин: "малого роста, худой и с глазами без внимательности в
них"  (Ч).  Исследовательница А. Тески  замечает,  что  другой  платоновский
герой,  Вощев,  появляется в "Котловане"  как индивидуальность, но  никакого
описания его  внешности или свойств характера не приводится. Он  дается нам,
как все персонажи повести, освобожденным  от человеческого тела или мозга, и
нет ничего в их  мыслях, что  могло бы отличить одного от другого.  Платонов
настаивает на точке зрения, что внешность не важна ему  как художнику и  что
стремится  он  показать  вовсе   не   ее,  а  что-то  другое,  внутреннее  и
внеположенное по отношению к  ней.  Хотя,  казалось  бы,  что  же еще  можно
описывать,   кроме    внешности,   при   том   специфическом,    максимально
"незаинтересованном" (но это не значит поверхностном) взгляде, которым автор
пользуется  для  ведения повествования с  особой позиции повествователя  как
"евнуха  души"  человека?  Таким  образом,  на  лицах  всех  без  исключения
платоновских  героев  проступает  прототипическое  сходство,  некий  человек
вообще  -  средний,  массовый, приблизительный. Здесь оказывается  почти  не
важно, кто именно  перед  нами  - Вощев  ли  (из "Котлована") или  Александр
Дванов (из "Чевенгура"), Прушевский или Сербинов, дочь владельца  кафельного
завода Юлия или  же девушка-учительница Соня Мандрова  (она же  потом еще  и
женщина-аристократка Софья Александровна, в глазах Сербинова).
     И  еще  при чтении  Платонова  почему-то сразу  всплывают перед глазами
полотна Павла Филоноваи лица его  героев - усредненные, как бы  сделанные из
единого материала, который будто только и важен сам по себе, безотносительно
к конкретной  личности,  на  которую  истрачен.  Платонова  с Филоновым  уже
сближали и раньше: ведь,  действительно, у них обоих как бы "все оказываются
вовлеченными  в  насилие и  делят  ответственность за  страдания, болезни  и
смерть людей". Лица и тела героев обоих художников,  изнуренные, измученные,
исковерканные  жизнью,  с застывшими  следами пережитого  горя, с  морщинами
натруженного   работой  тела,  более  значимы  для   авторов,  чем   внешняя
красивость. Этим они, может быть, и дороги своим создателям. Филонов называл
свой  метод  "аналитической  сделанностью", предполагая,  что идя всегда  от
частного к общему, художник сможет воссоздать в  конечном синтезе на полотне
любой предмет или  явление,  за изучение  которого  он берется.  Центральной
составляющей внутри движущей  ими обоими  мифологии, кажется, можно  считать
следующий сформулированный одним из них принцип:
     "Я  могу  делать любую форму любой формой и любой цвет  любым цветом, а
произведение  искусства есть любая вещь, сделанная с  максимумом  напряжения
аналитической сделанности".
     Но кроме  того,  в  лице  каждого  платоновского  персонажа  проступает
автопортретное сходство. Как будто  красок хронически  не  хватает, и  почти
всякий  раз  герой  -  <наскоро, в спешке?  или  ради какой-то непонятной
экономии  вещества?> срисовывается автором с самого себя. Если сравнивать
все-таки имеющиеся описания лиц героев с тем, каким видели  самого Платонова
современники,  то  "автопортретность"  становится  очевидной.  Но  все,  что
говорится о внешности одного героя  (например, о бывшем красноармейце Никите
Фирсове в "Реке Потудани") применимо  практически к любому другому,  и почти
всегда  это  походит  на самоописание (всмотримся  тут снова  в платоновские
фотографии):
     "Это  был  человек  лет  двадцати  пяти от  роду,  со скромным, как  бы
постоянно опечаленным лицом..." (РП).
     А вот Дванов во время партийного  собрания присматривается к Гопнеру, -
к
     "пожилому   и   сухожильному   человеку,   почти   целиком   съеденному
сорокалетней работой;  его нос, скулья  и ушные  мочки так  туго  обтянулись
кожей, что  человека, смотревшего  на  Гопнера, забирал нервный  зуд.  [...]
Долгая работа жадно съедала и съела тело Гопнера - осталось то, что в могиле
долго  лежит:  кость  да  волос;  жизнь его,  утрачивая  всякие  вожделения,
подсушенная  утюгом труда, сжалась в одно  сосредоточенное сознание, которое
засветило глаза Гопнера позднею страстью голого ума" (Ч).
     Позже Дванов видит того же Гопнера спящим:
     "...Дыхание его было так слабо  и жалко  во сне, что  Дванов  подошел к
нему и  боялся,  как  бы не кончилась  жизнь в  человеке. [...] Видно  было,
насколько хрупок, беззащитен и  доверчив  этот человек, а все-таки его тоже,
наверное, кто-нибудь бил, мучил, обманывал,  и ненавидел; а он и так еле жив
и его дыхание  во сне почти замирает. Никто  не смотрит на спящих  людей, но
только  у  них  бывают  настоящие  любимые лица; наяву  же  лицо у  человека
искажается памятью, чувством и нуждой" (Ч).
     На  мой  взгляд,  тут  нам, читателям,  загадана определенная  загадка.
Платоновым намеренно оставлена неопределенность - не ясно, что хотел сказать
автор: то ли и в самом деле, любимые, то ли во сне лица бывают по-настоящему
любящие? Но если любимыми, то кем? Может быть, только спящих и следовало бы,
по-настоящему, любить или только их лица,  как  бы остановленные и застывшие
во сне, мы и оказываемся в состоянии любить? Или только  во сне они, спящие,
и  любят нас по-настоящему? Собственно,  формально  загвоздка тут в том, как
истолковать слово  настоящие.  В  зависимости от  этого  возможны  следующие
прочтения:
     а) <только у  спящих  бывают такие  лица,  которые  мы  в  состоянии
по-настоящему любить / которые только и достойны нашей главной, единственной
любви> или же
     б)  <только  у  спящих  бывают  лица,  в  которых  становится  видна
(просвечивает)  их  любовь  к  нам,  т.е.  бескорыстное,  незаинтересованное
чувство,  а  наяву,  в  отличие  от  этого,  лицо  искажается   посторонними
чувствами, сиюминутной нуждой или какой-то конкретной заинтересованностью, и
любовь оказывается уже неуловима>.
     В пользу  последнего  прочтения,  трансформированного  по  сравнению  с
"буквой" того, что вроде бы сказано в самом тексте,  говорит напрашивающийся
параллелизм, паронимия: сп-ящ-их = насто-ящ-ие люб-ящ-ие.
     Герои Платонова,  да  и сам повествователь частенько тайно разглядывают
спящих, словно ожидая  какого-то откровения (желая увидеть неизвестное),  но
на них вместо одухотворенных лиц, по большей части, глядят просто незнакомые
или даже мертвые лица (известно, что сон метафорически близок к смерти):
     "Прушевский еще раз подошел  к стене барака, согнувшись, поглядел по ту
сторону на ближнего спящего, чтобы заметить на нем что-нибудь  неизвестное в
жизни; но там мало было видно, потому что в  ночной лампе иссякал керосин, и
слышалось одно медленное, западающее дыхание" (К).
     А  вот Дванов на собрании рассматривает уже Чепурного,  не  зная еще ни
его самого, ни о  его  главном  достоянии  - городе  Чевенгуре, окончательно
вступившем (под его руководством) в коммунизм:
     "Партийные люди не  походили друг на друга - в каждом лице  было что-то
самодельное, словно человек добыл себя откуда-то своими одинокими силами. Из
тысячи  можно  отличить  такое  лицо -  откровенное,  омраченное  постоянным
напряжением и немного недоверчивое. Белые в свое время безошибочно угадывали
таких  особенных  самодельных  людей  и  уничтожали  их  с  тем  болезненным
неистовством,  с каким  нормальные дети  бьют уродов и животных: с испугом и
сладострастным наслаждением" (Ч).
     Здесь Платонов, с теперешней нашей  точки зрения, конечно же,  "грузит"
нам идеологию: почему  уничтожали  уродов именно "белые"?  - с  точки зрения
самих "белых",  они  били, конечно,  выродков. Автор  использует  удобный  в
идеологическом отношении штамп. Но ведь  более  интересно  Платонову  всегда
именно отличное от общепринятого, отступающее от нормы, а здесь он как будто
вполне остается в ее пределах. Но с  другой стороны, отождествление "белые -
дети нормальные" наталкивает на мысль: "красные - ненормальные"?
     В   любом   случае    характерным   для   Платонова    является   мотив
"отличительности"  лиц тех героев, которым он сочувствует. Это парадоксально
уживается  с  ранее  отмеченной  принципиальной неважностью, безразличием  к
деталям внешности,  а вторит этому мотив "самодельности" (почти  филоновской
"сделанности")  и лица,  и самого  человека. Уместным  представляется  также
привести следующую фиксацию Платоновым своего переживания - доходящего почти
до болезненности, как мы увидим, (из записной книжки):
     "Когда  я  вижу в трамвае человека, похожего на меня, я выхожу вон. # Я
не смотрюсь никогда в зеркало, и у меня нет фотографий. # Если я замечу, что
человек говорит те же самые  слова,  что и  я, или у него интонация в голосе
похожа на мою, у меня начинается тошнота".
     Сопоставим  это  со  следующим  отрывком  из  "Чевенгура",   где  Софья
Александровна показывает  Симону Сербинову фотографию Дванова. Тут напротив,
подчеркивается  неотличимость  и   неотличительность  лица  героя.  Портреты
платоновских   героев   как   бы  должны   быть  именно  такими   -   внешне
незапоминающимися. Сам автор  намеренно  устраивает  так, чтобы  мы не могли
отличить их друг от друга. Все они как бы смазаны, на одно лицо:
     "Софья  Александровна глядела на  фотографию. Там был изображен человек
лет двадцати пяти с запавшими,  словно мертвыми глазами, похожими на усталых
сторожей; остальное  же  лицо его,  отвернувшись, уже нельзя было запомнить.
Сербинову  показалось,  что этот человек думает две мысли сразу и в обеих не
находит  утешения,  поэтому  такое  лицо  не  имеет остановки  в  покое и не
запоминается.
     -   Он   не   интересный,   -   заметила  равнодушие   Сербинова  Софья
Александровна. - Зато  с ним так легко  водиться! Он чувствует свою веру,  и
другие  от него успокаиваются.  Если бы таких  было  много на свете, женщины
редко выходили бы замуж" (Ч).
     Разве  не примечательно, что  даже  по такому скупо очерченному, крайне
нехарактерному изображению на фотографии, и  увиденному-то всего  лишь  один
раз, за чаем у новой знакомой, Сербинов позднее, уже оказавшись в Чевенгуре,
сразу узнает Сашу Дванова!
     Казалось бы,  как  же так? С  одной стороны, в  словесных  портретах  -
полное  "усреднение" и неразличение лиц героев, а применительно к себе или к
любому  сколько-нибудь  дорогому,  "сокровенному"  персонажу   вдруг   такая
повышенная  требовательность,  такое нежелание ни на кого  и ни  на что быть
похожим? По-моему, выраженные здесь идеи, как это ни странно, дополняют друг
друга. Платонов  верен себе:  внешний облик ему не важен  именно потому, что
слишком  беден  для передачи внутренних отличий,  отличий  меня  от другого.
Описание  чего-то  типичного  для литературы,  к  примеру,  красоты  чьих-то
женских глаз  или ножек является слишком "дешевым" для Платонова приемом, он
сознательно  не хочет  вписываться с его помощью  в  контекст, не хочет себе
позволить  чужими инструментами  играть на переживаниях читателя. Ему претит
или  даже, как  будто,  прямо  постыдна всякая  литературно  гарантированная
правильность  в  описании  внешности  (исключая  описание  уродств и  вообще
некрасивого  -  как  раз  для  них  он  делает  исключение:  можно было  бы,
основываясь  на  этом,  считать его последователем эстетики  авангарда).  По
Платонову,  достойно  писательского ремесла  описывать  лишь внутреннюю суть
явления - ту предельную ("аналитическую", как назвал ее Филонов) реальность,
которую нельзя увидеть обычным  зрением. Для этого  и служат  его постоянные
переосмысления обычных языковых выражений и загадывание читателю загадок.
     При этом  двойственность  описания,  ведущегося  как бы  одновременно с
противоположных точек зрения, скрывает за собой область повышенного интереса
Платонова - внешность совсем не не важна для  него,  как можно было подумать
вначале, и он отказывается от  ее традиционного описания не просто для того,
чтобы  как-то выделиться, но именно из-за особой стыдливости,  своеобразного
"воздержания" и  неприятия заштампованного и  лживого, с  его  точки зрения,
языка  описания  человека  -  в  качестве  стандартного  объекта  применения
литературного ремесла. В этом, как  почти во всех заветных  мыслях, Платонов
доходит  до  крайностей  и  парадоксов. Красота  человеческого  тела как  бы
"снимается" - через уродство.
     Уже  простое  проявление  чувств  у  героев  Платонова  носит  характер
парадокса: когда видится одно,  на самом деле это  означает,  разъясняет нам
Платонов, нечто совсем другое:
     "Гопнер с серьезной заботой посмотрел на Дванова -  он редко улыбался и
в моменты сочувствия делался еще  более угрюмым:  он  боялся потерять  того,
кому сочувствует, и этот его ужас был виден как угрюмость" (Ч).
     Мотив  "сокращенности"  и уродства человеческого тела, столь важный для
Платонова,  вплетается  в  противопоставление   бодрствования,   как   жизни
сознания,   с  одной   стороны,   и   сна,  как  жизни  чувства  и   царства
бессознательного, с  другой.  Тут  и оказывается,  что только во сне у людей
бывают  "настоящие любимые лица",  а  то, что предстает  при  свете дня (что
остается    от    настоящего    в    человеке)    -    всегда    неистинное,
усредненно-статистическое  и  потому  подверженное искажениям.  Последнее  в
физическом плане  воплощается  в образе платоновского калеки,  человеческого
обрубка,  урода  и  недо-человека, (инвалид Жачев  и тоскующий "почерневший,
обгорелый" медведь-молотобоец в "Котловане",  горбун Кондаев в  "Чевенгуре",
Альберт Лихтенберг  в  "Мусорном ветре",  который варит  суп из  собственной
ноги, девочка Безручка  в платоновской переработке русской сказки  и многие,
многие другие герои).  Если пойти еще дальше, эта же идея воплощается в  том
изуродованном, как бы самого себя насилующем  языке, на котором  изъясняются
почти   все  платоновские   персонажи  (и  вынужден  говорить,  за   редкими
исключениями,   сам   платоновский   повествователь).    Если   истерзанное,
изуродованное прошлой  жизнью  тело -  это  как  бы  платоновская  стыдливая
замена,  преодоление  "слишком  роскошного",   телесного  и  чувственного  в
человеке, то  самооскопленный,  юродствующий, подчеркнуто  некрасивый язык -
это как бы  уже платоновская сублимация ментального плана,  то, во что автор
намеренно  загоняет  свою  и  нашу  мысль.  Такие  преобразования,  согласно
Платонову, и сводят, в идеале, человека к "человеку разумному", или к голому
интеллекту,  содрав  с него "наружную кожу"  -  кожу  (животного)  чувства и
несовершенной  пока души, обнажая  в  нем  то, ради  чего за  него еще стоит
бороться - сознание (об этом подробнее ниже, в главе про ум и чувство).
     Платоновское    описание   внешности   человека   -   что-то   мямлящее
скороговоркой,  как  и  сами  тела его  героев, уменьшенные,  сокращенные  и
максимально "стушевавшиеся". Вот в рассказе "Река Потудань" возвратившийся с
войны сын, Никита, видит через окно избы своего отца:
     "Старый,  худой человек  был сейчас в подштанниках, от  долгой носки  и
стирки они сели и  сузились, поэтому приходились ему только до колен.  [...]
Потом он побежал, небольшой и тощий, как мальчик, кругом через сени и двор -
отворять запертую калитку".
     Изнуренность  работой и "истраченность" жизнью делает  из  чевенгурских
"прочих" каких-то просто не-людей:
     "...Слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими."
     То  есть  по  рождению  они,  может  быть,  русские,  но  прожив  жизнь
становятся   уже  -  неизвестно  кто.  (Е.  Яблоков  заметил,  что  по  сути
определение - нерусские лица - значит то же, что в  другом месте "Чевенгура"
- международные лица.) В крайнем  случае, внешность героя может описываться,
но скорее как нечто странное, отталкивающее, ненормальное, во всяком случае,
не привлекающее к себе:
     "...В теле Луя действительно не было единства строя  и организованности
- была какая-то неувязка членов и конечностей, которые выросли изнутри его с
распущенностью ветвей и вязкой крепостью древесины" (Ч).
     Еще один шаг, и такое описание станет  близко кафкианскому ужасу  перед
собственным телом. Вот запись из дневника Сербинова:
     "Человек - это не смысл, а  тело, полное страстных сухожилий, ущелий  с
кровью, холмов, отверстий, наслаждений и забвения...".
     Настоящие портретные черты в описании героев Платонова появляются,  как
правило,  именно  тогда,  когда  описываются  деформации и  уродства,  когда
внутренняя  ущербность  в  человеке высвечивает наружу  (в этом можно видеть
"гоголевское" наследие, во всяком случае, то, за что Гоголя  судили Розанов,
Белый, Переверзев и другие; но  это  скорее уже не портрет, а маска, пародия
описания):
     "...У  калеки  не было ног - одной совсем, а  вместо другой  находилась
деревянная  приставка;  держался  изувеченный  опорой  костылей  и подсобным
напряжением деревянного отростка правой отсеченной ноги" (К).
     "Молодого человека [Прокофия Дванова] Копенкин сразу признал за хищника
- черные непрозрачные глаза, на лице  виден старый экономический ум, а среди
лица имелся отверзтый, ощущающий и постыдный нос - у честных коммунистов нос
лаптем и глаза от доверчивости серые и более родственные" (Ч).
     Последний отрывок  перекликается  -  по  контрасту  -  с описанием Саши
Дванова, увиденного  глазами лесничего,  лесного  надзирателя.  Тот поначалу
пугается приехавшего к нему гостя, однако потом успокаивается:
     "Но общее  лицо Дванова и его часто останавливающиеся глаза успокаивали
надзирателя" (Ч).
     Причастие тут так и  остается с незаполненной  валентностью: на  чем же
останавливались   глаза  Дванова?  (Часто   останавливающиеся  глаза   можно
воспринимать  как  сочетание,   отсылающее  к  своему  антониму,   именно  к
"бегающему взгляду" у его брата Прокофия).
     Язык,  которым  говорят все платоновские герои, - намеренно  некрасивая
смесь  канцелярского жаргона,  советских лозунгов (безграмотных, сработанных
вмах,  с плеча) и  каких-то  непомерно напыщенных библеизмов, по-платоновски
приправляемая яркими,  раздражающими глаз и ухо натуралистическими деталями,
которые никогда  не  были  стандартным объектом литературы (за  исключением,
разве что, Рабле, поэтики футуристов и постмодернистов):
     "[Сербинов]   чувствовал   слабый  запах   пота   из   подмышек   Софьи
Александровны и хотел обсасывать ртом те жесткие  волосы, испорченные потом"
(Ч).
     Даже  в любовной сцене  герой  (и наблюдающий  за  ним  повествователь)
изъясняются  с  помощью  того  же  искусственного,  выморочного  языка.  Вот
Сербинов в первый раз видит Софью Александровну, в трамвае:
     "На женщине было одето хорошее летнее пальто и шерстяное чистое платье,
одежда покрывала неизвестную уютную жизнь ее тела - вероятно, рабочего тела,
ибо женщина не имела ожиревших пышных форм, - она  была даже изящна и совсем
лишена обычной сладострастной привлекательности" (Ч).
     Такая   наивная   отстраненность,   пожалуй,   в  чем-то  совпадает   с
отстраненностью   зощенковского  сказа,  хотя  Платонов,  как   правило,  не
пользуется сказом, его язык  этим словом и не  назовешь.  Крайним выражением
установки  на  антиэстетическое у Платонова может быть то, что его герой как
бы  на глазах  начинает  распадаться: вспомним тут и разлагающийся ум Симона
Сербинова, или, например, неизвестного мужика, Елисея, в "Котловане":
     "Громадный, опухший от  ветра и горя голый человек... постоянно забывал
помнить про себя и свои заботы: то ли он утомился, или же  умирал  по мелким
частям на ходу жизни" (К).
     Настоящий,   красивый  и   уже  неподдельно-личный  платоновский   язык
прорывается только в редкие минуты, он  звучит как из инобытия, из какого-то
забытья  его  героев,  в  состоянии   сна  кого-то  из  них   (или   же  сам
повествователь, забывшись, обмолвливается,  наконец, "истинным" словом): это
уже  язык  бессознательного  или   подсознания,  ведь,  как  признано  самим
Платоновым,
     "обыкновенно слесарь хорошо разговаривает, когда напьется" (Ч).
     Из-за   такой   стыдливости,   проявляющей  себя   в   отталкивании  от
литературных канонов,  у Платонова часто происходит  перенесение внутреннего
состояния героя  на более  внешнее и как будто объектное описание природы. В
отличие от человека, природе, по Платонову, не зазорно обладать и душой (это
приемлемая для автора метонимия):
     "Степь  стала невидимой,  и горела только  точка огня в кирпичном доме,
как единственная защита от врага  и  сомнений. Жеев пошел туда  по умолкшей,
ослабевшей от тьмы траве и увидел на завалинке бессонного Чепурного" (Ч).
     "Чепурный  рассеянно  пробрался  в камыш  и  нарвал  бледного,  ночного
немощного света цветов" (Ч).
     "[Гопнер с Двановым] сели на  порог  дома. Из зала было распахнуто окно
для воздуха, и все  слова слышались оттуда. Лишь ночь ничего не произносила,
она  бережно несла свои цветущие звезды над пустыми и темными местами земли"
(Ч).
     С лицом человеческим у Платонова делается  вообще что-то невообразимое.
Никто из любящих просто не способен описать (и,  значит, собственно  говоря,
не может увидеть, разглядеть) лицо  любимого. Да  и  собственные  черты  лиц
вытеснены  из  сознания героев,  они  неважны, их  как будто вовсе нет.  Так
смотрит на себя, например, муж Фроси (из рассказа "Фро"), который
     "собой не интересовался и не верил в значение своего лица".
     Так  же и  Копенкин, когда ищет Дванова  в  деревне,  не  может описать
встреченной повитухе, как выглядит его товарищ:
     - "Ты  вот что, баба: нынче сюда один малый  без шапки прискакал - жена
его никак не разродится, - он тебя,  должно, ищет, а  ты пробежи-ка по хатам
да поспроси, он здесь где-нибудь. Потом мне придешь скажешь! Слыхала?!
     - Худощавенький такой? В сатинетовой рубашке? - узнавала повитуха.
     Копенкин  вспоминал-вспоминал и не мог сказать. Все люди для него имели
лишь два лица: свои и чужие. Свои имели глаза  голубые, а чужие - чаще всего
черные и карие, офицерские и бандитские; дальше Копенкин не вглядывался.
     - Он! - согласился Копенкин. - В сатинетовой рубашке и в штанах" (Ч).
     Чтобы как-то описать, охарактеризовать собеседника или просто для того,
чтобы  сосредоточиться, обратить внимание на него ("учесть" его  внешность),
платоновский персонаж  должен  произвести  над  собой  насилие,  а значит  -
проявить  неискренность.  Вот, например,  "неизвестный  старичок",  которого
встречает Чиклин:
     "А  ты-то   сам  кто  же  будешь?  -  спросил  старик,  складывая   для
внимательного выражения свое чтущее лицо" (К).
     Таким образом, как будто получается, что в обычном состоянии лицо  само
собой  должно   принимать  "невнимательное"   (обращенное  на  самого  себя,
вовнутрь?) выражение, но при общении с собеседником его необходимо приводить
в   какое-то  неестественное   состояние  внимания  (к  собственной  выгоде,
ожидаемой от общения?). Не то же  ли самое здесь имеется в  виду изначальное
невнимание  к  себе и к собственной пользе, которое  в пределе,  в состоянии
сна, и прочитывается на - "настоящи[х] любимы[х] лица[х]"?
     Отказ от  характерных  черт  в  описании внешности близок по функции  к
двоению платоновских персонажей и к  постоянно подчеркиваемой их "не слишком
большой  привязанности"  к  реальности  и  к  собственной  пользе,  к  часто
повторяющемуся  у них  ощущению себя в  мире как  посторонних,  потерянных и
чужих:
     "Александр  Дванов  не  слишком  глубоко   любил  самого  себя,   чтобы
добиваться  для своей личной жизни  коммунизма,  но он шел вперед  со всеми,
потому что все  шли и страшно  было остаться одному, он хотел быть с людьми,
потому  что у него не было отца и своего семейства. [...] Дванов любил отца,
Копенкина, Чепурного  и многих  прочих  за то, что они все подобно  его отцу
погибнут от нетерпения жизни, а он останется один среди чужих" (Ч).
     Мотивы  затерянности в мире, утраты целого, лишенности общего смысла, а
также  сохранения  любыми  путями  целости  и  цельности  -  один  из  самых
устойчивых  и  постоянных в  платоновском  мире.  Главные герои  то  и  дело
выпадают  из потока  жизни (из "всеобщего  существования",  как  Вощев)  или
пытаются осознать и взглянуть на себя чьими-то чужими глазами, отстраниться,
раздвоиться (как Дванов).  В  этом их  врожденная,  так  сказать,  "душевная
евнухоидность":
     "Дванов  ложился  спать с  сожалением,  ему  казалось,  что  он  прожил
сегодняшний день зря, он совестился про себя этой внезапно наступившей скуки
жизни. Вчера ему было  лучше, хотя вчера приехала  из деревни Соня, взяла  в
узелок  остаток  своих вещей на старой квартире и ушла неизвестно куда. Саше
она постучала в окно, попрощалась рукой, а он вышел наружу, но ее уже  нигде
не было видно. И вчера Саша до вечера думал о ней и тем существовал, а нынче
он забыл, чем ему надо жить, и не мог спать" (Ч).
     Еще  два  отрывка, из самого начала "Чевенгура", демонстрируют  чужесть
взглядам  платоновских  героев  собственной  внешности (отчуждение от  самих
себя) при сочувствии их всему окружающему:
     "Кончался  февраль, уже  обнажались  бровки  на канавах  с прошлогодней
травой, и  на них  глядел  Саша, словно на сотворение земли. Он сочувствовал
появлению  мертвой  травы и рассматривал  ее с  таким  прилежным  вниманием,
какого не имел по отношению к себе".
     "Он до теплокровности мог ощутить чужую отдаленную жизнь, а самого себя
воображал с  трудом.  О  себе  он  только думал, а постороннее чувствовал  с
впечатлительностью личной  жизни  и не  видел, чтобы  у кого-нибудь это было
иначе."

     Стыдливый  отказ   от  традиционных   средств  словесного   изображения
человеческого  лица,  постоянное  подчеркивание  самодельности, уникальности
человека,  с  явным  предпочтением,  отдаваемым  эстетике  "некрасивого",  в
отличие от стандарта и образца  красоты,  задаваемых  культурой,  стремление
живописать внутреннего,  сокровенного  человека,  отвлекаясь при этом и даже
отталкиваясь  от внешнего, -  все эти средства лежат  в  русле  платоновских
поисков собственного языка для выражения невыразимого.


     
     Илл. 9. Фото Юрия Сюганова




     "Народ весь мой бедный и родной. Почему, чем беднее, тем добрее."
     (А.Платонов. Записная книжка, 1937)
     "...Когда  люди  -  многоразличные  пиздюки,  не  поддающиеся   никакой
коллективности..."
     (А.Платонов. Записная книжка, 1934)

     Платоновскому понятию `народ' оказываются по-разному  противопоставлены
"личность",  "организованная  масса",  "класс",   "государство",  а  понятию
`история' соответственно противостоят  "отточенная линия"  (или "генеральная
линия / линия партии"), "пятилетний план", "промфинплан", "план треста"...
     Контексты платоновских - на мой взгляд основных, а именно,  довоенных -
произведений,  в  которых  писатель  употребляет  слова  народ  и   история,
показывают, что под первым из этих понятий писатель, по большей части, имеет
в виду просто некий
     <недифференцированный остаток, прочих людей, как  это в "Чевенгуре";
что  явно означает "первых встречных", того, кого, собственно,  и заповедано
было в Евангелии звать на пир  после того, как на него не явились "званые" и
"избранные"; или иначе, того ветхого человека, тело которого обречено гибели
для упразднения греха (Посл.  Павла к  Римл.  6,6). Иными  словами,  все это
человеческий сор, деклассированные элементы общества,  а на российский манер
-  люди   без  определенных  занятий,  какие-то  бывшие  люди,   мещане  или
чиновники-бюрократы, сокращенные "совслужащие",  одним словом те,  кто живут
на опушках провинциальных городов и заняты неизвестно  чем, которые  поэтому
всегда готовы на любой эксперимент с ними, производимый властью>. Вот как
выглядит это со слов героя "Котлована" бригадира строителей Сафронова:
     "Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной
мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было".
     По сути, мне представляется,  в этой сентенции отчасти отражена позиция
всех  платоновских героев,  если не самого  автора. До этого  в произведении
говорилось,  что  Сафронов  только  что  заступил  на место  замолкшего,  по
непонятной  причине,  радиорупора,  то есть он вслед за  механизмом  как  бы
продолжает вдалбливать в мозги людей идеологию. Ни в этом произведении, ни в
других данному голосу  сколько-нибудь  существенно  не  противостоит никакой
другой; да  платоновской поэтике вообще близка  самоуничижительная, юродивая
позиция  - он словно  говорит нам: надо  стать самым презираемым  существом,
приняв на себя грязь этого мира, чтобы иметь право что-то в нем менять.
     Понимаемый  таким образом  народ  -  это бывшие  мещане (не будем здесь
забывать,   что   отношение   Платонова   к  этому  слову,   в  отличие   от
общеупотребительного, парадоксально положительно, вплоть до восторженности -
достаточно вспомнить слова  отца Фроси, старого механика из рассказа "Фро").
Или же, как в повести "Джан", народ есть сборная  солянка людей всех наций и
племен - тут и таджики,  и узбеки,  и  киргизы,  и каракалпаки, и русские, и
даже человек из какого-то, бог знает, существующего  ли вообще, скорее всего
мифического,  племени  йомудов  -  то  есть,  по-видимому,  просто  те,  кто
"народились и живут" в данной местности.
     Такой  народ  суть  люди,  не объединенные  никакой историей  и никаким
совместным  действием  (или  чувством), не имеющие  ни пролетарского таланта
труда, как сказано в "Котловане", ни какого-то героического  прошлого,  и не
могущие  испытывать  поэтому никакой гордости,  а скорее только стыд, оттого
что живут они единолично, неорганизованно, "хищнически", ради одних себя или
только  ради  своих семей (подобно зверям). У  Платонова народ -  это просто
"разнокалиберные" людишки, негодные без единого ядра  ни на какое совместное
действие.  Без надзора  они сразу  же разбегаются  в  разные стороны, как  и
происходит,  например,  в  "Епифанских шлюзах".  Само  существование  такого
народа лишь только теплится еле-еле,  он вынужден доживать  свой срок где-то
на задворках,  выкинутым  из  истории  или же  бывает занят  тем,  что  свое
имущество  ждет, как  в "Котловане", где крестьяне требуют вернуть им  назад
мертвый   инвентарь,  то   есть   заранее   заготовленные   для   себя,   но
реквизированные у них пролетариями гробы.
     На  уровне   художественных  и  уже  скорее   подсознательных   образов
платоновский народ может быть уподоблен сельдям в бочке, как в отрывке ниже:
     "В большом доме Организационного Двора  была  одна громадная горница, и
там все спали  на полу благодаря холоду. Сорок или пятьдесят  человек народа
открыли рты и дышали вверх,  а под  низким потолком висела  лампа  в  тумане
вздохов, и она тихо качалась от какого-то сотрясения земли" (К).
     Тут люди, работавшие до этого днем на рытье котлована, а теперь спящие,
на мой взгляд, напоминают рыб. А в отрывке ниже народ похож на слетевшихся в
одно место мух:
     "Организационный Двор покрылся сплошным народом" (К).
     Иной раз  народ это будто бы даже некие пресмыкающиеся, как в следующем
месте из "Сокровенного человека":
     "Голод до того заострил разум у  простого  народа, что он полз по всему
миру, ища пропитания и перехитрив законы всех государств".
     Или же это некое  мифическое  животное,  тварь,  способная  приобретать
образ, оборачиваться буквально кем угодно:
     "Народ, обратившийся в нищих, лежал на асфальтовом перроне и с надеждой
глядел на прибывший порожняк".
     Также  народ может  представать и  некой гущей,  то  есть  уподобляется
чему-то вроде супа (есть у автора сравнения еще и с кулешом):
     "Чиклин долго глядел в ликующую гущу народа и чувствовал покой  добра в
своей груди" (К).
     Или народ  у Платонова  - это  <непроходимые заросли>.  Последний
образ напрашивается при чтении "Счастливой  Москвы", где ослабевший солдат в
старосолдатской шинели, укравший на базаре булку у торговки и избитый за это
всегда готовым  на любые  услуги  и неизвестно откуда  появившимся "кочующим
хулиганом", вскочив -
     "с энергией силы, непонятной  при его молчаливой кротости, исчез в гуще
народа, как в колосьях ржи".
     Но   здесь   же   народ   -   это   и  какое-то   сельскохозяйственное,
агротехническое понятие, из парадигмы при-род- /  до-род (или  не-до-род)  /
за-род- /  у-род-иться, или попросту  то,  что "бог  дал",  что собралось  в
качестве  урожая,  выросло, народилось в  данных (всегда бедных у Платонова)
климатических условиях. Вот, уже в "Джане":
     "Прошло  уже  около десяти лет, как народ джан пришел  сюда и рассеялся
среди влажных растений".
     Такой народ  попросту  сеется, как  семя,  в землю, и вырастает на  той
почве,  куда  был заронен рукой  сеятеля.  При этом, кажется, для  Платонова
более интересна судьба  народа,  который посеян в  каменистую, неплодородную
почву и даже помещен в нечеловеческие условия (писатель много раз, все время
по-своему, обыгрывает евангельскую притчу о  сеятеле).  Ему почему-то важнее
свободная случайность  народившегося, а  не  качество исходных семян. (Может
быть, тут некий рефлекс  отвержения генетики как буржуазной науки?) Платонов
перетолковывает  образ  народа  и   в  иных  контекстах.  Вот   отрывок   из
"Котлована":
     "Ну  как же  будем, граждане?  -- произнес  активист в вещество народа,
находившегося пред ним. -- Вы  что ж -- опять  капитализм сеять  собираетесь
иль опомнились?.."
     В  данном месте народ - некая  безличная,  сплошная масса, что-то вроде
теста, в  которое обязательно надо подмешивать необходимые для приготовления
какого-то  блюда ингредиенты - будь  то соль, сахар  или  специи, иначе  оно
окажется пресным и даже несъедобным: нужны дрожжи, - ср. евангельские притчи
о соли и о закваске.
     В "Джане" народ - просто  скопище людей, случайно оказавшихся  вместе и
объединенных лишь общим горем:
     "Вокруг  собрались  все  бывшие тогда  люди, так что  получилась толпа,
может быть, в  тысячу человек, вместе  с матерями  и  детьми.  Народ шумел и
радовался; он решил идти в Хиву, чтобы его  убили там сразу весь, полностью,
и  больше не жить.  Хивинский  хан  давно уже томил  этот рабский, ничтожный
народ своей властью.  [...] он велел брать всех  тайных и безвестных  людей,
чтобы жители Хивы, видя их казнь и муку, имели страх и содрогание".
     Важно,  что  народ - всегда  лишь  объект  оперирования  с  ним  власти
(государства или личности). Сам он полностью  бесправен и безличен, а чье-то
лицо в  нем неразличимо, ведь лицо - это то, что выделяется на общем  фоне и
что  поэтому  народу  по  сути  своей   ино-родно   (не  даром,   видимо,  у
платоновского человека лицо похоже на сельскую местность).
     В  "Котловане"  смысл  понятия  народ  раскрывается также  в  разговоре
Чиклина с попом. Этот бывший  (надо понять, что и будущий?) служитель культа
теперь зарабатывает стаж, чтобы быть принятым в кружок безбожия:
     " -- А я свечки народу продаю -- ты видишь, вся зала горит! Средства же
скопляются в кружку и идут активисту для трактора.
     -- Не бреши: где же тут богомольный народ?
     --  Народу  тут  быть не может,--  сообщил  поп.-- Народ  только свечку
покупает и ставит ее Богу, как сироту, вместо своей молитвы, а сам сейчас же
скрывается вон.
     Чиклин яростно вздохнул и спросил еще:
     -- А отчего ж народ не крестится здесь, сволочь ты такая?
     Поп  встал  перед  ним  на ноги для  уважения,  собираясь  с  точностью
сообщить.
     -- Креститься, товарищ, не допускается:  того  я записываю скорописью в
поминальный листок...
     -- Говори скорей и дальше! -- указал Чиклин.
     -- А я  не прекращаю  своего слова,  товарищ бригадный, только я темпом
слаб, уж вы стерпите меня... А те листки с обозначением человека, осенившего
себя рукодействующим крестом либо склонившего свое тело пред небесной силой,
либо совершившего другой акт почитания подкулацких  святителей, те листки  я
каждую полуночь лично сопровождаю к товарищу активисту".
     Здесь важен комментарий к данному месту  изданной рукописи "Котлована",
приведенный в примечании,  но к нему следовало  бы,  на мой взгляд, добавить
следующее  предположение:  <единственное,  что  попу  "светит"  в   плане
трудоустройства,   это  место  преподавателя  в   "кружке   безбожия",  т.е.
перспектива быть  ниспровергателем  того, чему он только что поклонялся>.
Это есть  крайне характерная  для Платонова логика, балансирующая где-то  на
грани  между  верноподданничеством  и  ерническим осмеянием.  Продажа  попом
народу  свечек в приведенном отрывке  оправдывается будто  бы  тем, что  все
вырученные за них деньги  пойдут на благую цель - покупку трактора в колхоз,
молитва  же как  самоцель,  то  есть обращение  к  Богу,  выходит за  рамки,
допустимые внутри этой чисто экономической теории денежно-товарных отношений
и  карается по всей строгости. Тот, кто осмеливается "осенить себя крестом",
является уже не безликим народом (чье благо по определению  есть трактор), а
самостоятельной  личностью (так  как хочет личного спасения), такой сразу же
попадает  к  попу  в  "поминальный листок"  и на заметку  к  активисту, а  в
дальнейшем без сомнения будет препровожден "на плот и далее" - т.е. вместе с
кулаками сплавлен вниз по реке в Ледовитый океан. Таким образом, народ - это
масса,  которую  можно   мять  по   своему  усмотрению,  и   которая  потому
предпочтительнее  для  власти  перед  отдельной  личностью (каждой  личности
грозит опасность самому угодить в эту сминаемую массу).  В той мере, в какой
народ для Платонова  положителен, как собрание личностей, а не просто масса,
он конечно  противоположен  обхождению с ним власти, принятому в истории, но
это  оказывается глубоко скрыто за голосами рассказчиков  и прямо никогда не
высказывается.
     Характерно,  кроме  того, что  понятие  народ по Платонову  практически
лишено  этнических и этнографических  признаков, а  например,  то,  чем один
народ отличается от другого, оказывается неуловимым. Вот в "Джане" читаем:
     "все  мелкие племена, семейства и  просто  группы постепенно  умирающих
людей, живущие в  нелюдимых местах  пустыни, Амударьи  и Усть-Урта, называют
себя  одинаково  - джан. Это их общее  прозвище, данное им когда-то богатыми
баями, потому что джан  есть душа, а у погибающих бедняков нет ничего, кроме
души, то есть способности чувствовать и мучиться".
     Народ  джан   из  повести  наделен  лишь  способностью  "чувствовать  и
мучиться". В него стекаются все обездоленные. Это, как и раньше у Платонова,
в "Чевенгуре", - своеобразный интернационал "душевных бедняков".
     Тут  можно  видеть,  как  платоновское  образное сознание опирается  на
внутреннюю  форму  слова, используя  установленное еще  у  Гоголя тождество,
согласно которому народ возводим к слову нарождаться. Вспомним, что отвечает
Коробочка на вопрос Чичикова, сколько за последние  годы  у нее  умерло  душ
крестьян:
     " -  Ох, батюшка, осьмнадцать человек - сказала старуха, вздохнувши.- И
умер такой все славный народ, все работники. После того, правда, народилось,
да  что в них: все такая мелюзга; а заседатель  подъехал - подать,  говорит,
уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого."
     Это то, что касалось понятия `народ'. Что же касается `истории', то под
этим  понятием  Платонов, на  мой взгляд, подразумевает чудовищную  нелепицу
самых противоречивых, разномастных событий и  фактов, не укладывающихся ни в
одну закономерность, не подвластных ничьему предвидению и предсказанию: если
пользоваться определением самого автора, это - "свободная вещь".
     История,  о которой пишут в ученых  книгах, есть только домыслы и враки
(как  представляется,  это вполне отвечает современному народному сознанию);
ведь сам Платонов  и его герои - прирожденные агностики. Фома  Пухов называл
себя  "природным дураком", что на мой взгляд значит то же самое: он отрицает
наличие "действующего разума" в природе, предпочитая до всего доходить своим
"глупым умом". Реальная  история, согласно тому же Пухову, складывается сама
собой,  без всякого  надзора  за  ней человеком,  то  есть  без  возможности
уследить за чем-то, почти без  участия  в ней людей (по  крайней  мере,  без
участия их сознания).  Она - такая  же  свободная вещь, как  и  он  сам,  ее
участник и реальный  вершитель,  то  есть каждый человек в своей отдельности
(человек  вне  таких  мифологем,  как  "класс",  "нация", "общество"  итп.).
По-видимому,   не   даром  один   из  критиков  вышедших  в  1928-1929   гг.
повестей-отрывков  "Чевенгура" (Р. Мессер),  определил<а> платоновских
героев   как  "мелких  человеков  революции"  и  само  мировоззрение  автора
охарактеризовал<а> как  "философию  случайного".  По мысли  Платонова,
сознательно  всякий человек хочет  совершить всегда что-то одно,  а на самом
деле (для других) выходит нечто противоположное.  Правда, этот  исторический
пессимизм как поверхностное  убеждение парадоксально уживается и,  вроде бы,
соседствует с  упорной верой, что усилиями  конкретных лиц (Ленина, Сталина,
большевиков, Советской власти, ученых итп.) беспределу истории будет наконец
положен  конец,  в  результате  чего  вековая тоска и печаль  бессмысленного
существования  народов на земле прекратятся,  человечество войдет  в царство
разума.  Но  насколько  искренними  были  такие  в  общем-то  "дежурные" для
произведений  эпохи упования, сказать  трудно,  вряд  ли возможно.  В  самых
основных  платоновских произведениях ("Котлован",  "Чевенгур",  "Сокровенный
человек",  "Счастливая Москва")  голос,  звучащий  в пользу оптимистического
вывода,   на   мой   взгляд,  слышен  гораздо   менее   убедительно,  нежели
противоположный. Вот профуполномоченный Пашкин в "Котловане" размышляет:
     ""Ну,  что ж,  -- говорил он обычно во  время  трудности, --  все равно
счастье  наступит  исторически".  И с  покорностью наклонял  унылую  голову,
которой уже нечего было думать."
     Подобное счастье -  то, что рано или поздно все равно  обеспечено,  что
так или иначе наступит, потому что, как говорят  (и это  у Платонова -  явно
чужой   голос),   оно   просто   исторически   необходимо.   Именно  поэтому
профуполномоченному  Пашкину, равно как остальным героям  "Котлована", самим
думать  уже не  приходится  - за  них давно  уже  все  передумано  и  решено
теоретиками "исторического материализма". Но думает в повести, вопреки общей
установке,  рабочий  Вощев  (его  голос  наиболее  близок  авторскому):  его
интересует "смысл общей жизни". Тот же вопрос в прошлом беспокоил и инженера
Прушевского, но он давно отчаялся в своих поисках смысла существования найти
какой-то положительный выход. Также иногда задумывается и пролетарий Чиклин,
который живет преимущественно "чувственной" жизнью, то есть  предпочитает не
- выдумывать истину "в голове" (как делала интеллигенция), а чувствовать или
просто  чуять ее  всякий  раз  непосредственно,  почти как медведь, звериным
нюхом, или же добывать своими руками.
     Понятие истории у Платонова тесно  связано с  его же  понятием времени.
Время,  по Платонову, разделяется, с  одной стороны, на вечное и неизменное,
истинное  время,  в  котором  всегда просторно, потому  как любому  факту  и
явлению заранее определено в нем место; но и всегда холодно, как на звездном
небосводе (там царствуют порядок и  строгие космические законы, но человек в
нем  не  существует,  хотя может  пребывать там духом,  бестелесно); все это
время  принадлежит  смерти,  вечности,  тому  свету. С  другой  стороны,  им
противостоит время преходящее, счетное и текучее, вечно настоящее, в котором
тесно от  событий и царят сумятица и неразбериха: в нем-то живет, страдает и
мучается  человеческая  душа  с  ее  чувствами. Это  последнее  и  есть,  по
Платонову,  действительная история, а не отвлеченный взгляд на нее откуда-то
сверху и извне. "Государственный житель" Петр Евсеевич возмущается по поводу
существования  в настоящем мире обыкновенного червяка и отправляет  того - в
вечность:
     "Этот  еще тоже существует -- почву гложет! -- сердился  Петр Евсеевич.
--  Без него ведь  никак в  государстве не  обойдешься!"  -- и Петр Евсеевич
давил  червя  насмерть: пусть  он теперь  живет  в вечности, а не в  истории
человечества, здесь и так тесно".
     Иначе говоря, в  живой  истории  всегда слишком тесно от  нагромождения
взаимоисключающих  и  не поддающихся  ничьей  логике  событий,  происходящих
совершенно  стихийно,  непредвиденно,  вразнобой и  "навалом". (А в то иное,
вечное время, уже остановленное  и исправленное, в "штатный  список истории"
мечтает быть  зачислен  Адриан Умрищев,  герой  "Ювенильного моря",  который
считает  себя   достаточно  "нравственной  и   культурно-разумной  личностью
эпохи".)   На  уровне  бессознательных   образов,   возникающих  при  чтении
Платонова, история  в настоящем ассоциируется с бьющей струей  из шланга или
брандспойта.  Ею могут  распоряжаться героические личности.  Вот размышления
ученого Мульдбауэра, из "Счастливой Москвы":
     "Скорее  же  покончить с тяжкой возней на  земле и  пусть тот же старый
Сталин  направит  скорость  и напор человеческой истории за черту  тяготения
земли --  для великого воспитания разума  в  мужестве давно предназначенного
ему действия".
     Перед нами,  конечно же, опять профанация,  на этот раз - истории.  Тут
напрашивается вопрос: а не скрыта ли за этим  деланным простодушием коварная
платоновская   ирония?   Здесь,  быть  может,  и  да,  скрывается.  Впрочем,
совершенно  без  иронии платоновские герои продолжают искать способ выйти за
пределы  пространства,  отведенного  им  законами  природы  и  истории  (как
пространства собственного тела, так  и -  пространства души). Остановленная,
мертвая  история  предстает у  Платонова  как  открытая вечная  и неизменная
книга, страницы которой начертаны (некие божественные скрижали) и теперь для
знающего ее,  могут только лишь повторяться. Вот отрывок из беседы одного из
главных героев "Счастливой Москвы", инженера Семена Сарториуса, мечтающего о
переселении  собственной души  поочередно  в души всех  остальных  людей,  с
геометром и городским землеустроителем, эсперантистом Виктором Божко:
     "  -  Ничего!  -  опомнился Сарториус.  -  Мы теперь  вмешаемся  внутрь
человека, мы найдем его бедную, страшную душу.
     - Пора бы уж, Семен Алексеевич, - указал Божко.  -  Надоело как-то быть
все время старым природным  человеком: скука стоит в сердце. Изуродовала нас
история-матушка!"
     Вот  это "уродство" истории, о котором здесь говорит Божко, есть вечная
повторяемость  и "скука"  тех законов,  по которым  человеку суждено  жить в
настоящем. Но по Платонову (и по соцреализму), при новом строе  сама история
как бы все время идет на подъем,  потому  что ее сложившиеся в прежнее время
законы отменены. В "Сокровенном человеке", например,  есть такое рассуждение
о красноармейцах, едущих на фронт:
     "Молодые,  они строили  себе новую страну для  долгой будущей жизни,  в
неистовстве  истребляя  все, что не  ладилось с  их мечтой  о счастье бедных
людей, которому они  были научены политруком. # Они  еще не  знали  ценности
жизни, и поэтому им была  неизвестна трусость -- жалость потерять свое тело.
Из детства они вышли в войну, не пережив ни любви, ни наслаждения мыслью, ни
созерцания  того неимоверного мира, где  они находились. Они были неизвестны
самим себе. Поэтому красноармейцы не имели в душе цепей, которые приковывали
бы их  внимание к  своей личности. Поэтому  они жили  полной общей  жизнью с
природой и историей,-- и история бежала  в те  годы,  как паровоз,  таща  за
собой на подъем всемирный груз нищеты, отчаяния и смиренной косности".
     Но теперешняя  история, запечатленная в вечном  и  неизменном  времени,
снова  оказывается удалена  и  оторвана  от реальной  жизни, это  именно  та
выдуманная большевиками история, которую они навязывают и в которую насильно
"втягивают"  всю  страну,  как  паровоз, ведущий за  собой состав: за ней-то
реальной  жизни  и приходится бежать, не поспевая ("задрав штаны,  бежать за
комсомолом",  согласно Есенину). Именно  это вечное  "историческое" время  -
треплет и  морит  людей  в  их  жизни,  заставляя  страдать  и  перекраивать
привычную жизнь по идеальным образцам:
     "Историческое время  и злые силы свирепого мирового  вещества совместно
трепали и морили людей, а они,  поев и отоспавшись, снова жили,  розовели  и
верили в свое особое дело".
     Вполне ли сам Платонов стоит на точке зрения именно такой "исторической
необходимости", сказать трудно. Скорее, все-таки, он сохраняет по  отношению
к ней - и позволяет сохранять нам - определенную дистанцию. Уж  очень  круто
она обходится с его народом.

     В одном  из  ключевых  мест  повести  "Сокровенный  человек"  загадочно
говорится, что Пухов рассказал двум своим старым знакомым слесарям
     "свою историю  -  как раз  то,  что с ним  не случилось,  а  что было -
осталось неизвестным, и сам Пухов забывать начал".
     По  поводу  этого  трудного места  существуют  и могут быть  предложены
различные варианты толкования,  или  "медленного  чтения". Так,  например, в
книге  Ольги  Меерсон оно  объясняется через понятие  "подстановки".  По  ее
мнению, писатель испытывает "страх реалистического дискурса как разрушающего
глубинную, философскую, и  поэтому часто непередаваемую в словах правду",  и
его  "нечаянная  фантастика <оказывается>  ближе к философской истине,
чем реализм".  Действительно,  казалось  бы,  как  можно,  рассказывая  свою
историю (по крайней мере, имея такое намерение), рассказать  все-таки не то,
что   случилось?  Значит,   Пухов  -   просто  патологический  враль?  После
услышанного от него слесаря  удивляются: чего же,  совершив  такие  подвиги,
Пухов все-таки продолжает работать рядом с ними? Давно бы уж "вождем стал" -
то  есть заделался  бы  в  "ответственные работники". Подход естественный  и
вполне   понятный,  так   сказать,  слесарно-материалистический,  но  Пухова
обижающий. Он отвечает: мол, в дармоедах состоять не хочет.
     Не значит ли все это, что при искреннем желании рассказать (даже  свою)
историю, то есть представить то, как все было на  самом деле, ни для Пухова,
ни для  Платонова  это  в принципе невозможно  и остается навсегда загадкой.
Пухов приходит к такому выводу  на основании  своего общения с очередным  из
слесарей.  Для прагматичного  же и  твердо стоящего на ногах  мужика-слесаря
поведение Пухова остается непонятным (почему бы при очевидных заслугах перед
советской  властью  не  "скрыться  в  руководящем  аппарате"?).   Рассказчик
вынужден так  или  иначе по ходу дела приспосабливать  то, что он говорит, к
запросам аудитории, сообщая то, что сам слушатель желал или просто готов был
бы услышать,  а  не то,  что было всякий  раз на самом деле. В  этом и  есть
пресловутый   платоновский   агностицизм.   Наверно   чем  больше   "событий
рассказывания"  происходило  в  пуховской  жизни  (ведь  и знакомые  слесаря
подворачивались под руку  вовсе не одновременно, а поодиночке), тем больше у
него  появляется оснований сомневаться в  истинности  своего  рассказа:  тем
большей коррекции рассказ неизбежно должен был подвергаться. (Не говоря уж о
том,  что обычно  человек  и начинает привирать, когда  вспоминает  не факты
действительности,  а  предыдущее  свое  их изложение,  тем самым  постепенно
удаляясь  от  истины, замутняя  ее  и для себя  самого.)  Собственно говоря,
потому  наверное  и сам Пухов забывать  начал то, что  с ним приключилось  в
действительности!
     Если  снова прибегнуть к нелюбимым автором и героями терминам (терниям,
как  они  их  называют),  то  можно   было  бы  обозвать  его  мировоззрение
гносеологическим   индифферентизмом,  причем  вот  на   каком  основании.  В
"Сокровенном  человеке"   есть  эпизод  самоубийства:  белый  офицер  Леонид
Маевский (на мой взгляд, прообраз будущего философа-анархиста Мрачинского из
"Чевенгура"), будучи окружен красными,
     "застрелился  в поезде,  и отчаяние его было так  велико, что  он  умер
раньше своего выстрела. Его последняя неверующая скорбь равнялась равнодушию
пришедшего потом матроса, обменявшего свою обмундировку на его".
     Спрашивается,  на  каком  основании  скорбь  того, кто здесь кончает  с
собой, может  быть  приравнена  к равнодушию того, кто его затем  раздевает,
присваивая одежду? Имеется в виду, очевидно, что скорбь покончившего с собой
была так  же  велика,  как невелико  было  волнение  (или велико равнодушие)
раздевшего  его вслед  за тем матроса. Но  зачем нужно само  уравнение?  Мне
кажется,  платоновскую  мысль  продолжить  можно так:  <что  скорбь,  что
равнодушие для  истории, в сущности, одно и то же малозначимое  человеческое
переживание, а произошло только перемещение  собственности с одного носителя
на  другой:  вещество  все равно  не  погибло,  а  сохранилось>. Впрочем,
лукавец-Платонов, стоящий  за  якобы не возмутимым такими  "сентиментальными
глупостями"  рассказчиком,  вопреки  сказанному,  свое  внимание  и внимание
читателя  хочет  обратить именно на  то,  как несравнимы между  собой скорбь
самоубийцы и равнодушие его врага.
     А вот последний пример к вопросу об истории в  трактовке Платонова - из
разговора Пухова с комиссаром-коммунистом Шариковым:
     " -- Пухов, хочешь коммунистом сделаться?
     -- А что такое коммунист?
     -- Сволочь ты!  Коммунист -- это  умный, научный человек,  а  буржуй --
исторический дурак!
     -- Тогда не хочу.
     -- Почему не хочешь?
     -- Я --  природный дурак!--  объявил Пухов, потому что  он знал  особые
ненарочные способы очаровывать и привлекать к себе людей и всегда производил
ответ без всякого размышления.
     -- Вот гад! -- засмеялся Шариков и поехал начальствовать дальше".
     Здесь  нуждаются  в  истолковании пуховское выражение природный  дурак,
противопоставленное  выражению Шарикова  исторический дурак. Шариков имеет в
виду,  по-видимому,  что буржуи неизбежно  останутся  в дураках  у  истории,
исчезнут из  истории как класс.  Но Пухов  не поддерживает  предлагаемой ему
логики, а утверждает, что либо сам  он, Пухов,  - от природы дурак,  то есть
дурак по призванию,  либо даже, что и не хотел  бы  сам оказаться среди тех,
кто претендуют на то, что им известно  окончательное устройство  всего мира,
тех, кто считает себя умнее других. Платоновскому герою  проще считать  себя
глупцом, он  не желает  менять этой своей (правильной, как он считает) точки
зрения. Он согласен жить, заранее не зная, как устроен  мир, к тому же,  как
он подозревает, коммунисты, скорее всего, заблуждаются или просто обманывают
других в этом вопросе (или происходит то и другое).
     Именно  пуховская  точка  зрения,  по  моему  мнению,  и  соответствует
наиболее сокровенным взглядам Платонова на историю. Ведь "ненарочные способы
очаровывать   людей",   которые   якобы  знал   Пухов,  пуская  в  ход  свою
(анти)аргументацию, противостоят строго  научным  теориям коммунистов и иных
догматиков. Автор же безусловно относит себя  вместе  со своим героями  -  к
народу.
     Вообще, истинное  содержание  таких "высоких" понятий,  как  история  и
народ, по  Платонову, относится к категориям скорее  стыдливо умалчиваемым и
потаенным, говорить о которых в открытую для него неприемлемо, даже постыдно
(если уж говорить,  то лишь  с  открытой профанацией их  содержания). Вполне
вероятно, также что и какими-то "историософскими" категориями автор владел -
во  всяком  случае,  читал  Розанова,  Ницше  и  Шопенгауэра,  и Федорова, и
Соловьева с Леонтьевым, - но его собственная художественная мысль никогда не
отливалась в абстрактно-философической форме.


     
     Илл. 10. Фото Юрия Сюганова




     Разверстывание и  сворачивание  пространства: (исход  изнутри  наружу и
втягивание  внешнего внутрь). - Беспокойство в пустоте и весомость порожнего
(о коннотациях пустого). - Способы заполнения пустого и выхода из тесного.

     "После работы останавливались у открытого окна мастеровые и просили:
     - Двинь, Ванил Данилыч!
     - Тяп-тяп-тяпни, дорогой, чтоб гниды подохли!
     - Дай слезу в душу, Ванюша!
     - Грянь, друг!
     И Иоанн с радостью гремел. [...] Песни были ясные  и простые, почти без
слов и мысли, один человеческий голос и  в нем тоска... Я  узнал, что Россия
есть поле, где на  конях  и на реках живут разбойники, бывшие мастеровые.  И
носятся они по  степям  и  берегам глубоких рек  с песней в сердце и голубой
волей в руках" А. Платонов "Бучило"

     Мотив пустоты справедливо отмечен как один из  наиболее существенных  и
характерных для творчества Андрея Платонова. Наряду с парными концептами сна
и смерти, забвения и памяти, сознания и чувства, он входит в число важнейших
"экзистенционалов"  писателя.  Следует заметить,  что  и пустоту как таковую
надо  бы рассматривать в  сопоставлении с  парной к  ней - теснотой, а также
вместе  с  родовым для обеих  понятием  пространства. На тему  их  теснейшей
взаимоувязанности уместно процитировать Льва Шубина:
     "преодоление судьбы или  подчинение ее власти и  своеволие, преодоление
памятью  забвения  и  бессмысленности  существования,  ответное понимание  и
безответность  одиночества   -  все  это  вводит   нас  в  самую  сердцевину
платоновского   мира.  [...]   Это  реально  действующие  и   противоположно
направленные  силы.  Они, эти  силы, тесно  связаны  с поисками и обретением
смысла отдельного и общего существования".
     Для Платонова важны,  с  одной  стороны, пустое,  ничем  не заполненное
пространство,  в  котором чувствуется недостаток вещества  (тут мы неизбежно
выходим  на  субъекта  восприятия),  а с  другой  стороны,  нехватка  места,
скудность  пространства  (при  чрезмерной  насыщенности, переполненности его
веществом). Таким образом, получаем как бы следующий "микротезаурус":
     1. пространство (и все слова, являющиеся его синонимами)
     1.а. пустота
     1.б. теснота.
     Слова, выражающие  мотив  пустоты,  сравнительно  с их  употреблением у
других авторов, в текстах Платонова получают одно из ведущих мест.  Так, при
сравнении общего числа  словоупотреблений  (по пяти произведениям писателя -
романам  "Чевенгур" и "Счастливая  Москва", повестям "Котлован", "Ювенильное
море" и "Сокровенный человек") со средними частотами в  языке художественной
прозы выходит,  что  совокупная  частота употребления  слова пространство  у
Платонова выше, чем в среднем, в 8,3 раза; для слов пустота / пуст / пусто /
пустой / пустынный - в  2,7 раза;  для слов голый / голо /  голь / голевой /
голыдьба - в 1,6  раза; а для порожний / порожняк / порожняком - даже в 23,8
раза!
     Противоположный полюс, т.е. слова, выражающие мотив тесноты, хоть  и не
так сильно,  но выделяются на общем фоне: слова тесный / тесно  / теснота  /
тесниться - более  часты  у  Платонова  в 2,2  раза; стеснение  / стеснять /
стесняться - в 2,3 раза;  хотя уже узкий / узко / узость - у Платонова в 1,9
раза реже, чем в среднем. Вообще говоря, мы могли бы несколько усложнить наш
"тезаурус", подведя рубрики теснота и пустота не непосредственно под рубрику
пространство, а ввести еще и промежуточную - неудобное пространство (то есть
пространство   +   чувство  тоски  или  беспокойства),  противопоставив   ей
пространство устроенное "комфортно". Микротезаурус к произведениям Платонова
предстанет в следующем виде:
     1. пространство:
     1.1. неудобное пространство:
     1.а. пустота (и ее синонимы);
     1.б. теснота (и синонимы);
     1.2. комфортное пространство.
     Но с употреблением слов из последней рубрики у Платонова явный дефицит.
Слова  открытый / открывать(ся)  / открыто / открытость  в текстах Платонова
встречаются  реже   среднего  уровня   в  1,5   раза;   разворачивать(ся)  /
разворачивание / развернутый - в 1,8 раза; простор /  просторный / просторно
-  в  2,8  раза;  а  широкий  /  широко  /  широта  /  ширь -  в  3,3  раза;
распахивать(ся) / распахнутый - в 3,8 раза. Помимо этого, казалось бы, такие
традиционно   признаваемые   характерными   для   русской   души,   русского
самосознания  и  "национального характера" концепты,  как  воля  (вольный  /
вольно / вольность) встречаются реже  в  2,8 раза; а приволье (привольный  /
привольно) и раздолье (раздольный / раздольно) вообще в данных произведениях
не употребляются!
     Как  объяснить эту странную  аномалию,  казалось бы даже  "нерусскость"
Платонова? На  мой взгляд,  тут  очевидно авторское пристрастие  к выражению
неких идей, выдающих определенную "психическую деформацию" (по крайней мере,
деформацию  психики  платоновских  героев).  Но  можно, видимо,  говорить об
определенном смещении взгляда  на  мир  и самого  писателя:  ведь,  с  одной
стороны, во  всем  вокруг  себя  он видит  и  замечает  прежде  всего  нечто
сверхплотное  (неразложимое,  непроницаемое),  а  с  другой  стороны,  нечто
сверхразряженное, то  есть, как будто по Демокриту, лишь  атомы  и  пустоту.
Соотносимо это  также  с  тяготением  (и  одновременным ужасом)  перед двумя
безднами Блеза  Паскаля, одна из которых  - бесконечность внутри наблюдаемых
вещей, а  другая уходящая  вовне бесконечность космоса. Или,  иначе: с одной
стороны, раскрытая, распахнутая, разверстая  (или даже разверзтая), то  есть
неуютная, образующая вакуум вокруг субъекта пустота и голость, а  с другой -
теснота внутри  вещества,  засасывающая,  точно в  воронку,  "черная  дыра",
невозможная  для  жизни  скученность,  которая  может  переживаться  героями
Платонова как зажатость,  сдавленность и даже замурованность (в толще земли,
на  дне  котлована итп.).  Оба противоположные,  одинаково  непереносимые  и
раздирающие душу  мотива  тесно  переплетены  с внутренними, уже  собственно
платоновскими мотивами  - одиночеством, заброшенностью, тоской, тщетностью и
скукой. (О них много писали и я здесь их не хотел бы касаться.) Попытаюсь на
нескольких    примерах    истолковать   платоновские   деформации   внешнего
пространства.

     Разверстывание и сворачивание  пространства: (исход  изнутри  наружу  и
втягивание внешнего внутрь)

     В статье  Якушевых, а также в  работах Толстой-Сегал и некоторых других
авторов  уже отмечалось,  что для Платонова, во-первых, характерно избегание
метафор в собственном смысле  слова -  с отчетливым  предпочтением в  пользу
метонимий; а во-вторых, изобретение преимущественно собственных, диковинных,
ни  на  что  не  похожих,  неуклюжих  и  трудно  представимых  для  читателя
метафор-загадок:
     "Платонов  старается избегать  значения слов,  которые  лингвистическая
конвенция по отношению к русскому языку признает за метафорические".
     Действительно, Платонов не только в содержании, но и в языке, - во всем
отказывается ходить  по заранее проложенным дорожкам стандартной образности.
Вот  и  к метафоре как к типовому  направлению  переноса значения  слова  он
относится с настороженностью  и  недоверием:  если уж использует  ее, то как
правило   в   разрушенном,  расчлененном,  "разъятом"   виде,  переделав  до
неузнаваемости,  по-своему,  относительно  привычных  норм.  Платоновские  и
метафора,  и  метонимия, и  синекдоха  почти  всегда  оказываются  какими-то
тягостными, мучительными и "конфузными".  Об их  смысле (и соответственно  о
результирующем смысле целого, в которое  они включаются) читателю каждый раз
приходится заново догадываться, и  совсем  не всегда мы имеем право  считать
себя победителями в этой навязанной нам борьбе.
     В  статье  Томаса  Сейфрида  описан (и  весьма  удачно  назван!)  такой
применяемый  Платоновым   прием,  как   обратная  метонимия,   когда  вместо
привычного  поэтического  способа  обозначения  предмета,  то  есть  обычной
метонимии   или  синекдохи,  с  помощью   которых   целая  ситуация   бывает
представлена  через  свои   характерные  свойства  или  составляющие  части,
Платонов,  наоборот,  выбирает  наиболее  обобщенное,  родовое  наименование
объекта  (как целого класса) при  обозначении  какого-то  его представителя.
Например, принято говорить: класс вместо 'школьники соответствующего класса'
(Сегодня  весь  класс  не  готов  к  уроку);  или  Пушкин  -  вместо  'книга
(конкретное произведение) писателя'; а также лицо - вместо 'человек с данным
лицом'; или  юбка - в  смысле 'женщина как объект сексуальных  домогательств
конкретного мужчины' итд.  итп., а Платонов вместо этих привычных, переносов
значения,  закрепленных  в языке,  удобных и внешне-иллюстративных,  берущих
конкретный  признак  для   описания   целого,   говорит   так  (примеры   из
"Котлована"): "семенящее  детство" - вместо  "пионеры,  идущие  группой" или
просто  "дети";  "капитализм" - вместо  "мироед, кулак  " или "эксплуататор,
буржуй",  что  сказано  про  конкретного  человека,  крестьянина  -  от лица
искренне  презирающего  его пролетария. По форме, собственно, и  здесь перед
нами метонимия, но гораздо менее обычная, где именно целое  выступает вместо
части, а не наоборот. Вот что пишет Сейфрид:
     "на палый  лист или брошенный на дороге лапоть Платонов  смотрит как бы
через призму вселенной и вечности".
     Тот  же  поразительный  факт описывают  и  другие  исследователи  языка
Платонова, но,  правда, никто  не предлагает  ему  более  удачного названия:
"свойства, качества состояния, присущие живому существу или объекту природы,
[у Платонова] приписаны абстрактному  социально-политическому явлению: "надо
лишь сберечь детей как нежность революции"...(К)" [и далее по поводу  замены
частного  на  общее  в  примере] "мужик же всю жизнь копил капитализм" (К) -
"мена частного *капитал  на  более  общее  капитализм сразу  меняет  масштаб
изображения в сторону глобального обобщения".
     На   мой    взгляд,   отмеченные   платоновские   нарушения   привычной
метонимичности  лежат  в  рамках  еще более  общего  приема,  который  можно
охарактеризовать   как  "вынесение   наружу",  или   овнешнение   языка,   с
отстранением  автора от своей  собственной  речи,  что связано,  конечно,  с
процессами определенного "уродования и выхолащивания"  языка, идущими как бы
в угоду  официальному, с подстраиванием  под язык "простого  народа", но и с
одновременным  пародированием  этого  навязываемого   извне  языка  -  языка
диктатуры  и   тоталитаризма.   Этот  прием  предстает   как  важный  момент
поэтического мира писателя.
     Каковы  конкретные  примеры  нарочитого  "вынесения  напоказ" того, что
показывать и обнаруживать, вообще  говоря,  не  принято? Начнем  с  движения
изнутри  -  наружу.   Это  движение  выводит  нас  (то   есть  читателей   и
"наблюдателей") из привычно замкнутого - в непривычно открытое, распахнутое,
неуютное пространство. (Как мы увидим, у Платонова представлено и движение в
обратном  направлении, уводящее  снаружи  -  внутрь  и вглубь  предмета  или
явления, что также  ведет  к  нарушению  законов нормального, привычного нам
устройства мира.)
     "Сербинов открыл окно в воздух"... (Ч).
     Такого   рода   смещения  в  словоупотреблении   для   Платонова  очень
характерны. Его герои не просто где-то оказываются, живут, куда-то  входят и
откуда-то  выходят,  ищут  пищу,  отворяют окна,  как здесь, или двери, но -
находятся  всегда  в более  крупном, целостном пространстве,  как, например:
"Вощев очутился в пространстве" (К). Да и сам мир представлен у этого автора
как простертый, а  небо -  как разверстое (К)  над героями. Вот  еще пример:
"Вощев  отворил дверь в пространство". Сравним с естественным комментарием к
нему:
     "Бытовое  движение в конкретном окружении вдруг выводит в  широкий мир,
во вселенную: подчеркивается  одновременно и включенность человека в мировую
жизнь (метафизическая укорененность человека в мире), и его экзистенциальная
"брошенность" в мир, одиночество, сиротство".
     В  исходном платоновском примере  гораздо "нормальнее" было бы, конечно
же, сказать так:
     <Сербинов открыл окно во двор / на улицу / выходящее  на пустырь / в
коридор/ на юг/ ?-на лес/ ?-в мир/ ??-в безвоздушное пространство итд.>
     С  одной  стороны,  ситуация 'открывания  окна  во  (что-то)  / или  на
(что-то)' связана с тем стандартным действием, что через окно смотрят и, тем
самым, окно  как бы  на что-то уставлено, направлено -  на  то, что может из
этого окна  увидеть  смотрящий  через  него  человек.  Здесь  -  сделавшийся
стандартным в языке троп, с олицетворением помещения, где человек находится,
по функции  наблюдателя.  Расширяя свои  границы  (до  размеров комнаты  или
целого дома),  наблюдатель  как  бы  смотрит наружу -  через  окна-глазницы.
Обычно было бы в этом смысле услышать что-то вроде:
     <окно выходит (смотрит, глядит) в сад / в поле  / на улицу / на море
/ на юг> итп.
     При этом сказать: окно выходит в  коридор - заметно лучше,  чем: открыл
окно в коридор -  именно потому,  что несколько иная  (чем  с 'открыванием')
ситуация  'выхода (куда-то)' допускает, например,  выражение окно выходит  в
коридор  / на черную  лестницу  /  на  стену  соседнего дома,  -  тогда  как
'открывание  окна  (куда-то)',  видимо,  требует  от  расположенного  вблизи
пространства,   с   одной   стороны,   большей   'открытости,   простора   и
предоставленности для взгляда', чем может дать коридор или задняя  лестница,
а с другой стороны, и некоторой 'предметной явленности и оформленности того,
что  можно  в  результате  такого  открывания видеть,  что  наблюдать  через
отверстие'.
     Так же, кстати сказать,  и иная, хоть и родственная `открыванию  окна',
ситуация `открывания двери' связана  со стандартным положением вещей:  дверь
выходит / ведет (во  что-то / к  чему-то). И для нее необходимо, чтобы через
дверь  можно  было бы (хоть  куда-то) выйти. Например, в переносном значении
открыть  (прорубить)  окно  в  Европу  -  действие  осмыслено  как  `сделать
возможным  поглядеть (т.е.  хоть  как-то  оценить)  иностранную  европейскую
жизнь' (окно снова переосмысливается как око), а отсюда  дальнейший перенос:
`сделать  сообщающимися  (свободными  для  взаимообмена)  два  пространства,
внутреннее  российское,  исходно  замкнутое  от  внешнего  мира,  и  внешнее
открытое,  космополитическое',  где  внутреннее  всегда  тесно, недостаточно
просторно,  душно. "Шаг" в таком  переосмыслении - к  возможности свободного
перемещения  из внутреннего во внешнее пространство происходит несмотря даже
на то, что выходить  (куда-либо) через окно  совсем не так удобно, как через
дверь.  Здесь  оказывается   важен,   по-видимому,  именно  волевой   момент
прорубания окна (в исходно  сплошной стене  (или  застенке?) из бревен.  Для
выхода достаточно и взгляда.
     Но, с другой  стороны, и воздух  в исходном примере нормально никак  не
может  быть  "объектом",  который  следует  "наблюдать",  на  который  можно
смотреть,  останавливая  внимание, с которым  можно как-то сообщаться  через
открываемое  окно. Платонов  с этим не  считается, как бы ставя под сомнение
саму неодушевленность воздуха.
     Сдвиг значения  в выражении открыл окно в воздух происходит очевидно по
аналогии  с  опять-таки  переносным,  но  принятым  выражением  открывать  /
распахивать окно  (в ночь) - где  тоже,  собственно, невозможно "разглядеть"
никакого  реального  объекта,  но  при   этом   сам  ночной  мрак,  темнота,
метафорически    представлена     как     квазиобъект.    Платонов     таким
словоупотреблением превращает воздух в специальный объект наблюдения. Воздух
необходим для  дыхания,  а  дыхание -  стандартная метонимия  жизни  вообще.
Значит, за  таким остранением Платонова, возможно, скрывается дополнительный
смысл:
     ?-<стало  необходимым  отворить  окно  -  для выхода  из  замкнутого
пространства в комнате - наружу, во внешний мир>.
     Это осмысление,  вычитываемое из платоновской фразы, хорошо согласуется
с тем,  что у воздуха необходимо имеются коннотации  'невидимого ментального
пространства',    через   которое   осуществляется   общение   людей   (т.е.
пространства,   которое    прозрачно    для   коммуникации).    Оно    имеет
непосредственное отношение к человеческому "духу" - тому, в котором  носятся
идеи, где  атмосфера  бывает  чем-то пронизана / пропитана, где  может веять
(каким-то духом)... итп.
     Для того чтобы выразить еще один, но привходящий и почти тривиальный  в
данной  ситуации,  смысл,  можно  было  бы сказать, например, так: "Сербинов
открыл  окно для  притока  свежего  воздуха" -  как Платонов,  собственно, и
говорит в другом месте (но там тоже нарушая сочетаемость, хотя и минимально)
-  когда Гопнер с Двановым  в "Чевенгуре" садятся  на пороге  дома, выйдя на
улицу с партийного собрания:
     "Из зала  было  распахнуто окно  для  воздуха  и  все  слова  слышались
оттуда".
     В последнем примере -  просто пропуск, или "спрямление"  смысла,  тогда
как в исходном, более изысканном  случае  Платонов  явно приписывает воздуху
некую дополнительную насыщенность, сгущенность и субстанциальность.
     Кроме  того, выражение  открыл  окно  в воздух можно  сравнить еще  и с
такими  языковыми выражениями,  как:  <выстрелил в воздух>  -  т.е. 'в
никуда,  мимо  цели, в пустоту';  <(его  слова)  прозвучали (раздались) в
пустоте> -  т.е.  'не  вызвав  никакого  отклика'  (БАС).  В истолкование
ситуации  исходного  примера,  по-видимому, может  вовлекаться  еще и  такой
смысл:  ?-<все  было сделано как  будто для  облегчения обстановки, чтобы
разрядить ее>. Но, с другой стороны, преобладает все-таки смысл какого-то
бесцельного, направленного просто в никуда действия - <в пространство / в
воздух  /   мимо  цели>.  Значит,   общий   смысл   предположения   можно
сформулировать следующим  образом:  <герой  будто выстрелил  в воздух или
сказал  (что-то)  на  ветер - непонятно  зачем и ради  чего>; ?-<может
быть,   чтобы  хоть  что-то   сделать,   хоть  чем-то  проявить  себя  -  от
безвыходности ситуации>.  Итак, вся фраза в целом нагружена множеством не
до  конца  определенных  приращений  смысла,  которое  можно  суммировать  в
следующих словах:
     <герой  открыл  окно,  сделав  попытку  соединить  комнату,  где  он
находился,  с внешним миром,  приблизить себя  к  людям, выйти вовне  (может
быть, даже - слиться с  человечеством,  со всеми людьми в Чевенгуре); но его
действия более всего  походили  на лишенные  смысла, а  может быть,  заранее
казались  таковыми  и  ему самому в  той безвыходной ситуации, в которую  он
попал>.
     Такое  амбивалентное  высказывание, заключающее в  себе сразу несколько
противоположных, "неуверенных" утверждений, как бы нашпигованное ими, вообще
очень характерно для Платонова. В работе Елены Толстой-Сегал (1978,  с.199.)
это   названо  "семантическим  конфликтом   как  свернутым   сюжетом"  слова
Платонова,  или, иначе  говоря, "мерцанием,  осцилляцией" многих смыслов, ни
один из которых не отменяет до конца ни один другой.
     Вот еще пример, где можно видеть "неуверенное" утверждение,  из  начала
"Котлована", где главного героя только что уволили с завода:
     "Вощев  взял на  квартире  вещи и  вышел наружу, чтобы на воздухе лучше
понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали
жару  в листьях, и скучно  лежала пыль на безлюдной дороге -  в природе было
такое положение"(К).
     Что означает  воздух  был пуст? Может  быть, просто не  было  ветра (не
летали листья,  не  носилась  вокруг  пыль)?  -  Или же это  какая-то  иная,
"метафизическая" пустота:  то есть  во всем мире не было никакого  движения,
которому  мог бы посочувствовать и  в  котором  мог  бы хоть как-то  принять
участие герой? (Очевидно, опять-таки, имеется в виду воздух как вместилище и
приложение душевных качеств  личности - некое общее, то есть  прозрачное для
всех,  единое  пространство.) Значит, наверное,  не  было никаких ответов на
мучающие Вощева вопросы о смысле жизни.
     Вслед за  предшествующими исследователями отмечу явно гипертрофированно
проявляемую "направленность и нацеленность" (куда-то, на что-то, во что-то и
вместе  с тем откуда-то,  из  чего-то)  действий  платоновских  героев.  Эти
подробности  указания места и направления  уточняются  именно  тогда,  когда
никаких уточнений локализации  (по  нормам  языка,  да и по нормам  здравого
смысла) не требуется.
     "Из  всех  пространственных отношений (где?  куда?  откуда?)  Платонова
больше всего занимает  вопрос куда  и  меньше всего  где. [...]  Направление
придается даже таким глаголам, которые его и  не предполагают: Некуда  жить,
вот  и  думаешь  в  голову".  Замечу,  все-таки,  что  и уточнение положений
предметов  (т.е.  вопросы  где)  заботят  автора  не меньше,  чем  выяснение
направленности действий  героев  (вопросы  куда  и откуда),  хотя последнее,
видимо, более бросается в глаза.
     Избыточествующая  у Платонова "целенаправленность"  действий героев  (в
тех случаях, когда никакой цели не  требуется) подчеркивает,  таким образом,
их бесцельность и абсурдность того, что происходит. Это напоминает повисание
в безвоздушном пространстве.

     Теперь рассмотрим примеры употребления Платоновым слова "пространство".
Как уже было сказано, в  текстах этого писателя то и дело  встречаются фразы
вроде следующей (из рассказа "Любовь к дальнему"):
     "Когда наступила ночь, Божко открыл окно в темное пространство..."
     Эффект  приблизительно такой же, что и  в  рассмотренных  выше случаях:
здесь  просто  ночь  (или  ночной  воздух) названы  характерно  платоновским
способом  (темное  пространство).  Очевидно,  что  языковое   выражение,  по
аналогии  с  которым строится платоновский  неологизм,  обычное -  воздушное
пространство. Сравним в других местах у Платонова: зимнее пространство (К) с
осмыслением <холодный зимний воздух> или же <покрытое /  занесенное
снегом пространство>; пространство травы (СМ) - <те  места, где  росла
трава  / покрытое травой пространство> итд.  итп.  Сочетание же воздушное
пространство  нормально  используется  для  обозначения воздуха  как  особой
среды,   -  в  которой  происходят,   например,  полеты  самолетов,   прыжки
парашютистов  итп. При  этом  устойчивость  привычного  языкового  сочетания
воздушное пространство Платонов пытается нарушить, вставляя внутрь или рядом
(как палки в колеса?)  свои нарочитые дополнения: "воздушное, еле колеблемое
пространство" (Ч) или "открытое воздушное пространство земного шара" (ЮМ).
     Характерные для  Платонова определения  к  пространству словно призваны
вывести значение этого слова за границы  уже его  собственного пространства.
Так, например, мы встречаем:
     "пространство  жары; деревенское  пространство;  полевое  пространство;
пространство  страны;  тяжелые  пространства;  гонимые ветром  пространства;
опасное пространство;  притаившиеся пространства;  отчужденное пространство;
успокоительное  пространство;   поникшее   пространство   (все   примеры  из
"Чевенгура").
     На железнодорожном вокзале герой может почувствовать тревогу заросшего,
забвенного  пространства  (Ч)  или  же  запах  таинственного  и   тревожного
пространства (СЧ): тут очевидно можно представить себе и <заросшие травой
шпалы  на  путях>,  и  <волнение,  внушаемое  нам  одним только  видом
уходящего поезда>.
     Почти  всегда   платоновские  словосочетания  выступают   своего   рода
загадками-недомолвками. В них намеренно  пропущены  какие-то части,  которые
необходимо восстанавливать, но само восстановление в принципе неоднозначно:
     утомительное  пространство  (ЮМ)  -  это  очевидно  ?-<пространство,
вызывающее  у  того,  кто  движется   по  нему  (или   кто  его  наблюдает),
утомление>;    беззащитное   перед    ветром    пространство    (СЧ)    -
?-<продуваемое ветром  на  всем  своем  протяжении  пространство>; над
пространством стоял пар (К) -  то есть, очевидно ?-<как держится пар  над
поверхностью чего-то, отдельно, не соприкасаясь>; (в учреждении был)  чад
пространства (ЮМ) - ?-<от усиленной умственной работы,  что ли, в воздухе
висело  нечто вроде  копоти  или просто  был  спертый воздух>;  скошенное
пространство оголтелой земли (СМ)  -  <скошенные поля, оголенные до самой
земли>  или  ?-<обезумевшая,  ошалевшая  от  того, что  с  ней  сделал
человек,  земля>;   цветущие   пространства  ее  (героини)  тела  (СМ)  -
?-<цветущий  вид  ее лица>  или ?-<созревшее,  готовое уже принести
плод  ее  тело>  или  же, может  быть, ??-<покрытые  пушком  щеки>;
пропадать  в пространстве человечества (СМ) - то  есть <быть постоянно  в
пространстве,   заполненном   чужими   людьми>   или  даже   ?-<в  том
пространстве, где живут люди, "затерявшись" среди них, возможно, и теряя при
этом  свою  индивидуальность> (или вот из платоновской  записной  книжки:
"заблудишься, как в поезде-дешевке").

     Разберем подробнее  еще такой характерный  пример: "Цыганки прошли мимо
(Кирея)  и скрылись в тени  пространства"(Ч).  Как в этом  случае сочетаются
тень и  пространство? Пожалуй, Платонову  больше всего важны самые  общие из
значений этих слов  -  именно,  значение слова тень  как 'темнота, мрак',  и
слова пространство как - 'неограниченная протяженность'.
     У самого слова пространство, если  рассматривать  множество связанных с
ним  ситуаций  (S),  можно выделить  синтаксический  актант  "владелец,  или
хозяин, посессор" (Хоз) - `тот, кто владеет или занимает данное пространство
S'.  Он  обычно  выражается  в  сочетаниях с существительным  в  родительном
падеже, например,  таких  как  пространство  парка /  пространство  полей  /
пространство автостоянки итп. Все это  можно  представить и в полной форме с
вспомогательными глаголами:
     Хоз  (кто-то  или   что-то)  занимает  /  помещается  /   находится   /
располагается - в / на данном пространстве S.
     Конструкцию  с  родительным  логично  воспринимать   как  синтаксически
упрощенное обозначение одного (или контаминацию любого из) указанных  полных
выражений с глаголами:
     пространство  автостоянки получаемое из: пространство, занимаемое /  на
котором находится / в котором помещается / расположена автостоянка - итд.
     То стандартное  языковое  правило, что в генитивном  сочетании остается
лишь  самый общий  смысл типичной связи двух слов-ситуаций друг с  другом (в
данном  случае  `занимать  пространство'  и  'создавать, отбрасывать  тень')
Платонов словно "додумывает до конца", доводя  до  некоторой абсурдности или
прямо  анекдотичности  всю  ситуацию в  целом. Тут как будто и  пространство
оживает, становясь  вполне  самостоятельным  субъектом,  который,  например,
может  по своей воле предоставлять  или  же не предоставлять  тень  кому-то,
укрывать  кого-то в  тени  (под  своей  тенью)  - будто  тень  является  его
неотъемлемой собственностью. (Так же, как,  например, в русской  сказке Печь
укрывает Сестрицу Аленушку, бегущую от Гусей-Лебедей.)
     При  этом с другим  словом исходного платоновского сочетания,  а именно
тень,  обычно  было бы употребление  следующих глаголов  (с  соответствующим
синтаксическим актантом Sub "субъект" и Ob "объект"):
     Sub (кто-то) - бросает / отбрасывает / создает тень на - Ob (что-то);
     тень ложится /  падает на / покрывает собой - Ob; или тень от  Sub  - в
последней конструкции,  с предлогом от (тень от  дерева), мы имеем упрощение
синтаксической конструкции,  очевидно,  вместо "тень, падающая  от  дерева /
отбрасываемая  (на что-то) деревом".  Опущение в генитивном сочетании еще  и
предлога от -  следующий  по  счету  этап  упрощения, т.е. того "размывания"
общепринятых  смыслов сочетаний слов, к которому, как будто, последовательно
стремится Платонов (тень дерева / тень  забора / тень крыши дома итд. - и по
аналогии  с этим: ?-тень  пространства). Вполне понятное  для нас  сочетание
тень  человека образовано из исходного сочетания:  тень от человека,  или, в
свою очередь, из полного предложения-ситуации, с соответствующими глаголами.
S1:   человеческое  [тело]  отбрасывает   тень  [на  землю]   или  S2:  тень
сопровождает человека  (или: кто-то так же  неотступно следует за  нами, как
тень).  Однако  платоновское  причудливое  словосочетание  тень пространства
трудно вписать  в  какую-нибудь из  перечисленных  синтаксически  допустимых
конструкций, поскольку  между  этими  двумя смыслами  не  находится никакого
привычного "мостика", или  слова-прокладки, как в рассмотренных выше случаях
тень  человека или пространство  автостоянки.  Само пространство практически
невозможно  представить  активным субъектом отбрасывания тени (протяженность
не создает  никакой  тени). Тень хотя и может играть  роль "хозяина" в таких
ситуациях,  как  'тень,  занимающая  часть  пространства',  -  но  при  этом
осмыслении  логичнее  было  бы  синтаксически  организовать сочетание  ровно
обратным способом - именно пространство тени, а не тень пространства!
     В открытом пространстве (например, в степи), вообще говоря,  могут быть
различные тени: например, тени бегущих облаков, тени, лежащие под деревьями,
от  стоящего навеса  итд.  итп. - Одним  словом,  в  платоновском сочетании,
возможно,  имеются  в виду <все  тени  вместе,  все,  что  вообще имелись
где-либо в пространстве>?  Но уж  больно неточным, обобщенно-размытым  и,
так сказать, "размазанным по поверхности" оказывается такое указание места.
     Возникает аналогия и с языковым сочетанием  <уйти  / или  скрыться в
тень>  -  т.е. `уйти  от  (чьего-то) внимания,  позабыться,  исчезнуть из
памяти'; или `утратить интерес к чему-либо.'
     На  мой взгляд, читателю просто не  остается  ничего иного, как выбрать
указанную  выше  конструкцию (для  ситуации  'тень'),  т.е.<тень  ложится
(лежит) / падает (на что-то)>,  подставить в  нее пространство именно как
"объект" данной ситуации (хоть это и противоречит формальному синтаксису), а
родительный падеж воспринимать как выражающий самое общее отношение 'тени' к
'пространству', т.е.  как их связанность в самом  широком  смысле, что тоже,
вообще говоря, довольно трудно себе представить:
     <тень - ложащаяся  на пространство  / или  ?-создающаяся в нем  сама
собой / или даже, может быть, ?-существующая в нем изначально>.
     Напрашивается,  может  быть,  и  такой  вывод,  что:  все  пространство
изначально  уже  каким-то  образом   поделено  на  свет  и   тень,   подобно
первоначальному  библейскому  мироустройству:  с  одной  стороны,  это  свет
(исходящий от коммунизма в Чевенгуре), а с другой - тень, или "тьма внешняя"
всего остального мира, пребывающего во мраке, безвестности и тени.
     С  другой стороны, в этом же выражении у Платонова, быть может, следует
видеть контаминацию таких  выражений, как: <смотреть, глядеть, уставиться
в  пространство>  -  то  есть  'куда-то   в  неопределенном  направлении,
бесцельно';  <говорить,  ругаться  в  пространство>  -  'не  обращаясь
непосредственно ни  к кому'; <ехать, идти  итп.  в пространство> -  'в
неопределенном  направлении';  <жить,  находиться  в  пространстве>  -
'неизвестно где, без конкретного места' (БАС).
     Таким  образом, сюда  прибавляются и  следующие осмысления: <цыганки
прошли мимо  и  скрылись неизвестно  где / пропали с  глаз  долой  /  ушли в
тень>. Смысл как бы "мерцает" между всеми названными.

     Теперь проследим  как  бы  обратное направление  движения - ведущее уже
извне вовнутрь  (внутрь  человека или же  внутрь исходно  непроницаемого для
взгляда  наблюдателя вместилища).  Тут автор заставляет нас  заглянуть туда,
куда заглядывать странно, да и не принято. Вот характерный пример:
     "...Его  тело  [бегущего  деревенского  мужика Елисея]  отощало  внутри
одежды, и штаны колебались на нем, как порожние" (К).
     Собственно, этот Елисей пришел на котлован за пустыми гробами. Он хочет
забрать  их  и  привезти  назад к себе домой,  в  деревню.  Эти  гробы,  как
выясняется, последняя собственность  деревенских жителей:  они хранили гробы
для  себя, спрятав  их  в пещере, на которую  теперь,  расширяя котлован для
фундамента  "общепролетарского"  дома,  наткнулись пролетарии). Как  следует
понимать данные два платоновских подчеркнутых сочетания?
     Рассматривая первое из  них, исследователи  пишут,  что  синтаксическая
аномалия  заставляет  искать скрытый смысл фразы. Такой смысл действительно,
как будто, находится. Фраза может быть осмыслена как: <его тело отощало -
просто худело  и худело,  пока  окончательно не  стало таким худым  (то есть
таким, каким он предстал перед пролетариями); сам человек  не снимал с  себя
одежды>. Но этим, мне кажется, не исчерпываются все  наводящиеся во фразе
(и  "просвечивающие"  в ней)  смыслы.  Сюда  же  следует причислить,  на мой
взгляд, и такие предположения, как: <мужик так отощал в своих штанах, что
они стали непомерно велики  - настолько, что его самого скорее уже следовало
бы  представлять как находящегося не в штанах, а как бы помещенным (или даже
заключенным!) внутри них, - как тело становится  тощим и кожа  висит  на нем
мешком,  так  и здесь, вероятно, висели на  теле штаны>.  В итоге  вывод:
<этот крестьянин отощал настолько,  что, если заглянуть в его штаны,  его
самого там трудно было бы найти>!
     Кроме того, естественно  рассмотреть наряду с приведенными еще  и такое
осмысление второго трудного места: <штаны колебались или же: развевались,
словно белье на ветру -  так, будто внутри совсем не было ног>.  Возможны
несколько более далеко идущие выводы: <его  тело так отощало именно из-за
того, что все время находилось  внутри одежды, а  не снаружи - на воле - где
ему  было  бы значительно  легче>; ?-<то  есть человек вынужден носить
одежду как некое бремя, тогда как его естественным состоянием было бы голое,
обнаженное, "природное" - как в райском саду: в одежде же он словно в стенах
тюрьмы и стремится бы во что бы то ни стало от нее избавиться>. Но тогда,
значит:  ?-<одежду можно  рассматривать  как  неотъемлемую принадлежность
тела - точно приросшую к нему кожу - человек никогда не снимает ее, или даже
носит ее на себе в наказание, как какие-то вериги>?
     Этот  пример  -  опять-таки  далеко  не  единичное,   а  некое  типовое
употребление сочетаний Платоновым. В  том же  "Котловане" имеется близкое по
смыслу выражение: "люди валились, как порожние штаны",  что происходит после
того,  как  "кулаков" уже сплавили  на  плоту по реке в Ледовитый океан, и в
колхозе творится безудержное ликование: беднота танцует до упаду, т.е. никак
не  может остановить свое топтание на месте (все происходит на  оргдворе под
музыку  марша, доносящегося из радиорупора), пока, наконец, безногий инвалид
Жачев не начинает хватать и укладывать  всех подряд на землю. Или  вот такой
пример:
     "Елисей [не соображал], что штаны спустились  с его  живота, хотя вчера
вполне  еще  держались.  [Он]  не имел аппетита  к питанию и потому худел  в
каждые истекшие сутки" (К).
     Не имел аппетита...  -  это перифраза более  простого в  данном  случае
<не хотел есть>.  К  тому  же  намеренно неграмотное аппетит к питанию
возможно соотносим с <неаппетитностью самого питания>, к которому и не
было,  видно,  никакого  влечения  у этого  мужика.  Но  здесь  же  и  некая
отстраненность медицинской констатации, что-то из  стиля госучреждений  и их
невнимания к благозвучию речи:  ?-<общественное питание> итп. Платонов
постоянно  сдваивает смыслы: ведь "худел в каждые истекшие сутки" это значит
одновременно и <худел на столько-то>,  и  <за каждые  сутки заметно
терял в  весе>, или в целом  <таял на глазах  окружающих>. В  итоге
напрашивается следующий вывод: всем платоновским  героям должно  быть стыдно
(противно,  противоестественно)  иметь   что-то  внутри  себя,  они  как  бы
намеренно отторгают пищу, словно поглощение ставится наравне с отталкивающим
приобретением чего-то в личную собственность, а для этого мужика еще и время
движется в  каком-то ускоренном  темпе, будто  он  проживает  жизнь  быстрее
остальных. Так, может быть, персонажам  Платонова действительно хочется быть
внутри пустыми  (как  замечено в статье Л. Карасева)?  Это и есть  для них -
освобождение от тягости "собственнической" души? Чего же  надо автору? Чтобы
у них не было ничего за душой?


     ...Это сделала наша равнинность... С. Есенин

     Как известно, Россия Платонова (а он родился и вырос, как было сказано,
в  пригороде  Воронежа Ямской  слободе, практически  в селе) -  это  большая
степная страна, где много  свободных,  или порожних,  как он любит говорить,
мест. Сами слова пустой / пустота и порожний, могут быть поняты сразу в двух
противоположных  смыслах. Грубо  говоря, с  одной стороны, порожнее - плохо,
т.е.  это  пустое пространство,  где ничего нет, ничего не растет, и которое
должно быть заполнено (иначе просто пропадает место), а пока человеку делать
в нем нечего -  отсюда извечные вытекающие тоска / скука / грусть / печаль /
уныние  итп. платоновских  героев.  Но  с  другой  стороны,  это  и  хорошо,
поскольку пустота несет в себе потенцию заполнения - в согласии со свободной
волей субъекта. В  этом Платонов, кажется, особенно остро передает  основное
противоречие российской жизни. По поводу Чевенгура один из героев говорит:
     "Город  порожний...  Тут прохожему  человеку покой;  только  здесь дома
стоят  без  надобности, солнце  горит без упора и человек живет безжалостно:
кто пришел, кто ушел, скупости на людей нету..." (Ч)
     Общее отношение к жизни определено этим замечательно точно: скупости на
людей  нет.  Читай:  <во  всем  Чевенгуре  (да  и  по  всей России?)  нет
бережливости, заботливого, уважительного отношения к человеку>.
     Здесь  скупость  -  что-то  вроде  обратной  литоты или,  так  сказать,
эвфемизма с обратным знаком, преувеличения - сдвига значения, призванного не
сделать выражение более приличным, литературно-приемлемым, как  это принято,
а, наоборот, намеренно огрубить то, что имеет вполне нейтральное  выражение.
Герой (вместе с автором) сетует на отсутствие осмысленности: по его  мнению,
все делается без всякой экономии, без пользы и не впрок.

     Итак,  с одной  стороны,  пустота,  незанятость,  вакуум  и дырчатость,
"дырявость" пространства, что переживается  героями болезненно и  может даже
представать чем-то  постыдным,  как  собственная  оголенность.  Мотив  такой
пустоты  не  раз использован  в платоновских текстах,  и пустота приобретает
разнообразные оттенки значения, начиная от самых  возвышенных, до прямо-таки
обсценных.   Вот   конечный  пункт   таких  переосмыслений:   простонародные
откровения паровозного  наставника,  из "Происхождения мастера",  слесаря  в
паровозном  депо,   берущегося  рассуждать  перед  своим  учеником,  Захаром
Павловичем,  о  любимом  детище  -  паровозах  -  с  помощью  доступных  ему
сравнений:
     "Паровоз никакой пылинки не любит: машина, брат, это барышня... Женщина
уж не годится - с лишним отверстием машина не пойдет... [...]
     ...Машина - нежное,  беззащитное, ломкое  существо, чтобы на ней ездить
исправно, нужно сначала жену бросить, все заботы из головы выкинуть... [...]
     Он тут с паровозом как с бабой обращается, как со шлюхой какой!"
     Эта  вульгарно-сексистская (на современный  просвещенный взгляд)  точка
зрения перекликается и  с иным  своим  отражением,  усиленным  особым жанром
ругани, - когда Прокофий укоряет Пиюсю за убийство лежачего буржуя:
     " - Коммунисты сзади не убивают, товарищ Пиюся!
     Пиюся от обиды сразу нашел свой ум:
     -  Коммунистам,  товарищ  Дванов,  нужен  коммунизм,  а  не  офицерское
геройство!... Вот и помалкивай, а то я тебя тоже на небо пошлю! Всякая б..дь
хочет красным знаменем заткнуться - тогда у ней, дескать, пустое место сразу
честью зарастет.... Я тебя пулей сквозь знамя найду!" (Ч).
     Но  с другой стороны, пустое (или открытое) пространство  -  это именно
то, что воодушевляет, позволяет забыться,  раствориться в нем, дает человеку
успокоение. Вот что переживают герои Платонова в минуты восторга, связанного
с быстрым перемещением в пространстве, когда у них прямо дух захватывает:
     "Конь  разбрасывал теплоту своих  сил  в  следах копыт и спешил  уйти в
открытое  пространство.  От  скорости Копенкин чувствовал,  как  всплывает к
горлу и уменьшается в весе его сердце.  Еще бы  немного быстрее,  и Копенкин
запел бы от своего облегченного счастья..." (Ч)
     А вот  Чепурный выбирается, наконец, из суеты жизни губернского города,
с его партсобраниями и вводимым нэпом, - на степной простор:
     "За городом Чепурный почувствовал себя спокойней  и умней.  Снова перед
ним открылось успокоительное пространство. Лесов, бугров и зданий чевенгурец
не любил, ему нравился ровный, покатый против неба живот земли,  вдыхающий в
себя ветер и жмущийся под тяжестью пешехода" (Ч).
     Или  следующие  "оптимистические" обобщения  из  разговора Чепурного  с
Прокофием:  последний  только  что доставил в  Чевенгур женщин,  по  которым
тосковали скучавшие жители коммунизма  -  прочие (нет ли  тут обыгрывания  в
пародийном ключе психоанализа?):
     " - Какие же это, Прош,  жены? - спрашивал и сомневался Чепурный. - Это
восьмимесячные ублюдки, в них вещества не хватает...
     - А  тебе-то что?  -  возразил Прокофий.  -  Пускай  им девятым месяцем
служит коммунизм. [...] А чего ж тебе надо:  все-таки тебе это женщины, люди
с пустотой, поместиться есть где" (Ч).
     Тот  же  мотив пустоты как  полезной для  человека (даже запасаемой для
будущего) обыгрывается  в том случае,  когда Захар Павлович выбирает  себе и
приемному  сыну Саше  накануне  революции  подходящую  партию,  чтобы  в нее
"записаться". Тут возникает намеренно двусмысленная  игра нового и исходного
смысла словосочетания:
     "Хоть  они  и  большевики  и  великомученики своей идеи, - напутствовал
Захар  Павлович, -  но  тебе надо глядеть  и  глядеть. Помни  - у  тебя отец
утонул,  мать неизвестно кто, миллионы  людей без души  живут -  тут великое
дело...  Большевик  должен  иметь  пустое  сердце,   чтобы  туда  все  могло
поместиться" (Ч).
     Тем  не  менее из пустого  пространства  человек  у Платонова почему-то
постоянно стремится  в тесноту, в скученность и  давку. (По-видимому, именно
из-за  ощущения  бесцельности  и  бессмысленности  собственного  движения  в
слишком просторном  для  него,  внешнем пространстве?) Именно в тесноте он и
получает  вожделенную возможность забыться, раствориться в  массе, растерять
себя, слиться с целым, начать  двигаться "в едином строю", "по течению", "со
всеми вместе".
     Прирученному в Чевенгуре Яковом Титычем  таракану, который целыми днями
смотрит  на  мир  через окно  комнаты,  весь  внешний  мир  кажется  слишком
просторным и  страшным,  и  таракан в  результате предпочитает  для  себя  -
"забвение в тесноте теплых вещей",  так и не выходя наружу.  Этот  таракан -
полноправный платоновский персонаж.
     Утешение и успокоение для человека возможно  через слияние своих (пусть
"неправильных, ложных,  корыстных")  чувств - с теми, которые объединяют его
со  всем человечеством  (а не  разъединяют, как то делает разум). Однако при
излишней   удаленности,   "раскинутости"   пространства   такое   успокоение
недостижимо, пространства вселяют беспокойство и таят опасности:
     "Бурьян   обложил  весь   Чевенгур  тесной   защитой   от  притаившихся
пространств, в которых Чепурный чувствовал залегшее бесчеловечие" (Ч).
     Если  лунный свет  (холодный,  безжизненный, но при этом заключающий  в
себе истину), по Платонову, только тоскует в пустоте ночного  воздуха, то от
солнечного света весь мир  становится тесен и тепл (Ч). Но почему именно над
родиной  Саша  Дванов видит  "безвыходное  небо, делающее весь мир  порожним
местом"?  - То есть, может быть, <как  бы  зазывающее к  себе, остающееся
именно без него неполным, требующее  его личного участия, не предоставляющее
иного  выхода>?  Ценность  собственной,  отдельной  от  других жизни  для
человека  теряется, когда  тот  ощущает вокруг  себя  присутствие  множества
других людей:  существование массы заведомо более  ценно, чем жизнь единицы,
отдельной личности:
     "Наконец Сарториус вышел из дома. Его обрадовало многолюдство на улицах
[...]. # Опять наступила весна; время все более удаляло жизнь Сарториуса. Он
часто моргал от ослепления светом и наталкивался на людей.  Ему было хорошо,
что их так много, что, следовательно,  ему существовать необязательно - есть
кому и без него сделать все необходимое и достойное" (СМ).
     Но  в целом все-таки  теснота  переживается Платоновым еще болезненнее,
чем пустота:
     "Лиза  и  Сарториус  вышли  вместе  на   улицу,  занятую  таким  тесным
движением, что казалось здесь же происходит размножение общества" (СМ).
     И пустота,  и  теснота (т.е., с одной  стороны,  излишняя разреженность
пространства  и  его  переполнение, нехватка  места,  с другой) могут  иметь
значение  'заполненного неправильно (пустующего  или  просто занятого чем-то
посторонним), не приспособленного  для жизни места'. Именно эти значения они
у  Платонова чаще всего и приобретают. Некоторые исследователи даже считают,
что теснота  (в  "Чевенгуре"  Платонова)  всегда  однозначно  выступает  как
признак смерти.



     "Воля  -  это  отсутствие  забот  о  завтрашнем  дне,  это беспечность,
блаженная погруженность  в  настоящее. Широкое пространство  всегда  владело
сердцем  русских. [...]  А  понятие  тоски, напротив,  соединено с  понятием
тесноты,  лишением человека  пространства.  [...]  Воля  -  это  бесконечные
пространства,  по которым можно идти, брести, плыть по течению больших рек и
на большие расстояния, дышать вольным воздухом открытых мест, широко вдыхать
грудью ветер,  чувствовать над головою небо,  иметь возможность  двигаться в
разные стороны - как вздумается".
     Д.С. Лихачев "Заметки о русском"

     Итак,  герои  Платонова   болезненно  ощущают  (но,   надо  сказать,  и
болезненно  склонны,  постоянно  стремятся  к воспроизведению,  переживая  и
мучаясь  от  этого,)  -  то тесноту  и  узость,  вытеснение  их  из  личного
пространства (задавленность, скученность,  давку, а также жару и  угар), то,
наоборот,  -   бесформенность,  неизмеримость,   бесконечность   окружающего
пространства, собственную растворенность и потерянность  в нем.  Может быть,
это просто некий инвариант преобладающих  у Платонова  эмоций? Иначе говоря,
они  одновременно демонстрируют на себе  и исключительную "русскость" своего
характера, и, как будто, отталкиваются, отторгают ее же.
     С  одной  стороны, для  платоновских  сюжетов характерен мотив  вечного
замыкания  на  одном  и том же,  болезненная  повторяемость  одних и  тех же
действий  и мыслей,  какой-то  порочный  круг, из которого,  кажется,  никак
невозможно  выбраться,  и  в  который  засасывает,  как   в  воронку.   (Это
проницательно  отмечали  еще и  такие "корифеи"  соцреалистической  критики,
публично  громившие в  свое  время Платонова, как Гурвич  и Ермилов. В  этом
можно  видеть,  если   угодно,  воспроизведение  сознания  как  "подпольного
человека"  Достоевского, так и измученных жизнью  "упаднических, буржуазных"
героев Гамсуна, Кафки итд.)
     С  другой  стороны, так же, как мотив сворачивания  психики  человека в
куколку  и  замыкания  на  себе, - для  Платонова характерен противоположный
мотив - выхода через все границы, прорывания всевозможных  установленных для
сознания преград, нарушения всех правил и законов. Эта  ставшая традиционным
общим   местом   в  русской  культуре   стихия  (стихия  игроков  Гоголя   и
Достоевского,  героев  Лескова,  объект  проницательного   анализа   Василия
Розанова, да  и  многих других), конечно,  столь же глубоко сидит и в героях
Платонова.
     Оба  означенных способа  "душевного ощущения"  (или,  в  целом, способа
жизни)  оказываются в чем-то тождественны:  в любом случае оба они  приносят
душе мучения и заставляют ее страдать (терзают,  будоражат, растравляют ее).
Может быть, прав Игорь Смирнов, обнаруживая в самом устройстве  русской души
повышенную   "мазохистичность"?  Но   и  противоположный  мотив,  отмеченный
вектором  целеустремленности, а  именно упорное, захватывающее и  увлекающее
душу  продвижение  в нужном  направлении,  некая  стрела  действия  (как это
названо  в  романе "Счастливая Москва")  -  тоже  необходимо присутствует  в
сознании платоновских героев, пусть хоть как недостижимый идеал.
     Находясь в первом  из  излюбленных для себя, затрудненных  состояний (в
состоянии  тесноты), герой  ощущает себя скованным,  зажатым со всех сторон,
иначе  говоря:  узником, а  все  свои  действия  строго  детерминированными,
предсказуемыми  извне,  никак  не зависящими  от  него самого.  Он постоянно
старается преодолеть это мучительное для себя положение, но, как правило, не
находя   выхода,   стремится   -   либо  уж  полностью  изолировать  себя  в
пространстве, порвав все связи с окружающим (как  это  делает  таракан), так
сказать, лечь  на дно (можно вспомнить и желание  матери Насти в "Котловане"
быть чуть ли не  заживо погребенной, остаться  забытой,  ненайденной,  и  ее
переживания по поводу того, что  она - буржуйка, т.е. дочь бывшего владельца
завода, а также присоединить сюда желание множества героев Платонова куда-то
непременно ускользнуть, "пройти по жизни незамеченными"),  либо же, с другой
стороны- стремление, напротив, растратить себя  до самого конца,  расхитить,
использовать себя, свое  тело и  свой  ум  на какое-то  общеполезное дело (в
реальности часто просто хоть на что-нибудь, чтобы только выкинуть из  памяти
или развеять память о себе самих, забыться, т.е. забыть свой ум).
     Конечно, уход  в себя  и замыкание бесконечных пространств мира в одной
единственной точке можно понимать и как своего  рода сбережение, консервацию
до  "лучших  времен"  своего  тела,  способностей  - от  отчаяния  перед  их
невостребованностью  (или  возможной  "порчей")  в  этом  жестоком,  излишне
материальном мире. Можно объяснить это, как  мне кажется, глубоко  сидящим в
русской культуре  манихейством  (в  варианте крайнего  нестяжательства).  Но
одновременно, как настаивает Платонов, в этом нельзя не  видеть  бесполезную
растрату сил, бессмысленное, да и просто преступное наше русское недействие,
необязательность, расхлябанность и расслабленность, уход от ответственности,
закапывание таланта в землю и просто лень.
     Находясь  на  другом  полюсе  этого  состояния,  так   сказать,  уже  в
раскрепощенном (т.е. вольном,  шальном, чудном, удалом  - проявляющем себя в
озорстве, увлеченности,  восторге,  но и  в разгуле), герои Платонова теряют
способность  рассчитывать  свои силы  и вообще теряют  контроль над собой, а
также  способность трезво  оценивать  что  бы  то ни  было, но при  этом они
по-настоящему живут,  т.е.  живут  горячими  чувствами, а не одним  холодным
сознанием! (Сознание,  по-платоновски,  только пере-жевывает то,  что  может
быть  пере-жито  по настоящему  только чувствами.) "А,  гори  все  огнем"  -
приблизительно  так  можно  выразить  установку  данного   состояния   души.
Множество  платоновских  слов и словечек  подтверждают  наличие  (и  крайнюю
существенность) именно этого  мотива  в  сознании его героев. Можно отметить
хотя бы следующие выражения: без разбору, беспорядочно, вразброд, вразнобой,
даром,  дурм,  еле-еле,  зря, кое-как, навалом, наобум, напропалую, наудачу,
нечаянно,  произвольно,  с  маху (вмах  /  махом),  само  собой (самосевом /
самоходом),  спрохвала). Таким образом, бесконечность русских равнин и полей
не должны вызывать какого-то однозначного чувства - например, удовлетворения
и покоя  или тоски и беспокойства, но становятся значимы именно на переходе,
только  как динамическая  характеристика  (например, после смуты,  сумятицы,
беспорядка, безобразия). - Это выражают строки Есенина:
     "[...] Словно тройка коней оголтелая
     Прокатилась во всю страну.
     Напылили кругом, накопытили.
     И пропали под дьявольский свист [...]
     Несказанное, синее, нежное...
     Тих мой край после бурь, после гроз,
     И душа моя - поле безбрежное -
     Дышит запахом меда и роз".

     Разные  формы  ограничения,  оформления и  "размежевания"  собственного
пространства  души с посторонним,  внешним,  чужим характеризуют  лишь самых
эгоистичных  и, так  сказать,  жизнеспособных  героев Платонова.  Таковы,  к
примеру,  Прокофий  Дванов,  горбун  Кондаев в  "Чевенгуре", инвалид Жачев в
"Котловане",  Умрищев и Федератовна в "Ювенильном море". С ними связан мотив
накопительства  - доводимый,  как  правило,  до болезненности  и  пародийной
обращенности (к Гоголю и Салтыкову-Щедрину), но при  этом могущий быть понят
и  в  прямо   положительном   смысле  -  как   необходимые  бережливость   и
"хозяйственность". Такие герои у Платонова пытаются  сохранить  добро только
для себя (тащат чужое, как  Прошка со  своей Клобздюшей). Но сам  этот тип -
лишь простейший случай  характера и,  так сказать, по сути,  мало интересный
для  писателя: такова сама  жизнь,  ее  можно  видеть  и без  "преломляющего
стекла"  художественного  произведения.  Либо  же  это  герои иного  типа  -
действующие,  исходя из какой-то  вселенской целесообразности  и  пытающиеся
сохранить, удержать, зафиксировать на своем месте все сущее, чтобы буквально
каждая вещь  (каждая травинка  или оброненный  волосок, брошенный лапоть или
давно высохший трупик паучка) - нашли бы себе  должное применение  и уцелели
бы полностью в этом мире. Ведь это тоже вариант накопительства, консервации,
но  уже положительного,  во  всяком  случае,  совершенно  альтруистического,
бескорыстного, "для  всех",  хотя,  в отличие  от предыдущего, уже  насквозь
утопического  (собиратель утильсырья Фуфаев,  ассенизатор человеческого тела
Самбикин и др.). Тут в  основании, конечно, развитие идей "Общего дела" Н.Ф.
Федорова,  то есть материального  воскрешения отцов. Таковое воскрешение (но
не  только  людей,  а  и  всякой  твари,  по  Платонову,  всего  мучающегося
вещества), может быть и было бы возможно, в том случае если совсем ни во что
не соваться, как  делает Умрищев или как бобыль из  предисловия к Чевенгуру,
ни  в  чем  не  участвовать,  не быть  замешанным, как Комягин в "Счастливой
Москве"... У Платонова множество  случаев пародийной разработки той же самой
идеи. Герои  этого второго типа,  как правило, слабые и их описание - это  и
некая самопародия, поскольку явно ощутим элемент сочувствия и сострадания.
     Но можно выделить еще и третий тип платоновских  героев - действительно
самоотверженные  подвижники,  живущие  в  яростном мире,  часто даже  просто
"бешеные",  или сумасшедшие", "расточители самих себя". Они преобразуют мир,
это люди будущего, труженики, добровольные  мученики,  способные взвалить на
себя  бремя  уничтожения   всего  прежнего  (как  в  корне  "неправильного")
устройства вселенной и пересоздать ее в соответствии  с идеалом,  это  люди,
всегда  "знающие,  как надо".  В  ранний период  своего  творчества Платонов
твердо  ориентировался   именно  на   них,  однако  позднее   (вскоре  после
революции), с  пересмотром  своих  позиций  и  отходом от  прежних  идеалов,
характерным для  него стало пристальное  внимание именно  к героям первого и
второго типа.  Отсюда, мне  кажется,  как следствие,  постоянные двоения его
сочувствующей авторской  точки зрения - между лиризмом описания  героев и их
пародированием.
     В героях  второго типа, то есть сомневающихся, слабых, ненавидящих себя
и  поэтому,  как правило, жаждущих смерти,  движущим мотивом  выступает, как
сказано, мотив изоляции и  замыкания в закрытом (заполненном только собой, и
уже поэтому безвыходном и скучном) пространстве. Так они пытаются отстоять и
сохранить самостоятельность, уйти  от растворения себя  и смешения  с чуждой
стихией  "всеобщего"  существования.  Но ведь это  именно  они  не  приемлют
насилия - ни над  собой, ни над чем-либо  вообще  в мире. Они чаще  всего  и
представлены  кропотливыми  собирателями  памяти  -  памяти  о  ветшающем  и
разрушающемся  на их  глазах платоновском мире,  собирателями  тех крупиц  и
свидетельств, по которым - то ли в день  Страшного  суда, то ли после  того,
как наука разгадает тайну вечной жизни - можно будет воздать всему сущему по
заслугам - и палому листу, и брошенному на дороге лаптю,  и одиноко живущему
в доме Якова Титыча таракану.
     В ранних же своих героях, неистово жаждущих борьбы и добивающихся цели,
утверждающих    себя    в    жизни,   главенствует    как    раз   обратный,
центростремительный  мотив  -  размыкание  замкнутых  пространств, обрывание
ненужных связей, устремленность наружу, выход из  себя, в космос.  Эти герои
приемлют насилие  -  и  над  природой,  и над всем  миром, и  над собой. Они
тоскуют, скучают и мучаются именно от узости  и темноты, от замкнутости мира
и  втиснутости  в тесную оболочку  собственного  тела. Они  болеют  и  живут
интересами только всего  человечества, им скучно оставаться  наедине с собой
(со своим ограниченным разумом и пятью чувствами): они сознают себя узниками
тела, их  угнетает  замкнутое  пространство  (как  вообще  любое повторение,
которое они болезненно  переживают  как  дурную бесконечность). Эти герои не
просто  исчезнут  в  позднем  творчестве  мастера,  но  претерпят  изменение
авторского отношения, прочно усвоив трагизм и безысходность героев "второго"
типа. Они по-прежнему будут жаждать вечного Эроса - соединения с другими, со
всем  человечеством (как Москва Честнова, физик  Семен Сарториус  или хирург
Самбикин  из "Счастливой Москвы"), но к их  жизненному энтузиазму  добавится
трагическое сознание невозможности и недостижимости идеала:
     "Сарториус с грустью посмотрел на него <на Божко, который только что
излагал идею несовершенства человеческой души>: как мы все похожи, один и
тот же гной течет в нашем теле" (СМ).


     
     Илл. 11. Фото Юрия Сюганова




     Платоновская  скупость-жадность. - От Ума - к Чувствам. - От Чувств - к
Уму.

     "О  скупости  как  о  любви  к  предметам, людям, как о  благороднейшем
чувстве, о скупце как о великом человеке"
     (А. Платонов. Записные книжки)
     "Чтобы  что-нибудь полюбить,  я  всегда  должен  сначала найти какой-то
темный путь для сердца, к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед" (А.
Платонов, 1922).

     Такие слова, как скупость и жадность, с одной стороны,  и ум и чувство,
с другой,  имеют в  произведениях Платонова повышенный удельный вес: частота
их встречаемости  больше средней (по языку в  целом) соответственно  в 2,4 и
3,2 раза для первой пары и в 2,6 и 3,6 для второй.
     В подсчет были включены все употребления слов скупо/ скупой/ скупиться/
скупость и жадно/ жадный/ жадность, а также - ум/ умный/ умен/  умно/ умник/
умница и чувство/  чувствовать  - по четырем наиболее объемным произведениям
(Ч,  К,   ЮМ   и   СМ),   которые  в  сумме   насчитывают  более  200  тысяч
словоупотреблений. Частота каждого из  этих слов  сравнивалась с его средним
употреблением  по  рубрике  "Художественная  проза"  в   "Частотном  словаре
русского языка" - под ред. Л.Н. Засориной (М. 1979).
     Исследовать таким образом ключевые для писателя слова  и темы - само по
себе  достаточно увлекательное, но, так сказать, все же слишком "одномерное"
занятие.  Иным параметром, на  котором возможно  проверить свою  интуицию (и
"поверить"  соответствующие,  стоящие за ней литературоведческие  спекуляции
холодом статистических  подсчетов),  является  степень  их  переосмысления и
"сдвига"  опять-таки  относительно языкового (общепринятого) употребления. В
то  время как для  писателя  типа Велимира Хлебникова  мир  творится уже  на
уровне слова - в  россыпях  неологизмов и  самобытных слов, для подавляющего
большинства  писателей  поэтической единицей  ("экспрессемой") надо  считать
более  сложное  единство,  принимающее  в разных случаях  и разную форму. На
примере  Платонова мы  имеем удобный  случай для того, чтобы фиксировать его
излюбленный  способ  поэтического  остранения  -  неологизмы-словосочетания.
Именно с их  помощью Платонов взламывает язык и разлагает его на нужные  ему
для работы "составляющие". (Если снова привлечь числовые подсчеты, то  более
20% всех употреблений слов скупость и жадность оказываются переосмысленными.
Для слов ум и чувство такой подсчет не производился, но сами их сдвиги будут
прослежены ниже.)

     Вообще-то Чувства - в принятой Платоновым картине мира (т.е. в картине,
как  бы  всерьез претендующей  на  то, чтобы быть  "официально признанной" в
большевистской  стране) - это всего лишь некий жалкий пережиток "буржуазного
прошлого", от которого и надо было бы давно отказаться человеку, но пока все
"никак  не  получается"  (этот  иронический голос постоянно звучит за кадром
платоновского  текста и переворачивает  реальный смысл цитат, на которых тот
построен).  Чувства  постыдны, лучше  бы их совсем и не  было, поскольку они
только мешают человеку: с ними  пока неясно, что делать - при долженствующем
вот-вот  наступить "коммунистическом  будущем". Ведь Чувства  - это то,  что
роднит человека  с  его  первобытными  предками.  Как  считается  со  времен
европейского   рационализма,  главное  в  человеке  -  Разум  (и  только  он
заставляет "звучать гордо" само его имя).
     Человек  у  Платонова  как  будто  обделен  обычным  набором  отчетливо
различимых  чувств,   основные  из  которых  это  -  горе,  грусть,  печаль,
сожаление,  уныние,  обида,  гнев,  ярость,  ревность,  зависть,  удивление,
надежда,  радость,  счастье,  веселье,  воодушевление.  Набор самих  единиц,
способных выражать чувства, как бы  пересмотрен, "отцензурирован" автором  -
из него оставлены чувства  только самые необходимые, без которых человеку уж
никак  не  обойтись.  В этом  Платонов  действует  так же  авторитарно,  как
законодатели   литературной   фантастики   и   антиутопий   -   свифтовского
"Гулливера",   уэллсовского  "Острова  доктора   Моро",  замятинского  "Мы",
булгаковского "Собачьего сердца" или оруэлловского "Animal farm".  Но все же
от  самих слов -  обозначений старого арсенала  чувств оказывается не так-то
просто избавиться.  Поэтому  слова,  в  основном, оставлены  те же, что и  в
обычном языке,  но обозначается ими  значительно сокращенный,  насильственно
урезанный  инвентарь чувств.  То,  что  герой  Платонова  в какой-то  момент
испытывает,  обозначается  не  метафорически,  как  вообще  чувства  принято
описывать в языке (печаль  - печет,  иссушает  душу,  от горя - душа  горит,
тоска  -  ее  сжимает,  гложет,  давит,  счастье  -  распирает  человека, от
увлечения  -  душа  уносится  вдаль, воспаряет  (ввысь)  или  же  человек  -
пребывает где-то  вне  себя,  на седьмом  небе  итп.). У  Платонова  Чувство
зачастую  может   быть  названо  просто  любым,  будто  взятым  наугад,  или
"подвернувшимся под  руку"  словом  из  общего  гнезда,  все единицы  внутри
которого выступают как условные  синонимы. (Следовало бы,  вообще говоря,  в
точности  выяснить  очертания  этих  диковинных  "чувственных"  гнезд.  Ведь
одновременно они  могли  бы  служить терминами  специфического платоновского
тезауруса  -  если  мы захотим  в дальнейшем  описать эти  гнезда  как некую
систему ключевых для автора смыслов.)



     Некими исходными,  родовыми  и  универсальными понятиями  платоновского
языка  Чувств,  на мой взгляд,  выступают скупость и жадность. Они описывают
как бы в  чистом  виде  саму внутреннюю суть человека  - область  его  воли,
желаний, страхов  и  страстей. При этом они могут совершенно  лишаться  того
оттенка порицания, которым сопровождаются в обычном языке. Автор поистине не
скупится наделять отсылками  к этим "базовым", с его точки  зрения, Чувствам
любые, в том числе и самые возвышенные помыслы своих героев. Кажется, ни для
кого из них ни `быть жадным', ни `проявлять скупость'  вовсе не зазорно: это
просто открытые, более откровенные, чем обычно, обозначения любых проявлений
человеческого сердца, так что повествователю никогда не  бывает стыдно в них
признаваться.  Этим как  бы  иллюстрируется  намеренно (и даже  с  избытком)
материалистический подход к самому предмету  -  в противоположность старому,
как  "буржуазному" и "дворянскому",  лицемерно пытавшемуся скрыть "истинные"
побуждения человека.
     Так,  после  починки  чевенгурцами  сообща  крыши  над  домом  болящего
человека, Якова Титыча -
     "все  прочие с  удовлетворением вздохнули, оттого  что теперь на  Якова
Титыча ничего не просочится и ему  можно спокойно болеть:  чевенгурцы  сразу
почувствовали  к  Якову  Титычу  скупое отношение, поскольку пришлось латать
целую крышу,  чтобы  он остался  цел.  # [...]  Сегодня они одушевили  Якова
Титыча,  и всем  полегчало, все мирно  заснули  от  скупого сочувствия Якову
Титычу, как от усталости".
     Хранимое в душах героев (т.е. всех прочих - именно  они призваны вместо
расстрелянных  буржуев  и изгнанных  полубуржуев  в пустой Чевенгур)  скупое
отношение  к  человеку,  т.е.  в  первом  приближении,  может  быть,  просто
"бережное отношение"  - способно  давать спокойствие, утешение и  радость  в
платоновском  мире,  потому  что тем  самым  как бы продлевается  целость  и
гарантируется сохранность дорогого объекта на свете. С одной стороны, "крыша
над  головой" Якова Титыча обережет его от простуды, но с другой стороны, он
сам  делается для всех "слишком дорогим"  (хотя бы из-за того, что на ремонт
его  жилища потрачены общие усилия), сознание чего наполняет  всех  приятной
усталостью.  А скупое сочувствие  очевидно  следует понимать  еще шире - как
сочувствие вообще всему, что проделано в целях  сохранения здоровья ближнего
или даже - в целях консервации любой полезной энергии в мире.
     Дефиниция   скупости,   по   Платонову,  здесь   изменена  относительно
общеязыковой: огрубляя, можно сказать,  что  в языке скупость это `нежелание
отдавать   то,   что  имеешь'   (а  жадность   может   быть   соответственно
противопоставлена  ей  как  `желание  иметь больше, чем  имеешь сейчас,  или
больше,  чем  имеет кто-то другой', в чем, кстати,  жадность соприкасается с
понятием  зависть).  У Платонова  же  скупость  это скорее  только  `желание
сохранить,  никак не повредив цельности (и  целостности) объекта обладания'.
Объект  скупого  отношения  наделяется  почти  такой  же ценностью, какая  в
обычном мире может быть только у субъекта, и даже порой превышает последнюю!
(Сам человек как бы теряет свои  границы - или распространяет их до размеров
космоса.)
     Система  из "сдерживаний и  противовесов" этики современного человека -
на мой  взгляд,  прямо противоположная платоновской - может быть описана как
мир  тщеславия - например, на текстах Ларошфуко. В отличие  и  от официально
признаваемой, допускаемой нашими нормами приличий, или просто законодательно
закрепленной,   эта   система,  по  сути,  система  анти-этики,  под  формой
остроумной  максимы-нравоучения  вскрывает  такие   (часто  бессознательные)
принципы человеческого  поведения, о которых принято обыкновенно умалчивать.
Но тем лучше они высвечивают нашу реальную этику и ее механизмы - так же как
ее же  высвечивает, со своей  стороны, нереальная этика платоновских героев,
полностью лишенных тщеславия.
     Таким    образом    определяемая    Платоновым   скупость    становится
парадоксальной и как бы  подрывает, отрицает самое себя.  Ее можно  было  бы
называть не "скупостью", а наоборот, чем-то вроде "великодушия", "щедрости",
"бессеребренничества".  Из   холодного  эгоистического   свойства   скупость
оборачивается вдруг теплом  заботы  и сострадательности к  другим. Идеология
коммунистической утопии этим как бы побеждает (конечно, на словах)  реальную
физиологию и психологию.
     Почти  то  же самое сочетание (с  реабилитацией понятия  `скупость') мы
встречаем в повести "Котлован": там главный герой Вощев думает об  упавшем с
дерева листе  со скупостью  сочувствия. (На заднем плане этой  сцены - снова
федоровский проект по "воскрешению отцов".) Вот этот отрывок целиком:
     "Вощев, истомившись размышлением, лег в  пыльные,  проезжие травы; было
жарко,  дул  дневной  ветер  и  где-то  кричали  петухи  на  деревне  -  все
предавалось  безответному  существованию,  один  Вощев  отделился  и молчал.
Умерший,  палый  лист  лежал рядом  с  головою Вощева,  его  принес ветер  с
дальнего дерева,  и теперь этому листу предстояло смирение  в  земле.  Вощев
подобрал отсохший  лист  и спрятал его  в  тайное отделение  мешка,  где  он
сберегал всякие предметы несчастья и безвестности. "Ты не имел смысла жизни,
-  со  скупостью сочувствия  полагал Вощев, - лежи здесь, я узнаю, за что ты
жил и погиб. Раз ты никому не нужен и валяешься среди всего  мира, то я тебя
буду хранить и помнить"."
     Как  понять   интересующее  нас  загадочное  сочетание  слов  "скупость
сочувствия"? То есть, по-видимому:
     а) <бережное, бережливое сочувствие>.
     Платоновскую скупость можно воспринимать  не только как `бережливость',
но и как `стыдливость, бедность внешнего проявления', то есть
     б) <сдерживаемое,  упрятанное  от  чужих глаз,  стыдливо  скрываемое
сочувствие>.
     У  Платонова есть  даже  и  такие  сочетания,  как скупость  счастья  и
скупость  надежды.   Вся  эта  серия  его  словообразовательных  неологизмов
построена,  очевидно, по образцу языкового  выражения скупые  мужские  слезы
(причем  как  правило  употребляющегося  с  единственным  числом,  что  есть
своеобразный диминутив  -  скупая  мужская  слеза  упала...  или:  скатилась
по...). Привычный отрицательный оценочный компонент "скупости" и здесь скрыт
под    положительным:    мужские    слезы   предстают    как    'сдержанные,
немногочисленные, почти незаметные'.
     Но  возможны  и иные  прочтения.  Вот  что  получается,  если  наложить
кванторы на некоторые части толкования выражения "скупость сочувствия":
     в) <скупо проявляемое сочувствие к участи именно этого данного листа
- как к вполне заурядному чужому горю, которому надо было бы, вообще говоря,
соболезновать более явно и действенно> или еще более развернуто:
     вв) <к  упавшему с дерева листу  следует относиться  с  естественным
сочувствием,  т.е. с сочувствием  как  к  павшему, но при этом  скупо,  т.е.
расчетливо и бережливо отмеряя  свое сочувствие, с тем чтобы  его хватило на
всех  страдающих в этом  мире.  Вообще  говоря,  обычным является  проявлять
сочувствие широко, более щедро, нерасчетливо, не задумываясь над тем, хватит
ли его на всех в нем нуждающихся, или нет> или, может быть, еще и так:
     ввв)  <желание  сохранить,  т.е.   скопить   (как   бы  приобретя  в
собственность  своей скупостью, но с тем чтобы уберечь от  гибели) - хотя бы
только для своей памяти, если невозможно сделать  это физически, материально
и в полном масштабе, для всех без исключения гибнущих предметов в этом мире,
- именно этот упавший лист как законченную индивидуальность>.
     Платоновская  мысль  доходит почти  до  пародирования той  - изначально
федоровской -  идеи,  от  которой отправляется  и  которой  вполне  искренне
сочувствует.
     Итак,   здесь  скупость,  как  мы  видели,  есть  сложный  комплекс  из
`бережливости   и   расчетливости',   'памятливости',  и   `сдержанности   и
стыдливости'.  Еще  один   пример,  с  более   однозначным   контекстом  для
"скупости":
     "...Чепурный,  скупо   заботясь  о  целости  и  сохранности  советского
Чевенгура, считал  полезным  и тот косвенный  факт,  что  город расположен в
ровной скудной степи, небо над Чевенгуром тоже похоже на степь - и нигде  не
заметно  красивых  природных  сил, отвлекающих  людей  от  коммунизма  и  от
уединенного интереса друг к другу" (Ч).
     То есть,  выражение "скупо заботясь" - это  очевидно снова <проявляя
бдительность и  расчетливость в своей заботе>. А  вот пример употребления
данного слова одновременно в двух смыслах, с двумя сдвигами значения:
     "По вечерам Вощев лежал с открытыми глазами и тосковал о будущем, когда
все станет общеизвестным и помещенным в скупое чувство счастья" (К).
     Здесь скупое это, во-первых, 'обеспеченное, рассчитанное заранее' (в) и
во-вторых, `сдерживаемое, стыдливо скрываемое от остальных' (б). Дело в том,
что на данный момент ни  для Вощева, ни для других  землекопов  на котловане
никакого счастья, конечно, еще быть не может, они только тешат себя надеждой
и  живут  мыслями  о  том,  что  их  деятельность,  во  всяком  случае,  его
приближает, сохраняет и запасает впрок, на  будущее. В этом смысле  чувство,
которое  испытывает  Вощев,  предаваясь  мыслям  об  "обеспеченном"  будущем
счастье,  и  названо  скупым,  т.е.  позволяющим   потратить   рассчитанное,
вычисленное, отмеренное для  всякого  по справедливости,  а  не  отпускаемое
сверх меры счастье, в том числе, и лично на себя.
     Сочетание  слов  скупость и  обеспеченное счастье с аналогичным смыслом
повторяется еще раз, когда колхозный активист с  благоговением рассматривает
"ручные подписи и печати" на директивах, присылаемых ему из района:
     "Даже  слезы показывались  на  глазах  активиста,  когда  он  любовался
четкостью ручных подписей  и  изображениями  земных шаров на штемпелях; ведь
весь земной шар, вся его мякоть скоро  достанется в четкие, железные руки  -
неужели  он останется без  влияния  на всемирное тело земли? И  со скупостью
обеспеченного счастья активист гладил свою истощенную нагрузками грудь" (К).
     С одной стороны,  этот активист  вроде бы  надеется и верит, что ему  в
будущем  тоже достанется  какой-нибудь  кусок мякоти:  понятно, что  счастье
представляется  ему в  какой-то мере `обеспеченным' при `рассчитанности` его
распределения   (в).  Скупость  этого   счастья  говорит   о  `сдержанности,
готовности, если надо, замедлить и  отложить на  потом момент его  вкушения'
(вв), которое присуще почти всем платоновским героям.
     Итак,  если  напомнить  только  выявленные  деформации  значения  слова
скупость у Платонова, получим:
     а) бережное отношение,
     б) сдержанность, стыдливость, неприметность,
     в)  расчетливость, соотнесение  ценности данного  объекта  с  ценностью
всего остального, находящегося в общей собственности,
     вв)  готовность  замедлить  и  отложить, если  надо,  на  потом  момент
наслаждения ею,
     ввв) забота прежде всего о  сохранности целостности  и индивидуальности
объекта - даже превышающая по значению ценность самого субъекта.
     Наиболее  парадоксальным из этого набора переосмыслений  представляется
последнее.

     Теперь обратимся к жадности. В  одном  месте "Чевенгура"  сказано,  что
Дванов работает лопатой "с усердием жадности". Собственно, он вместе с неким
Киреем роет  канаву для отвода воды из  ручья, чтобы в дальнейшем чевенгурцы
могли  выстроить на  этом  ручье  плотину: "Зато люди будут всегда  сыты," -
одобряет  Дванов сам  себя и  напарника. Все  выглядело бы вполне нормально,
если  бы говорилось, например: жадно пил /  жадно  ел /  с жадностью схватил
деньги итп. - Здесь же у действия `копать/ работать  лопатой'  возникает как
бы   некий  "наведенный"   смысл   -   `приобретая   в   результате   что-то
непосредственно для  себя'. При этом  жадности приписывается какое-то особое
специфическое усердие, характерное, по мнению автора, для всякого проявления
жадности, что  ли? Это  странно,  поскольку усердие в каком-то хорошем деле,
вполне принято  демонстрировать, ну, а жадность, наоборот,  полагается всеми
способами  скрывать.  Получается так, что платоновским героям предписывается
выставлять напоказ свою жадность.
     В  платоновском мире даже нежность вполне сочетается  с жадностью. Так,
чевенгурцы  не решаются  сами  выбрать  себе жен  из доставленных  Прокофием
женщин, стыдясь даже смотреть на них. Решено, что каждый должен перецеловать
всех  женщин  подряд,  чтобы  сами  собой таким образом выявились симпатии и
предпочтения, и вот что происходит:
     "Дванову  досталось  первым  целовать  всех  женщин:  при  поцелуях  он
открывал рот и  зажимал  губы  каждой женщины меж своими губами с  жадностью
нежности,  а левой рукой  он  слегка  обнимал очередную  женщину,  чтобы она
стояла  устойчиво  и не  отклонялась  от  него,  пока  Дванов не  перестанет
касаться ее" (Ч).
     Выделенное сочетание  употреблено очевидно  вместо  простого  <жадно
целовал> или несколько более сложных смыслов: <целовал  одновременно и
жадно,  и  с  нежностью>.  А  может  быть  даже  такого:  <с  какой-то
особенной, характерной именно для его нежности жадностью>.
     Похожее по парадоксальности сочетание и ниже:
     "Активист наклонился  к своим  бумагам,  прощупывая тщательными глазами
все  точные тезисы  и  задания;  он  с жадностью собственности, без памяти о
домашнем  счастье  строил   необходимое  будущее,  готовя  для  себя  в  нем
вечность..." (Ч)
     Нормально было бы услышать, например: <с жадностью до  чьей-то чужой
собственности>.  Может  быть,  это  и  хочет  сказать  Платонов? - Такому
прочтению  однако   противоречит  сопровождающий  контекст:  "без  памяти  о
домашнем счастье"!
     Платоновская жадность,  как и скупость, становится вполне положительным
свойством  человека (как  можно,  например,  исключительно  в  положительном
смысле "жадно стремиться  к  знаниям"; Платонов как будто распространяет это
частное  достижение языка сразу  на все  остальные контексты  жадности). Вот
пример совместного употребления интересующих нас слов скупость и жадность: У
безногого инвалида Жачева
     "скупо  отверзтые глаза наблюдали  посторонний  для них мир с жадностью
обездоленности, с тоской скопившейся страсти..." (К).
     Т.е.,  по-видимому,  <только  слегка (или  еле-еле)  открытые  глаза
смотрели на мир с какой-то особой жадностью, происходящей от обездоленности,
которая   обусловлена   физическими  недостатками  героя>.  Слово   скупо
сохраняет  лишь минимум своего языкового значения, который можно описать как
`малость  и  незначительность  проявления',  а  слово  жадность  может  быть
противопоставлено  ему  как  раз  как  `повышенный  интерес  к  впечатлениям
внешнего мира', которые вбирает в себя герой-инвалид через зрение.

     Вообще  говоря,  обе  эти  "элементарные эмоции"  человека,  скупость и
жадность, довольно тесно связаны. Сравним их значения по словарям:
     жадность - `1)  стремление удовлетворить чрезмерное, ненасытное желание
чего-л.;  2)  скупость,  корыстолюбие'  (МАС).  Стало   быть,  это  желание,
превышающее некую норму, может быть, просто большее, чем у других,
     скупой  -  '1) чрезмерно, до  жадности бережливый,  всячески избегающий
расходов, трат (о человеке);  2) перен. бедный чем-л., скудный; 3) умеренный
в чем-л., сдержанный в проявлении чего-л.' (МАС). Отметим  тут  нечто  вроде
неизбежного логического круга в определениях - при том что:
     бережливый - `1) экономный, расчетливый';
     выгода - `1) прибыль, доход, извлекаемый из чего-л.; 2) польза';
     корыстолюбие  -  'стремление  к  личной  выгоде,  к  наживе'; корысть -
`выгода, польза',
     нажить  - '1)  приобрести  постепенно,  скопить в  течение  какого-либо
времени // получить прибыль, барыш, доход итп.';
     обогатиться - `стать богатым, разбогатеть';
     расчетливый - `бережливый, экономный';
     экономный  - `1)  бережно  расходующий  что-л.,  соблюдающий  экономию,
перен.  скупой,  точно  рассчитанный; умеренный,  сдержанный;  2)  требующий
умеренных трат, способствующий экономии' (МАС).
     Т.е. по словарю получается, что жадность в целом это одно из проявлений
скупости,   а   скупость   -   просто   обратная,  "отрицательная"   сторона
бережливости.  Как было уже сказано, если извлечь из сравнения  этих  слов в
языке некий дифференциал, то  жадный  -  это `стремящийся  как можно  больше
иметь в своей собственности', а скупой - `не желающий отдавать и расходовать
то, что  у него  уже  имеется'.  Если же посмотреть  на  них иначе -  как на
условные  синонимы, то в значения обоих слов должны входить  по крайней мере
следующие  компоненты:  1) `желание  обладать  ресурсом'; 2)  `опасение  его
исчерпания со стороны других  людей с нежеланием их  доступа к  ресурсу', 3)
`возможность  не  считаться  при  этом с  мнением  других,  даже сознательно
подвергаясь за это  общественному осуждению -  т.е. ради ценности  обладания
объектом человек готов нарушить принятые нормы поведения и морали'.
     Платонов  как  будто  игнорирует  эти  предписания языка.  Платоновская
жадность  как будто  лишена  наиболее  важных и, собственно,  определяющих в
наших    читательских     глазах     это     понятие    -     эгоистических,
"социально-тщеславных",  компонентов  (2  и  особенно  3).  Вместо  обычного
оттенка осуждения жадность и скупость у него наделяются вполне положительным
смыслом. То есть  как  жадность,  так  и скупость  переосмыслены  и  из  них
оказывается выхолощена значительная часть языкового содержания.
     Если  опять   же  намеренно  их  противопоставить  друг  другу  (уже  в
платоновском  понимании),  то  жадность -  это  скорее  желание  приобрести,
захватив   (что-то)  в  собственность,  сделать   это  предметом   обладания
(презумпция  состоит  в  том,  что  данный  предмет  пока  не   находится  в
распоряжении  субъекта и всего общества).  В то  время  как  скупость -  это
нежелание тратить, расходовать имущество (собственность, труд, энергию итп.)
на   что-либо  (здесь   презумпция  в  том,  что   объект  уже  находится  в
собственности субъекта и/или общества). Для платоновских  героев  жадность и
скупость  предстают  в  качестве  оснований  для  коллективных  человеческих
эмоций:  первая из них  переосмысливается как  желание приобрести  нечто, не
лично для себя, а в общественную собственность, в то время  как вторая - как
нежелание выпускать также из общеполезной собственности ни один из предметов
уже имеющегося, наличного "всеобщего инвентаря".



     О специальном интересе  Платонова к  теме  `ум и чувства' уже писали. В
соответствии с представлениями вульгарных материалистов XVIII века,
     "душа  есть  только  пустой  термин, о  котором  мы  не  имеем никакого
представления и  которым  мы пользуемся только для того, чтобы обозначить ту
часть, которая в нас  мыслит, а мыслит в  нас именно мозг; и допускать кроме
мозга еще душу нет никакой необходимости"
     Это очень важное, как  бы установочное утверждение для Платонова.  Одна
из важнейших деформаций общепринятых  отношений в его мире выражается прежде
всего в  том, что обе эти душевные  способности  человека мыслятся намеренно
овеществленно,  принудительно материально, предстают перед  нами в осязаемых
образах, через самые простые и грубо-зримые вещи, например:
     1.  через   изменение  габаритов,  увеличение   размеров   и  причинное
"обусловливание" одного через другое:
     "Козлов от сытости почувствовал радость, и ум его увеличился" (К).
     Таким образом, Радость  можно представить  себе, как какое-то тепло или
тяжесть,  которые  расходятся,  буквально   разливаются  по  телу  вместе  с
сытостью,  а Ум - просто  как некое вместилище, буквально -  мешок (или даже
просто желудок,  помещающий в себя пищу); он может содержать  и Чувства, как
наполняющие и,  стало быть, растягивающие его предметы.  (Это можно  было бы
назвать следованием "раблезианской" традицией);
     2.  или  через  непосредственный переход Чувства  - в  Ум  (своего рода
диалектический скачок, пресловутый переход  количества в качество).  Вот, по
словам Чиклина:
     "У  кого  в  молодых летах  было  несчетное  чувство,  у того потом  ум
является" (К).
     Иначе говоря,  в молодые годы  Чувства как бы начинают  распирать собой
изнутри   вместилище  души,   а  затем   на  их  месте  (внутри   созданной,
"продавленной"  таким образом формы) и появляется  Ум. Так что выходит, Ум -
попросту  заместитель   пережитых  человеком  ранее  Чувств,   нечто   вроде
материализованной  (окаменевшей)  памяти  о  происшедших  в  жизни событиях,
откладывающийся  в  течение всей  жизни  опыт, некий  механический  остаток,
просто  "сгусток",  полученный  в  результате  первоначально  неосмысленных,
совершаемых  под влиянием  слепого Чувства, как  бы в забытьи,  действий. Во
всяком  случае, Ум  выглядит как откровенно вещественное, материальное тело,
способное одновременно служить вместилищем -  также исключительно плотских -
идей, просто обратно замененных, "для простоты дела", на свои денотаты.
     3. Ум может быть представлен и как рабочий механизм:
     "Здесь Вощев решил напрячь свою душу, не  жалеть тела на работу ума,  с
тем, чтобы вскоре вернуться к дому дорожного надзирателя..."(К)
     Тут для исправной  работы  этого  механизма,  Ума (как  и  всей  души),
необходимы  затраты  тела.  При  этом  тратится  само  "вещество"  человека,
наподобие того, как идут в печь  дрова или уголь в топку паровоза. Ср. точку
зрения такого предшественника вульгарного материализма, как Кабанис (1802):
     "Мозг переваривает в известном  смысле впечатления,...  он  органически
производит выделение мысли"(цит. по Челпанов, там же).
     4.  При этом устройство Ума как механизма, требующего постоянной заботы
и  управления для  поддержания  исправной  работы, довольно  примитивно; его
работа зависит прежде всего от сытости человеческого желудка:
     "  -  Погоди, -  ответил хриповатым,  махорочным  голосом  пригревшийся
пешеход. - Я бы сказал  тебе, да у меня ум без  хлеба не  обращается. Раньше
были люди, а теперь стали рты. Понял ты мое слово?
     У Дванова было среди карманного сора немного хлебной мякоти.
     - Поешь, - отдал он хлеб, - пусть твой  ум  обращается в живот, а я без
тебя узнаю, чего хочу" (Ч).
     Тут в  первом  употреблении  платоновского  словосочетания-неолологизма
явственно слышна следующая аллюзия:
     <как не вращаются зубцы или колесики у  двигателя без смазки или без
топлива>;
     во  втором  же  возникают сразу две ассоциации, накладывающиеся друг на
друга:
     а) <ум обращается как бы с просьбой к - животу>;
     б)  <ум  сам  пре-вращается, преобразуется,  "обращается"  в живот -
т.е.,  по  сути,  становится  бесполезным механизмом, нахлебником, требующим
исключительно питания>.
     5.  Понимание  любой мысли можно  представить себе, согласно Платонову,
через приобретение, или просто складывание какой-то информации - в Ум, как в
копилку:
     "Вот  Михаил глядит  все туда  и  соображает чего-то. Кулаков, дескать,
нету, а  красный  лозунг от этого  висит. Вижу, входит что-то в его ум и там
останавливается..." (К)
     Такой  Ум  предстает  как  какой-то  склад или кладовка, накопитель  (в
первую очередь, конечно, для  зрительной,  образной) информации.  Сравним  с
отрывком:
     " - Складывай в ум, - подтвердил Жеев. - В уме всегда остальцы лежат, а
что живое - то тратится, и того в ум не хватает" (Ч).
     6.  Иной раз сама работа Ума,  т.е. размышление, предстает как какой-то
физиологический и  вовсе  малоэстетичный процесс (особенно если  человек так
ничего и не может придумать). Вот, например,  у Кирея от прилива крови -  аж
закипает в ушах гной:
     "...Кирей подошел к Чепурному поближе и с тихой совестливостью сообщил:
     -  Товарищ Чепурный,  у  меня  от  ума  гной  из ушей  выходит,  а дума
никак..." (Ч).
     7. Значит, в Уме оказывается как  бы  просто  свалка  чего-то старого и
ненужного:  приобретенные  до  этого  знания  лежат  там  "мертвым  грузом".
Последняя   идея,   вообще  говоря,  подкрепляется  и  вдохновляется  такими
стереотипными выражениями языка, как: "(чья-то мысль/ идея) остановилась (на
чем-то)  / засела  (у  кого-то) в голове /  (кто-то)  вбил себе в  голову  /
(что-то) взбрело на ум / (какая-то мысль) сверлит мозги" итд.
     В  нормальном  состоянии мысли  не должны  стоять  на  месте:  с  одной
стороны, в ум должна поступать какая-то информация извне, от органов  чувств
и  от других  людей, а  с  другой стороны,  Ум должен сам  "выдавать" что-то
наружу  - человек  должен с кем-то  делиться своими мнениями или, по крайней
мере,  для себя как-то формулировать свои мысли, откладывая их в памяти, для
возможного дальнейшего использования.
     8. Емкость  Ума как  некоего  жесткого  вместилища  ограничена, поэтому
иметь в уме, или  держать в уме  что-то, по-платоновски, можно только вместо
чего-то другого, или  в  обмен  на что-нибудь, предварительно  освободив там
место  (что  можно  сравнить, вообще  говоря, с выкидыванием старых ненужных
вещей из кладовки):
     "Прежде,  во время  чувственной жизни и видимости  счастья,  Прушевский
посчитал  бы  надежность  грунта  менее  точно,  -  теперь же  ему  хотелось
беспрерывно заботиться о предметах и устройствах, чтобы иметь их в своем уме
и пустом  сердце  вместо дружбы  и привязанности  к людям. Занятие  техникой
покоя  будущего здания  обеспечивало  Прушевскому  равнодушие  ясной  мысли,
близкое к наслаждению..." (К).
     9.  Основное  в  работе Ума  как  подобного  примитивного  механизма  -
привычка, или простое рутинное исполнение каких-то ранее усвоенных действий:
     "Соседний старик хотя и  спал, но ум у него  работал от старости сквозь
сон" (Ч).
     То есть Ум продолжает работать как бы по привычке, машинально, отдельно
и независимо от самого человека.
     Иногда даже у  спящих (а то и  у пьяных) работа сознания продолжается -
сердце отрабатывает  чувства, а  ум - "всемирные  задачи" (они действуют как
чиновники некой внутренней канцелярии):
     "Сарториус  угостил  его   консервами  и  водкой.  Постепенно  они  оба
смирились от усталости и легли спать не раздетые, при горящем электричестве,
и  сердце и ум  продолжали заглушенно шевелиться в  них,  спеша отработать в
свой срок обыкновенные чувства и всемирные задачи" (СМ).
     А  во  фразе  из  "Ювенильного  моря":  "Инженер  говорил  что  попало,
пробрасывая сквозь  ум свою скопившуюся тоску." - очевидна также аналогия  с
выражением  <прикидывать  в   уме,  примеривать,  как  получится>.  По
Платонову, Чувства обычно только безвыходно кипят внутри человека, а проходя
через (пустое) пространство Ума, они - охлаждаются от своего потока и, кроме
того, становятся наблюдаемы как для  самого субъекта, так и для других людей
- их становится возможно описывать, рефлектируя над ними.
     10.  Связь  друг  с  другом  Чувств и  Ума  похожа на отношения объекта
наблюдения  и  наблюдающего,  т.е.,  с  одной  стороны, сам  человек, с  его
Чувствами и душой, а с другой - некий "молчаливый надзиратель", он же "евнух
души"  - живущий  где-то внутри  и постоянно следящий за первым. Но,  тем не
менее, и  Ум  тоже  можно (и должно) чувствовать  -  наверно как  правильную
заполненность некоего пространственного вместилища:
     "Почувствовав полный ум, хотя и не умея еще произнести или  выдвинуть в
действие его первоначальную силу, Вощев встал на ноги..." (К).
     Исходные  словосочетания  языка,  намеренно  измененные  Платоновым   и
послужившие  ему   материалом,   по-видимому,   следующие:   сила   ума>,
<произнести  речь>, <почувствовать в  себе  силы>, <выдвинуть
тезис / аргумент / предложение>, <ввести (что-то) в действие>.
     Вот вывод,  который будто следует  из этой  фразы: первоначально  можно
только  чувствовать  (но никак не осознать), что в  предназначенном  для Ума
месте что-то содержится, т.е. что в нем буквально шевелятся какие-то мысли -
наподобие попавшихся  в сети  рыб  (когда еще  нельзя  разобрать, какие  они
именно).
     11. Потому  и  становится возможным характерное  для Платонова  особого
рода  ощущение - "чувство ума"  и "чувство сознания", что  за работой Ума на
самом  деле  все время  нужно  приглядывать,  основываясь  на  чем-то  вроде
интуиции,  как  надо  присматривать,  например,  за  действиями   вороватого
приказчика. (Может быть, это  снова некое пародийное отталкивание, например,
от  такого  выражения,  как  чувство  революционной  совести,  парадоксально
соизмеряющего совесть  - чувством.)  С другой стороны, как  мы уже видели, и
наоборот: Умом человек постоянно следит за своими Чувствами. В идеале  же (в
коммунистической  рационалистической  утопии),  конечно,  именно  Ум  должен
руководить всеми чувственными "отправлениями":
     "Пашкин  нечаянно  заволновался  [после  угрозы  Жачева,  что  тот  его
побъет], но  напряжением  ума  успокоился -  он  никогда  не  желал  тратить
нервность своего тела (К).
     Так  значит Пашкин  (это  руководящий работник,  в  отличие  от рядовых
землекопов)  способен  владеть своими Чувствами: даже более  того,  он может
приказать себе (своим  чувствам) не волноваться.  Вот до  чего  сознательный
человек!
     Еще один характерный платоновский пример критики Чувств со стороны  Ума
-  когда герои  "Счастливой Москвы"  спорят  друг  с  другом из-за  женщины,
которую оба любят:
       "  - Зачем же ты  бросил ее хромую и одну? - спросил Сарториус.  - Ты
ведь любил ее.
     Самбикин чрезвычайно удивился:
     - Странно, если я буду любить одну женщину  в мире, когда их существует
миллиард, а среди них есть наверняка еще  большая прелесть. Это надо сначала
точно  выяснить,  здесь  явное  недоразумение человеческого сердца  - больше
ничего" (СМ).
     Тут  снова всплывают мысли некого равнодушного наблюдателя, или  евнуха
души (т.е. Сербинова в "Чевенгуре", Прушевского в "Котловане",  Сарториуса в
"Счастливой  Москве"  и  многих  других героев), постоянно сомневающегося  в
истинности (и оправданности)  своих Чувств и больше  склонного полагаться на
Разум. Все остальное, что нельзя оправдать Умом, предстает для него лишь как
недоразумение человеческого  сердца, сердечно-чувствительная заунывность или
же просто как пустяки.
     12. Слишком большой Ум  для человека  все же  обременителен,  невыносим
(почти  цитатный  повтор  мысли   Достоевского)   -  и  от  него  необходимо
избавиться, отрешиться во что бы то ни стало:
     " - Чиклин,  отчего я  всегда ум  чувствую  и  никак  его не забуду?  -
удивилась Настя" (К).
     Постоянно  чувствовать,  "переносить,   терпеть"   собственный  ум  для
человека  мучительно:  это мешает жить  (ср.  с  языковыми  выражениями,  от
которых Платонов, видимо, отталкивался: горькие  / неотступные /  безутешные
мысли, неумолимое сознание чего-то итп.).
     Самое непереносимое, что только может быть для человека. это внутреннее
оцепенение, полная  остановка  Ума. Вот Чиклин  роет  могилу для умершей  на
котловане девочки и на  минуту замирает, прислонившись  головой к обнаженной
глине:
     "В  этих действиях он хотел забыть сейчас свой ум, а ум  его неподвижно
думал, что Настя умерла" (К).
     Получить  успокоение  человек  может  только  лишь расставшись со своим
постоянным двойником - Рассудком:
     "Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы
уснуть и расстаться с собою.  Но для  сна нужен был покой ума,  доверчивость
его к жизни, прощение  прожитого  горя,  а  Вощев лежал  в сухом  напряжении
сознательности и  не  знал  -  полезен  ли  он  в  мире  или  все  без  него
благополучно обойдется" (К).
     Платонов использует  здесь  измененное  сочетание  вместо  имеющихся  в
языке:  <находился в  напряжении  /  напряжение мысли  /  попытка  что-то
уразуметь, осознать>, <действовать сознательно / отдавать себе отчет в
своих  поступках>,  <проявлять сознательность>,  т.е.  `действовать
(или  говорить)  в  соответствии  с  принятыми  установлениями  о  том,  что
правильно  и  справедливо'   (собственно,  это  советский  штамп),  а  также
<находиться  в  бессмысленном  напряжении  /  быть  в  беспамятстве  /  в
бессознательном  состоянии>.  Слово  сухой  имеет  коннотацию   `лишенный
чувства,  бесчувственный,  безжизненный',  а  здесь  употребляется  также  в
значении  `бесплодный' (напряжение  сознания героя  оказывается  до  сих пор
напрасным,   пустым).   Возможно,  для  Платонова   "напряженное   сознание"
соотносится  также  просто  с  электрическим  напряжением,  так  что  всякий
размышляющий человек  как  бы находится  и  "под напряжением".  (Кроме того,
понятно, что "сухому" разуму всегда противостоит "влажная" стихия чувства.)
     13.  Вообще  Сознание  у  Платонова  - это, как правило,  нечто  сухое,
холодное  и мертвое,  действующее  исключительно  механически,  как  бы само
собой, нисколько не завися от  - и не нуждаясь  в -  человеке, в отличие  от
Души,  главная  природа  и  все  проявления  которой  обязательно  горячи  и
"влажностны" (душа - для него всегда некая жидкость, огонь или газ).
     Думать постоянно  об  одном и  том  же мучительно трудно:  для легкости
переживания  жизни, так сказать, "объект приложения  души" должен  понемногу
меняться,  и мысль  должна  передвигаться по  нему или  перебегать от одного
предмета  к   другому:  мысли  не  должны  "стоять  на  месте",  не  следует
"переливать из пустого в  порожнее" или "толочь воду в ступе",  иначе грозит
"застой  в мыслях".  Человеку именно приятно  бывает расстаться с собой и со
своим сознанием (в забытьи, в опьянении, в бреду, во время обморока или сна,
даже в  смерти),  и  ему постоянно  хочется  утратить  контроль  над  собой,
"отдаться на волю волн / предаться сладостным мечтам" итп.
     Восприятие мысли у героев  Платонова происходит  как энергетическое или
даже  вещественное возмещение, в котором идеальное  снова представлено через
материальное. Время тягостно и непереносимо долго  именно в мысли, в Уме оно
тянется как вечность или же вообще стоит, в то время как Чувствах оно летит,
проносится мгновенно, переживается только как краткий сладостный миг:
     "...Чепурный  положил  голову на  руки и  стал не думать, чтобы  скорее
прошло ночное время. И время  прошло скоро, потому что время - это ум, а  не
чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме (Ч).
     14.  Безраздельно отдано Чувствам  бывает именно время сна, Ум же в это
время в  человеке спит или работает "параллельно" и совершенно независимо от
самого человека (ср. с пунктом 9 выше).  Бодрствование неизбежно  пробуждает
Сознание  и  как  бы выгоняет Ум на  работу,  принуждая  его что-то делать с
собой, находить употребление:
     "Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго
их  говорил.  Опершись головами на  руки, иные его  слушали, чтоб  наполнять
этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно  горевали, не слыша
слов и живя в своей личной тишине (К).
     При осмыслении  этого отрывка  с множеством  неправильностей необходимо
привлечение таких "правильных" словосочетаний, как <найти выход / пустить
свои силы на что-то / отвести душу  (в чем-л.)  / выпустить пар>, а также
<заполнить пустоту  /  залить (заглушить) тоску>,  т.е. главной  целью
лектора (Сафронова) было - избавить свой Ум от одолевающих его мыслей, а для
слушателей -  хоть  чем-нибудь наполнить  голову,  изжив  этим  ту  же самую
исходную тоску.  (Вообще, живя, человек только  мучается и терпит. Эта идея,
говоря условно,  буддистского мировоззрения пронизывает сознание всех героев
Платонова.)
     15.  Ум  неофита - это объект приложения  сознательных (воспитательных)
усилий общества:
     " - Вот сделай злак из такого лопуха! - сказал Сафронов про урода. - Мы
все  свое  тело выдавливаем для общего здания,  а  он дает лозунг, что  наше
состояние - чушь, и нигде нету момента чувства ума!" (К).
     Тут   для  осмысления,  кажется,   существенны   следующие   сочетания:
<выдавливать  /  выжимать   (из  кого-либо  все)   соки>,   <момент
приложения силы / момент истины>, <сделано без  ума  / (ни в чем  нет)
никакого  смысла>. То есть  человек  должен быть готов  всем пожертвовать
ради общего дела, даже  отдать свое тело и жизнь,  а Жачев  своим поведением
утверждает, что все бессмысленно, что даже Ум самих вождей социалистического
строительства  так и не  создает  никакого "момента силы" - по-видимому, для
того  чтобы  можно  было "стронуть" с  места старые человеческие  чувства  и
страсти  и  привести  их  к желаемому в  результате  состоянию,  чувственной
увлеченности и энтузиазму деятельности на благо всех.
     16. Тело у  героев Платонова - полигон действий разрушительных  Чувств.
Душа,  именно  низменная, животная  душа  человека (иную  герои-материалисты
Платонова как будто и не видят) проявляет себя как капризный ребенок - то ей
хочется одного,  то другого.  Это субъект часто  совершенно неразумной Воли,
основными проявлениями которой и являются Жадность и Скупость! При этом Ум в
человеке безволен. Ум - существо возвышенное,  бестелесное, но кроме этого и
бесчувственное, даже  безнравственное!  Поистине  это  только  бездеятельный
наблюдатель жизни, тень загробного  того  света, некое всезнающее существо с
противоположной, невидимой  стороны Луны. Тут  очевидно влияние на Платонова
Розанова с его отвержением новозаветного Христа  (в "Людях лунного  света" и
др. произведениях).

     Перехожу теперь к  собственно  постулатам  платоновской метафизики, или
его   ответным  антитезисам  -  художественным,   поэтическим  реакциям   на
прокламируемые  и, надо полагать,  исповедуемые им тезисы идеологии, которые
схематично представлены были выше.



     Ум -  это чисто механическое устройство, способное действовать каким-то
единственно  правильным,  раз  навсегда   установленным  образом,  наподобие
заведенных часов  (в  этом  взгляд  платоновского  повествователя  повторяют
взгляд  Ламетри; а часы - вообще весьма устойчивый для Платонова образ, но в
нем  же выражается  и  некий  постоянно  охватывающий  человека  ужас  -  от
напоминания  об уходящем словно на  твоих  глазах временем).  Функции  этого
механизма  работать,  пока  исправен, потом "уставать",  т.е.,  приходить  в
негодность и останавливаться (когда механизм  испорчен или кончился  завод),
"отдыхать",  а  затем,  после  отдыха  или  ремонта  снова работать.  И  так
бесконечно.
     Чувство же - это само средоточие  души в  человеке.  Основная "рабочая"
функция чувства, как уже сказано, - приносить мучения и страдания, но вместе
с тем это и  то,  что объединяет  одного  человека с другими, то, из чего  и
должен "произрасти" всякий  правильный Ум  в  человеке. Вот что говорится  о
приемном отце Дванова, служащем в паровозном депо:
     "Захар Павлович думал  без  ясной мысли,  без  сложности слов,  - одним
нагревом своих впечатлительных чувств, и этого  было достаточно для мучений"
(Ч).
     Всякая прочувствованная,  выстраданная  мысль рождается, проходя  через
муки Чувства: имеется в виду мучения за другого  человека (не за себя,  а за
объект, но также и  из-за бессмысленности всего человеческого существования)
через сопереживание ему, соучастие в чужой жизни.
     Противопоставление,  лежащее  в  основе  платоновского   мировоззрения,
которое в свою очередь,  как мне кажется, переворачивает  известные марксовы
противопоставления  (материя  / сознание, базис /  надстройка итп.), и прямо
оспаривает один из исходных постулатов Фрейда (что в сфере  бессознательного
безраздельно господствует "принцип удовольствия"), таков:
     В Уме  человека  - хоть он  и  считается высшим достижением человека  -
можно   обнаружить  из   Чувств  только  корысть,   стяжательство,  зависть,
тщеславие,  ревность, злорадство,  заинтересованность  в  выгодах  для  себя
одного, - то  есть  все чувства, от которых во  что  бы то  ни стало следует
отказаться с  помощью того  же Сознания,  как предписывает  "идеологическая"
установка (см. выше  пункт 11). И только в Чувствах следует  искать истинные
бескорыстие, откровенность, сочувствие ближним и  веру в необходимость добра
(Разумом же эти устремления души никак не доказуемы и не достижимы). Вот как
сказано о взрослеющем Саше Дванове:
     "О себе он только  думал, а постороннее чувствовал с впечатлительностью
личной жизни и не видел, чтобы у кого-нибудь это было иначе".
     Ум и Чувство противоборствующие друг другу стихии. Чувства - это стихия
бедствия и мучения, и когда они  замкнуты внутри человеческого существа, они
заставляют  Ум  страдать,  а Ум зовет решать задачи (в  частности, на пользу
всего  человечества).  Сознание  (свет   сознания)   вообще  освещает  собой
остальной  мир  только  постольку,  поскольку  этот  последний  может   быть
интересен какому-то из корыстных субъектов, борющихся в нем Чувств:
     "Сарториус умолк;  его ум напрягся в борьбе со своим узким, бедствующим
чувством,  беспрерывно  любящим  Москву Честнову,  и  лишь  в  слабом  свете
сознания стоял остальной разнообразный мир" (СМ).
     Ум это  автомат,  работающий без остановки и без отдыха, но и как-то  -
без особого толку (подобно машине на социалистическом производстве?):
     "На  обратном  пути  Вермо   погрузился  в  смутное   состояние  своего
безостановочного ума, который  он сам воображал себе в  виде низкой комнаты,
полной табачного дыма,  где  дрались оборвавшиеся от  борьбы  диалектические
сущности техники и природы" (ЮМ).
     То,  что может  быть познано  Умом,  всегда  ограничено  и  носит  лишь
вспомогательный,  частный  характер.  То,  что  дает  собой  познание  через
Чувства, в принципе бесконечно и всеобъемлюще:
     "Инженер Прушевский  уже  с двадцати пяти  лет  почувствовал  стеснение
своего  сознания  и  конец  дальнейшему  понятию жизни,  будто  темная стена
предстала в упор перед его ощущающим умом" (К).
     За  неправильными  платоновскими  сочетаниями  в   нашем  сознании  при
осмыслении  этой  фразы  всплывают  присутствующие  как  бы на заднем  плане
следующие словосочетания:
     <почувствовал  (от  чего-то)  стеснение /  теснит (стеснило)  грудь,
`стало нехорошо  на душе'>; <стеснять движения / наступило  помрачение
сознания>; <ощутил предел в продвижении к чему-то, уткнулся / уперся в
стену / пришел к невозможности понять что-либо до конца>.
     Ум предстает как некий механизм, движущийся вперед наугад и находящийся
в  постоянной  зависимости,  как  бы  идущий  на  поводу  у  своих ощущений.
Платоновский герой убеждается в ограниченности того, что может понять (того,
что может так или иначе войти в  его сознание), и от этого  чувствует узость
познаваемого Умом, его стеснение.
     Это  место  у  Платонова,  мне  кажется,  вполне уместно  соотнести  со
следующим  рассуждением  Б.   Паскаля,  где  он  проводит   различие   между
"геометрическим умом", с одной  стороны,  и "чувством тонкостей",  с другой,
т.е. интуитивными способностями человека:
     "Разум  действует  медленно, принимая во  внимание  столько  принципов,
которые всегда должны быть налицо, что он поминутно устает и разбегается, не
имея  возможности  одновременно  удержать их.  Чувство действует  иначе: оно
действует в одну секунду и всегда готово действовать".
     Приведенный  платоновский вывод подтверждается тем, что несколько ранее
в тексте "Котлована" сказано о Прушевском:
     "Весь  мир он  представлял мертвым телом - он судил его по тем  частям,
какие  уже  были  им  обращены   в  сооружения:  мир  всюду  поддавался  его
внимательному  и воображающему  уму,  ограниченному лишь сознанием  косности
природы; материал всегда сдавался точности и  терпению, значит, он был мертв
и пустынен".
     Ум,  остающийся  ограниченным,  или  <ограниченный  ум>  -   это,
по-видимому,  неглубокий,  недалекий или  уже  притупившийся  от  постоянной
"включенности"  в  работу. Хотя  и считается,  что потенциально  Ум человека
может продвигаться в познании в  любом направлении без ограничений, в данном
случае  он   оказывается  ограничен,  по   крайней   мере,   тем   усвоенным
представлением,  что  вся  природа  -  только  его объект,  неживое,  косное
вещество  (богатства которого человек должен к тому же "взять у  нее" силой.
Здесь косность  природы - ее  неподатливость). А может  быть  иначе: человек
подходит  тут к пониманию того, что сама природа устроена  косно,  по вполне
однозначным,  уже известным  и исследованным им, человеком, законам, то есть
никакой "свободы"  ни  в  ней, ни  в них просто не может  быть.  (Эта  мысль
возобладает  в  поздних произведениях  Платонова  - пьесах  "Шарманка",  "14
красных  избушек", "Ноев  ковчег"  и  других.) Вот  продолжение  предыдущего
отрывка (привожу их в  разбивку,  потому что здесь,  мне кажется, скрывается
некий итог в цепи  авторских размышлений,  которые  заслуживают того,  чтобы
разобрать их отдельно):
     "И  с  тех пор он  [Прушевский]  мучился,  шевелясь  у своей  стены,  и
успокаивался,  что,  в  сущности,  самое  серединное,  истинное   устройство
вещества, из  которого скомбинирован  мир  и  люди,  им  постигнуто,  -  вся
насущная наука расположена еще до  стены его сознания, а за стеною находится
лишь скучное место, куда можно и не стремиться".
     Эта  стена,  быть  может,  по  представлениям Платонова, и  заслоняет в
сознании его героя самое истинное, исходное устройство мира! То есть знания,
полученные одним Умом,  загораживают от человека  то,  что подвластно  иному
знанию, впечатлительным чувствам. Закономерно поэтому, что единственное, что
удерживает героя от самоубийства, это следующие мысли-чувства:
     "...Казалось,  что  все  чувства  его,  все  влечения  и  давняя  тоска
встретились   в  рассудке  и   сознали  самих  себя   до   самого  источника
происхождения,  до  смертельного  уничтожения наивности всякой  надежды.  Но
происхождение  чувств  оставалось  волнующим  местом  жизни;  умерев,  можно
навсегда утратить этот единственно счастливый, истинный район существования,
не войдя в него" (К).
     Итак, только Чувства  представляют  истинную жизнь. Дальнейшее развитие
та  же мысль в "Котловане",  мне кажется,  получает  в размышлениях  Вощева,
скорбящего над телом умершей девочки  Насти (здесь звучит постоянный глубоко
"экзистенциально" пессимистический мотив Платонова):
     "Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном
вожделении тщетного ума, лишь бы  девочка была целой, готовой на жизнь, хотя
бы и замучилась с теченьем времени" (К).
     Иначе  говоря,  Ум,  по  Платонову,  только  обольщает человека  некими
тщетными  вожделениями (например,  идеей  господства  над  природой), но его
ограниченность,  тем  не  менее,  очевидна. По-настоящему  увлекать человека
жизнью  могут  только  Чувства.  Та  же  идея  прорабатывается автором  и  в
"Чевенгуре". Так,  по поводу того, что заклепки  на  новом  паровозе - ни  к
черту  не  годятся, приемный  отец Саши  Дванова, Захар Павлович, сетует (он
всегда рассуждает при помощи таких неказистых, витиеватых выражений):
     " - Никто ничего серьезного не знает - живое против ума прет...
     Саша не понимал разницы между умом  и телом и молчал.  По словам Захара
Павловича  выходило,  что ум  -  это слабосудная  сила, а машины  изобретены
сердечной догадкой человека, - отдельно от ума" (Ч).
     Снова Чувство  оказывается  творческим началом в человеке, а Ум - чисто
вспомогательным,  рабочим  механизмом. Становится  неожиданно  понятной и та
парадоксальность постоянного противопоставления пустоты  -  как свободного и
полностью  расчищенного под  любое  будущее строительство пространства в Уме
(самого по себе бездушного, невозможного для жизни,  дыхания) в отличие от -
тесного  и даже  порой  непереносимого  для  человека  (сжимающего,  излишне
загроможденного, и потому душного) пространства Чувств.
     "Занятие  техникой  покоя  будущего  здания   обеспечивало  Прушевскому
равнодушие  ясной мысли,  близкое  к  наслаждению,  -  и  детали  сооружения
возбуждали  интерес,  лучший и более  прочный, чем товарищеское  волнение  с
единомышленниками.  Вечное вещество,  не  нуждавшееся ни  в  движении, ни  в
жизни, ни в исчезновении, заменяло Прушевскому что-то забытое и необходимое,
как существо утраченной подруги" (К).
     Все  же  единственный  выход  из  "безвоздушного"  пространства  Ума  -
обращение к ближнему, к его Чувствам:
     "Забвение охватило  Вермо, когда скрылось из глаз все видимое и жилое и
наступила  одна  туманная грусть лунного света, отвлекающая  ум  человека  в
прохладу мирной бесконечности, точно не существовало подножной нищеты земли.
Не  умея  жить  без  чувства  и без мысли,  ежеминутно  волнуясь  различными
перспективами  или томясь  неопределенной  страстью,  Николай Вермо  обратил
внимание на Босталоеву..." (ЮМ).
     Чувства,  конечно,  могут  -  как   тучи  закрывают  небо  -  полностью
блокировать Ум, и тогда человек погибает для общества:
     "Сарториус чувствовал,  как  в тело его вошли  грусть  и   равнодушие к
интересу жизни, - смутные и мучительные силы поднялись внутри него и затмили
весь ум, всякое здравое действие  к дальнейшей цели.  Но Сарториус  согласен
был  утомить в  объятиях  Москвы  все нежное,  странное и  человеческое, что
появилось в нем, лишь бы не ощущать себя так трудно, и вновь отдаться ясному
движению мысли, ежедневному, долгому труду в рядах своих товарищей" (СМ).
     А  вот героиня "Счастливой Москвы"  девушка по  имени  Москва, во время
праздничного ужина
     "  забылась  и ела и пила, как хищница. Она  говорила  разную глупость,
разыгрывала Сарториуса и чувствовала стыд, пробирающийся к  ней  в сердце из
ее лгущего, пошлого ума, грустно сознающего свое постыдное пространство".
     То  есть Ум придумывает обманы, пошлости и даже лжет сам себе, а сердце
чувствует за это стыд и страдает. Здесь Ум -  еще и как будто пустая комната
(постыдно большая, незаполненная?), а Чувства  - перенаселенная коммунальная
квартира, где в  спертом  воздухе  трудно  дышать  и  надо следить, чтобы не
отдавить  кому-нибудь  ногу...  В сознании  просто  течет бесконечный  поток
образов. Все они взяты извне, из природы, и суть просто ее отражения. Но они
же  и гонят сердце человека вперед, вызывают те или иные Чувства, заставляют
человека предпочитать одно и ненавидеть другое, иначе говоря, дают ему,  чем
жить.
     "Сарториус взял Честнову за руку; природа, - все, что потоком мысли шло
в уме, что гнало  сердце вперед и открывалось перед взором, всегда незнакомо
и  первоначально - заросшей  травою,  единственными  днями  жизни,  обширным
небом, близкими лицами людей, - теперь эта природа сомкнулась для Сарториуса
в одно тело и кончилась на границе ее платья, на конце ее босых ног" (СМ).
     Подобную  же увлеченность - и во-влечение Мысли в оборот реальной жизни
- при  посредстве  Чувства  переживал  на  себе,  на  мой  взгляд,  и  Павел
Флоренский. Платоновское  трепетное  отношение к миру (только с виду и  "как
бы") неживых вещей очень сходно с тем мистическим персонализмом Флоренского,
который виден уже в его  воспоминаниях  детства.  Вот, например, какие факты
пробуждали интерес мальчика к науке:
     "Закон   постоянства,   определенность  явления  меня  не  радовали,  а
подавляли. Когда  мне  сообщалось  о  новых  явлениях, мне  до  тех  пор  не
известных, -  я был  вне  себя, волновался и возбуждался, особенно  если при
этом оказывалось,  что отец,  или  хотя бы кто-нибудь из знакомых его, видел
сам это  явление. Напротив, когда  приходилось слышать о найденном законе, о
"всегда так", меня  охватывало смутное,  но глубокое разочарование, какая-то
словно досада, холод, недовольство: я чувствовал себя обхищенным, лишившимся
чего-то радостного,  почти обиженным.  Закон  накладывался  на  мой  ум, как
стальное ярмо, как гнет и оковы.  И  я с жадностью спрашивал об исключениях.
Исключения из законов, разрывы закономерности были моим умственным стимулом.
Если наука борется  с  явлениями, покоряя их  закону, то  я втайне боролся с
законами, бунтуя против них действительные  явления. Законность была  врагом
моим;  узнав  о  каком-либо  законе природы, я  только тогда успокаивался от
мучительной  тревоги ума,  чувства  стесненности и тоскливой  подавленности,
когда  отыскивалось и  исключение  из  этого закона.  [...] #  Положительным
содержанием ума  моего,  твердою  точкою  опоры  -  всегда  были исключения,
необъясненное, непокорное,  строптивая против  науки  природа;  а  законы  -
напротив, тем  мнимо-минуемым,  что  подлежит  рано  или поздно  разложению.
Обычно верят в законы и считают  временным под них не подведенное; для  меня
же подлинным было  не подведенное под  законы, а  законы я оценивал как пока
еще, по  недостатку твердого  знания, держащиеся.  И  явление меня влекло  и
интересовало, пока сознавал  его необъясненным, исключением, а не нормальным
и объяснимым из закона".
     "Вещь  как  таковая,  уже всецело  выразившаяся, мало трогала меня, раз
только  я не чувствовал, что в ней нераскрытого гораздо больше, чем ставшего
явным: меня волновало лишь тайное"(там же, с.90).
     И  еще  отрывок  из письма  жене из  лагеря, написанного  незадолго  до
смерти, в 1937:
     "...Все научные идеи, те, которые я ценю,  возникали во мне из  чувства
тайны. То, что не внушает этого чувства, не попадает и в поле размышления, а
что внушает  -  живет  в мысли и рано  или  поздно становится  темою научной
разработки".

     Итак,    поэтический   мир    Платонова    населяют   сложным   образом
взаимосвязанные образы-идеи, в частности, Скупость и Жадность  (под которыми
на самом деле скрываются Великодушие и Щедрость, как мы видели),  а также Ум
и Чувство.  Оставаясь  в подтексте,  они диалогичны и  могут быть поставлены
друг против друга, а  кроме  того  находятся  в противоречии с  теми идеями,
которые читателю известны, - цитируют, пародируют, передразнивают или как-то
- с той или иной степенью  искренности -  заручаются  чужим мнением, пытаясь
разделить или  оспорить его, "примерив  его на  себя", драматически разыграв
перед читателем.  Самое интересное,  на мой  взгляд, в том,  что эти  образы
свободно противоречат не  только "чужому слову"  и  внешнему контексту, но и
друг   другу!   -  Система  образов-идей  Платонова  намеренно  строится  на
соположении  друг  с другом противоположностей,  на  рядоположении  тезиса и
антитезиса (а также всех существенных аргументов в пользу как первого, так и
последнего) и на прямом их "соревновательном" сосуществовании, без авторских
предпочтений, -  как бы на совместном их учете  и взаимном подкреплении друг
друга.  Автор настаивает на их обязательном  участии в самом "строении"  или
"составе"  Души человека.  На  мой  взгляд,  это  говорит  не  о  внутренней
противоречивости,  как можно  было бы  считать, а, наоборот, о проникновении
писателя в самые глубины человеческой психики, о попытке  разложения всякого
предмета на  "окончательные" атомы  смысла,  дальше  которых  никакой  -  ни
научный, ни поэтический  -  анализ пойти  не  может,  оставляя место  только
"практике", или свободно творящей реальность - воле человека.


     
     Илл. 12. Неизвестный мастер из Альциры. Аллегория страстей. Фрагмент




     Сравнение картины  души по Платонову с русской общеязыковой "картиной".
-Душа  как воздух  и дыхание. - Как сердце и кровь. - Пустое пространство. -
Излишняя теплота. - Прилежание души. - Душа как страдалец или узник  тела. -
Объект  применения  души.  -  Как  самое  неприглядное  в  человеке.  -  Как
невозможное и несбыточное. -  Симфония сознания. - Нечто наделенное смыслом.
- Желание рассеять себя и растворить. - Двойник  человека. - Массовая душа и
срастание  душ.  -  Как  разъединяющее  начало. -  Неприличное  животное.  -
Объединяющее всех вещество. - Проект перерождения  душ. - Любовь и  душа.  -
Оправдание души. - Техника утраты души. - Готовность перемучиться за всех. -
Отсутствие в утопии конца.

     "Русский дух был окутан плотным покровом национальной материи, он тонул
в  теплой и влажной плоти. Русская душевность, столь хорошо всем  известная,
связана с этой  теплотой и влажностью; в ней много еще плоти  и недостаточно
духа".
     (Н. Бердяев. "Душа России", 1918).

     "Душа  это  воображение  другой  жизни,  другого  существа.  Душа  наша
рождается лишь тогда, когда она истекает из нас".
     (А. Платонов. Из набросков к "роману о Стратилате").

     Со  словом душа в  разных произведениях писателя можно встретить  такие
заставляющие спотыкаться на них выражения, как:
     выгонять душу  ("Память");  расхищать душу  ("Крюйс");  душевный надел;
занимать   нуждой   душу;   расходовать    постоянно   скапливающуюся   душу
("Государственный житель"); потратить  на  человечество  всю свою  душу  (из
рукописи "Джан");  надстройка души ("Шарманка"); отдавать душу взаймы,  душа
сопрела ("От  хорошего сердца"); дать слезу в душу, осуществление души, душа
занудилась  ("Бучило");  душа утекает, контузить в душу; срастаться душой  с
делом  ("В  далеком  колхозе");  душа проваливается  ("Чульдик  и  Епишка");
сгорела  душа ("В прекрасном и  яростном  мире");  [душа] -  дешевая  ветошь
("Душевная  ночь"); душа [слишком] просторной емкости;  душа обращена вперед
("Бессмертие"); душевная чужбина; составить  масштабную карту души; заросшая
жизнью душа ("Сокровенный человек");  пока  не  опростоволосилась  вся  душа
("Демьян  Фомич");  душа  разрастается, теснота души, душа  велика,  бояться
своей души,  спускать свою душу,  излучить [в женщину] душевную силу, изойти
душой, истребить душу, [дать] истощиться  душе,  сторожить душу, жить в одну
душу,  на  душе поблажеет  ("Рассказ о многих интересных  вещах");  душевный
смысл;  сухая душа; томящая душа; напрячь душу; почувствовать [в себе] душу;
предчувствовать  устройство  души;  давать  добавочным   продуктом  душу   в
человека;  отмежеваться  от своей  души;  превозмогать  свою  тщетную  душу;
истомить себя до потери души  ("Котлован"); выветрить  из себя всю надоевшую
старую душу и взять другой воздух ("Ювенильное море"); голые, неимущие души;
душевное имущество; затраты  души; убыток  души;  сытость  души; душа  течет
[через  горло];  [душа]  -  сердечно-чувствительная  заунывность;  расточать
суетой   душу;  расходовать   скапливающуюся  душу;   [Яков   Титыч   ведет]
собеседования со своей душой ("Чевенгур"); разрушить душу; с уснувшей душой;
совестливый вопль в душе; питаться в темноте квартир секретами своих скрытых
душ; вникнуть  во  все посторонние  души; отводить  душу  людям; озаботиться
переделкой внутренней души ("Счастливая Москва"); жизнь [Сарториуса] состоит
в череде душевных погребений (из набросков к роману "Счастливая Москва").
     Это   не  значит,   конечно,   что   смысл   платоновских  произведений
исчерпывается только его экспериментами  над языком. Но за  отступлениями от
языковой нормы у  него, как правило, стоят определенные мыслительные ходы, с
помощью  которых  (и,  собственно,  через  которые)  выражается  чрезвычайно
своеобразный мир  писателя. Ниже я попытаюсь реконструировать фрагмент этого
мира, связанный с концептом души.



     Если  сравнивать  собственно   платоновское  представление   души  -  с
общеязыковым (характерным для сознания говорящих на русском языке), то можно
сделать следующие наблюдения. Платонов  почти  не  использует  сложившиеся в
языке стандартные  метафоры  "действий"  души  и происходящих с ней при этом
(метонимических) процессов,  а как правило, всякий раз отталкивается от этих
уже  привычных  действий, деформирует их и  заставляет остановиться  на  них
читательское  внимание,  принуждает  нас  так  или иначе поломать  над  ними
голову. При этом душа как бы умышленно "приземляется", делается такой, чтобы
ее  можно  было  "потрогать руками",  или даже  -  подобно неверующему Фоме,
"вложить [в нее] персты".
     Известно,  что  в русском языке душа  внешне уподоблена множеству самых
разнообразных  предметов.  Прежде   всего,   образу  некого   помещения  или
"вместилища": это как бы дом,  комната, склад вещей  или  мешок; кроме того,
это еще некое "тягловое средство": телега, или плечи человека, или даже весы
(здесь  задействован  оказывается и мотив греховности человека, его совести,
несущей на себе некий груз). Помимо названного это и сосуд (котел,  колодец,
ведро) или ручей; птица  (с крыльями), всегда  готовая к  полету;  затем еще
сложный  ландшафт (типа города с улицами), сам путь, или тропинка, идущая по
нему;  а  также натянутые (и могущие в  любой момент зазвучать или  лопнуть)
струны. Если же двигаться еще далее: это растущее деревце, побег (или  некий
стержень, каркас внутри  человека); открытые кровоточащие  раны на его теле,
любое прикосновение  к  которым  доставляет  человеку  страдания  (оголенные
нервы);   завеса,   или   полотно,   отгораживающее   внутреннее   потаенное
пространство; а  также  зеркало,  в  котором отражается все  происходящее  с
человеком в жизни; некий невидимый  человек, живущий внутри нашего тела (как
бы наш двойник); воздух, входящий в человека с дыханием  и выходящий из него
(то же,  что дух), и конечно - нечто невещественное; целая атмосфера, как бы
само  небо  над  головой  человека,  весь  небосвод,  только  обращенный  во
внутреннее пространство,  со  своей собственной там  "погодой";  кроме того,
подвижная,  реагирующая   на  внешние  и  на  внутренние  изменения  стихия,
например, горящий костер; нечто вроде вкуса к пище (или к вину); и, наконец,
некий залог в отношениях с высшими силами (с Богом).
     Из всего арсенала собственно языковых образных средств уподобления души
(языковых  метафор) Платонов  выбирает  и  наиболее активно  "дорабатывает",
превращая их в свои поэтические средства, следующие:
     душа  - стихия: это  бушующий внутри [человека] пожар, ураган или ровно
дующий ветер (Ч); даже некий  застоявшийся воздух (поэтому надо выветрить из
себя всю надоевшую старую душу и взять другой воздух (ЮМ);
     душа - птица, вылетающая (или отпускаемая) на свободу (Ч);
     душа - незаживающая рана на теле человека (Ч);
     душа  - реальный  двойник человека. Автор  домысливает  этот образ  как
некоего  сторожа,  охраняющего склад вещей,  или  равнодушного  надзирателя,
безмолвного зрителя, евнуха души человека (Ч);
     душа - то же,  что сердце, механический двигатель или паровой котел,  с
их согревающей [человека] теплотой (почти в любом произведении); но также и
     душа - пустота, засасывающая (в себя)  весь внешний мир (Ч) - или  даже
то, что  находится внутри, в  пустоте кишок: тут душа  уже отождествляется с
отбросами и нечистотами (СМ).  (Первые  три осмысления  можно признать более
или  менее  традиционными,  тогда  как  последние  -  уже  некая  собственно
платоновская на них пародия.)

     При  этом  бросаются в глаза  множество  нарочито плотских  осмыслений,
заведомо огрубляющих материализаций удаленного от материи  понятия. Платонов
будто  всерьез понял и подхватил в ее  самом первом и буквальном смысле, как
прямое руководство к действию, кинутую  вождем будто невзначай,  но  ставшую
крылатой метафору-обращение к писателям как к  инженерам человеческих душ, и
попытался развить в своем творчестве инженерный проект данного "технического
усовершенствования".
     Но  и  вокруг  общеязыковых   значений  Платонов  вовсю   разворачивает
собственные оригинальные конструкции, создавая образные переосмысления души.
Ниже я попытаюсь обозреть  эти платоновские материализации  духовного. Начну
обзор с самых примитивных.



     Во-первых, душа - просто  то, что вдувается ртом в легкие и вы-дувается
обратно, выходит наружу, -  т.е.  это воздух, проходящий через горло.  Такое
представление находит  подтверждение  в  народных  верованиях и приметах,  в
которых дух и душа чаще всего вообще неразличимы. Так, в словаре Даля дух, в
одном  из  своих  значений,  определяется  как  'часть шеи против  глотки  и
пониже'; 'ямочка  на шее, над  грудной  костью, под кадыком: тут, по  мнению
народа, пребывание души'.
     Вот отрывок из "Чевенгура", в котором "коммунисты" добивают только  что
расстрелянных "буржуев". Под душой здесь, как  видно, следует  понимать само
дыхание человека, его способность дышать:
     " - Где у тебя душа течет - в горле? Я ее сейчас вышибу оттуда! [...]
     Пиюся  дал ему [Завыну-Дувайло] кулаком в щеку, чтоб ощутить тело этого
буржуя в последний раз, и Дувайло закричал жалующимся голосом:
     - Машенька, бьют! - Пиюся подождал,  пока Дувайло растянет и  полностью
произнесет слова, а затем  дважды  прострелил его шею и разжал у себя во рту
нагревшиеся сухие десны. [...]
     - Я в Дуване добавочно из шеи душу вышиб! - сказал Пиюся.
     -  И правильно: душа  же в  горле!  - вспомнил  Чепурный. - Ты думаешь,
почему кадеты нас за горло вешают? От того самого, чтоб душу веревкой сжечь:
тогда умираешь действительно полностью! А то все будешь копаться: убить ведь
человека трудно!"
     Дыхание   души,  т.е.  результаты  ее   жизнедеятельности,  могут  быть
представлены  также и  как  некий пар, запах  или  чад  - создающий [вокруг]
душную  незримость  (Ч).  Подобным   осмыслениям,  согласно   которым   душа
помещается в горле,  внутри шеи, в груди, просто в глотке или в соответствии
с которыми она есть отработанный воздух, побочный продукт  дыхания человека,
имеется множество подтверждений и в иных текстах Платонова.



     Но особо тесна  связь все-таки между понятиями душа и сердце. В русском
языке под  сердцем принято понимать  все наиболее  "чувственные"  проявления
души  (сюда  относятся:  любовь,  нежность,   жалость,  страсть,   ревность,
ненависть  итп.):  "в отличие от души,  сердце  представляется лишь  органом
чувств  и связанных  с ним желаний человека, но не  его  внутренней  жизни в
целом";  "душа в русском  языке рассматривается  как  орган  более глубоких,
чистых,  более  морально и  духовно окрашенных чувств, чем сердце". В  этом,
по-видимому, сказывается исходное влияние Библии и новозаветной  образности,
а также, должно быть,  отчасти и контаминация  с русским "серчать, осерчать,
заходиться сердцем, затаить  в  сердце". При  этом авторы не-лингвисты столь
тонкого разграничения в употреблении слов душа и сердце как будто не видят:
     "Сердце   есть  седалище  всех  познавательных   действий  души.  [...]
Уразуметь сердцем  значит понять (Втор. 8,5); познать  всем сердцем - понять
всецело (Иис. Нав. 23,14). [...] Вообще всяк помышляет в  сердце своем (Быт.
6,5). [...] Все, что приходит нам на ум или  на память -  всходит на сердце.
[...] И как  мышление есть разговор души с собою, то размышляющий ведет этот
внутренний разговор  в  сердце своем.  Сердце есть средоточие  многообразных
душевных чувствований, волнений и страстей". (Аналогичную точку зрения можно
видеть и у Войно-Ясенецкого).
     У Платонова  же  сердце служит еще одним "вещественным доказательством"
существования  души.  Вот  что происходит, когда у  Чепурного от бега сердце
вспухает и, как шар, подкатывает к горлу:
     "...Пробежав  настолько, пока сердце, перечувствовав войну и революцию,
не распухло  до  горла, Чепурный оглянулся. [Он] не мог подняться с земли от
тяжести  налившегося кровью, занявшего все тело сердца;  [...]  сердце скоро
опало и стало на свое место" (Ч).
     Наиболее  зримые  и осязаемые  части,  как  бы  самые  непосредственные
ингредиенты   человеческой   души,  по  Платонову,  это   сердце  и   кровь.
"Распухающее"  сердце  занимает   свободное  пространство  внутри  человека,
составляя вместе с кровью единое грубое (твердое + жидкое) вещество и как бы
вытесняя  прочь  менее  вещественные  душу-дыхание (менее  осязаемое и более
"возвышенное" - жидкое + газообразное):
     "Сердце мужика самостоятельно поднялось  в  душу, в горловую тесноту, и
там сжалось, отпуская из себя жар опасной жизни в верхнюю кожу" (К).
     Похожее происходит тогда, когда  человек охвачен любовной страстью. Его
душа при этом как  бы  "воспаряет", как мы  бы сказали, а  Платонов говорит:
сердце начинает господствовать  во всем теле  (Ч) и вынуждено делиться своей
кровью с бедным, но необходимым наслаждением (РП).



     Кроме того, душа  - это пустота, или то пространство, которое вбирает в
себя человек - через впечатления, ощущения и чувства, продуваемые через него
неким ветром, как это происходит у взрослеющего Саши Дванова:
     "Сколько  он  ни читал  и  ни  думал,  всегда у  него внутри оставалось
какое-то  порожнее место  -  та  пустота,  сквозь которую  тревожным  ветром
проходит неописанный и  нерассказанный мир. [...] Дванов  опустил  голову  и
представил внутри своего тела пустоту, куда непрестанно, ежедневно входит, а
потом выходит жизнь, не задерживаясь, не  усиливаясь, ровная, как отдаленный
гул, в котором невозможно разобрать слова песни. # Саша почувствовал холод в
себе,  как от настоящего ветра,  дующего в просторную  тьму  позади него,  а
впереди, откуда рождался  ветер, было что-то прозрачное, легкое и огромное -
горы живого воздуха, который нужно превратить в свое дыхание и сердцебиение.
От этого предчувствия заранее захватывало грудь, и пустота внутри  тела  еще
больше разжималась, готовая к захвату будущей жизни" (Ч).
     В  том, что Платонов описывает, могут  объединяться  сразу  несколько и
традиционных,  и  его  собственных  поэтических  переосмыслений  души -  они
увязываются  в  единый  клубок,  распутать  который  до  конца,  разложив по
полочкам, почти невозможно.
     Подобно  Платонову   представлять  душу  в  образе  чего-то   тянущего,
втягивающего,  вбирающего в  себя (как  бы  протаскивающего  через себя наши
внешние  впечатления) могут и  другие  писатели и  поэты, но  так причудливо
"остранять"  этот  поэтический  образ  может пожалуй  только он.  Вот  более
стандартно-поэтичные образы - у Марины Цветаевой (ухо, раковина):
     "Мир обернулся сплошною ушною
     Раковиной: сосущей звуки
     Раковиною, - сплошною душою".
     У  Платонова душа  не  только втягивает  внешние зрительные и  слуховые
впечатления из  внешнего  мира, но  как  бы  вбирает  в  себя сами осязаемые
предметы целиком, не только воздух, как промежуточное вещество, "нормальную"
субстанцию  мысли  и чувства, но  и целиком сами материализовавшиеся  в  нем
вещи.



     Вообще-то самое общее и естественное переносное употребление слова душа
это просто 'сущность, самое главное' данного предмета или человека (Ушаков),
то, чем человек или вещь  отмечена среди всех  остальных, что отличает ее от
других предметов и чем она, так  сказать, ценна в  этом мире. Такое значение
конечно есть и у Платонова. Вот как он об этом пишет:
     "...Душа  есть  индивидуальное  нарушение общего фона действительности,
неповторимый  в другом и  неподобный ни с  чем  акт, только  поэтому  душа -
живая... " ("Фабрика литературы").
     Но  зато  взятый как  бы на  вооружение  писателем материализм  требует
совсем иного. Поэтому удобнее всего  Платонову, с его постоянной склонностью
к иронии, отказать  душе в высоких претензиях и считать, что никакой души  в
человеке вообще нет,  а то, что есть "на ее месте", например, в крестьянине,
это  - лишь одно имущественное настроение. Именно  так  оценивает  положение
один  сподручный  колхозной  власти,  в  "Котловане".  Собственно  же   душу
предстоит только сделать -  отлить или выковать?  - получив неким добавочным
продуктом  в   человеке  (К).   Тут  уже  обыгрывается   расхожая   метафора
политэкономии:  душа  отождествляется  с чем-то  вроде  марксово-энгельсовой
"надстройки" (такие переосмысления многократны в произведениях Платонова).
     Однако   вскоре  оказывается,  что  такого   "оболваненного",  в  угоду
идеологии,  понимания  души писателю  недостаточно. В  "Котловане",  как  мы
помним, люди заняты постройкой общепролетарского дома. Этот дом, когда будет
построен,  обязательно  заселят люди. Но  сами люди, чтобы быть счастливыми,
должны быть  наполнены душой -  хотя бы просто  как некой излишней теплотой.
Вот  из  размышлений   главного   героя  этой  повести,  Вощева,  о   смысле
существования:
     "Дом должен быть населен людьми, а люди наполнены той излишней теплотою
жизни, которая названа однажды душой".
     Здесь  некое  стыдливое переименование.  Раз  нет души,  то  объяснение
употреблению этого слова можно искать в понятиях термодинамики. Не значит ли
это,  что  душой  можно "сделать",  вообще говоря,  любую  начинку  (начинку
телесной оболочки) - выдав  за  нее  любое вещество:  то  же,  например, что
сделано с опилками  и  булавками Страшилы  в  сказке "Волшебник  Изумрудного
города" Волкова?
     Сравним у В.В. Зеньковского:
     "Тело является загадкой  для анализа  "тайны"  человека - и  простейшим
ответом на эту загадку было бы учение  о том, что при смерти исчезает совсем
не  только  тело,  но  и  душа.  [...]  Учение  о  воскресении  и  учение  о
перевоплощении оба исходят (хотя  и  по-разному) из той метафизической идеи,
что тело является необходимым органом  души, что разрушение  тела при смерти
должно смениться восстановлением тела в составе человека".



     Что  такое, что душа  о-душевляет собой  кого-то  или  что-то вне  тела
человека? Согласно платоновскому переосмыслению, она каким-то особым образом
при-лагается  к  телу,  служит,  может  быть,  и  совершенно   излишним  его
продолжением - грубо говоря, просто как ни  для чего определенного не нужный
орган, вроде, например,  аппендицита. Но одновременно она является  и  неким
выходом  вовне, наружу.  Поэтому, живя в  согласии со своей душой, человек и
существует в  душевной прилежности, или сам при-лежит,  прилагаясь  душой  к
чему-то. Вот что  происходит с раскулаченным мужиком,  после того как у него
отбирают лошадь (в описании его женой):
     " - Мужик-то который день уткнулся и  лежит... Баба, говорит, посуй мне
пищу в нутро, а то я  весь пустой  лежу, душа  ушла  изо всей плоти, улететь
боюсь, клади,  кричит, какой-нибудь груз  на рубашку.  Как вечер, так я  ему
самовар к животу привязываю. Когда что-нибудь настанет-то? [...]
     -  Стало  быть,  твой мужик  только  недавно  существует  без  душевной
прилежности? - обратился Вощев.
     - Да как вот перестал меня женой знать, так и почитай, что с тех пор.
     - У него душа  - лошадь, - сказал Чиклин. - Пускай он теперь порожняком
поживет, а его ветер продует" (К).
     Этот  мужик  не  может смириться  с  тем, что единственную  его  лошадь
забрали в  колхоз (вот и  к жене своей он больше с тех пор не прилежит). Для
него как бы кончилось само время: душа ушла - и ничто теперь для него больше
не может настать.



     В   платоновских  героях  душа  вынуждена  всю   жизнь  влачить  жалкое
существование, томиться и мучиться,  пребывая  неразлучно, или  даже  будучи
заключена, прикована, оказываясь неким  вечным  узником  в теле человека. Но
ведь и апостол  Павел,  в обращении  к  Филимону,  начинающем  его Послание,
именует себя именно узником: Павел, узник Иисуса Христа,... (Посл.  Филимон.
1,1) Видимо,  отталкиваясь от  традиционного представления, что после смерти
душа  отлетает  в  невидимый мир (где  продолжает  вечную  жизнь),  Платонов
предлагает  свой  опять  инвертированный  вариант:  будто человек  всю жизнь
просто вы-мучивает  из  себя душу, получая отдых только  тогда, когда от нее
избавляется,  как  бы  "сбывая ее с рук" - либо на  время, во сне, либо  уже
навсегда, в смерти. Душа, таким образом, представлена как нечто  тягостное и
человека постоянно  обременяющее,  даже  душащее (т.е. опять-таки  буквально
затрудняющее дыхание), чему во  что бы то ни стало  надо  дать  выход, найти
применение, отдать ее чему-то (или кому-то) вне самого себя.  Здесь Платонов
как бы подхватывает, гиперболизируя и домысливая, доводит до парадокса такие
языковые шаблоны, как отвести, излить душу (в чем-либо, перед  кем-либо) или
же - прилепиться, прирасти душой (к  чему-то, к кому-то). Одним из вариантов
такого  осмысления являются, например, переживания Никиты ("Река Потудань"),
который после  своей  "не  получившейся"  любви бежит  от любимой -  чистить
выгребные  ямы,  чтобы  только отвлечься от памяти о  самом себе  и от своих
интересов,  и в  конце концов, чтобы забыть  в себе  душу. Надо  сказать,  в
результате  он  этого и достигает: ему удается низвести свою душу до уровня,
на котором становятся для него возможными обычные проявления чувства (любовь
и нежность).
     Душа  - это и нечто придающее человеку вес, вещественность, осязаемость
в этом мире, но вместе с тем и - привязывающее, закрепляющее человека в нем.
Это вместе  и бремя, которое  он должен постоянно нести  на  себе, чтобы  не
утратить  текущее - ощущение жизни.  Поэтому,  по Платонову, каждый  человек
испытывает необходимость производить  со своей душой (над ней) некую работу.
Лишаясь души, человек оказывается порожним, без  некого  "стержня". При этом
душа  куда-то просто  утекает,  выходит наружу,  оказывается вне  его тела и
связь с ней окончательно прерывается. Для одного из крестьян душа воплощена,
как мы видели, в лошади, для другого -  в выращенном своими руками яблоневом
саду, (который он и срубает под корень, чтобы только не отдавать в колхозное
заключение,  - так делает пахарь Иван  Семенович Крестинин,  в "Котловане").
Для кого-то она воплощается в жене, в собственном доме, в имуществе итп. Все
это - то что держит, привязывает, закрепощает человека в этой жизни.



     Душе,  как  некому действующему параллельно  самому  человеку существу,
постоянно  необходим  какой-то объект, на  который она  могла бы расходовать
силы и к которому "прилагать" себя. Это или конкретный объект, или же только
мечта, некий смысл, истина, даже просто воспоминание о  чем-то бывшем. Вот к
ним-то душа  и служит  "приложением", а лишаясь  их, становится пустой, даже
теряет смысл  существования. (Платоновская метафизика испытывает  панический
страх пустоты, почти так же, как, впрочем, страх  тесноты и стеснения, о чем
я уже говорил.)
     Поп-расстрига (в "Котловане") уже полностью  отмежевался от своей души.
Если даже  священник -  "служитель  культа" - способен так "перековаться"  в
угоду  новой  власти,  значит  эта власть  действительно  пришла  "всерьез и
надолго". Его бывшая (священническая, христианская, православная) душа таким
образом  как  бы  употреблена  на  дело,  представляющееся ему  теперь,  так
сказать,   более  важным.   Это   дело   "социалистического  строительства":
пожертвования всех верующих в церкви он откладывает на трактор, но в добавок
к  этому  (из  усердия  перед  новой  властью)  служит  еще  и  добровольным
доносчиком ("сексотом", как станут выражаться позже), сообщая "куда следует"
о  тех, кто по старой памяти еще ходит  в церковь молиться и ставить  свечки
подкулацким святителям, т.е. попросту обо всех своих прихожанах! По взглядам
некоторых  исследователей,   Платонов   в   какой-то   момент   (1923   год)
придерживался точки  зрения  обновленческой церкви, созданной чуть  ли  не с
"благословения"  ЧК,  что, на  мой взгляд,  совсем  не  мешало ему  на более
позднем  этапе  жизни  еще активнее эту  же точку зрения отринуть (во  время
создания "Котлована").



     Платонов  внешне  отвергает   применимость   навязываемого  нам  языком
представления, что человек  может только внешне, как бы наружно быть  зол  и
несправедлив,  а по  сути, (в идеале) всегда добр и прекрасен. Эту-то душу в
человеке Платонов и выворачивает перед нами "наизнанку", демонстрируя из нее
почти сплошь одно только неприглядное и как бы утверждая, что все зло именно
от нее, от того что душа по  природе своей своевольна и безнравственна.  Вот
один  из  вариантов   диалога  героев  (из   романа   "Счастливая  Москва"),
впоследствии отклоненный автором:
     " - Душу надо разрушить, - вот что,  - угрюмо произнес Сарториус. - Она
работает против людей,  против природы,  она  наша разлучница, из-за  нее не
удастся ничего...
     - Да как же так? - удивился Божко. - А что такое душа, она разве есть?
     - Есть, - подтвердил Сарториус, - она действует, она дышит и шевелится,
она мучит меня, она бессмысленна и сильнее всех...
     Сарториус в  усталости  положил  голову на  стол,  ему  было  скучно  и
ненавистно, ночь шла утомительно, как  однообразный стук сердца в несчастной
груди. Везде есть проклятая душа".
     А  вот  другой  диалог  (из  текста самого романа),  перекликающийся  с
приведенными словами тех же героев:
     "  -  Ничего!  -  опомнился  Сарториус.  - Мы  теперь вмешаемся  внутрь
человека, мы найдем его бедную, страшную душу.
     - Пора бы уж,  Семен Алексеевич, -  указал Божко. - Надоело как-то быть
все время старым природным  человеком: скука стоит в сердце. Изуродовала нас
история-матушка!
     Вскоре Божко улегся спать на столе, приготовив для Сарториуса постель в
кресле  управляющего. Божко  был  теперь еще более доволен, поскольку лучшие
инженеры озаботились переделкой внутренней души. Он давно  втайне боялся  за
коммунизм:  не  осквернит   ли  его  остервенелая  дрожь  /чужеродный  дух*/
ежеминутно  поднимающаяся  из  низов человеческого  организма! Ведь древнее,
долгое зло глубоко въелось в нашу плоть... "(СМ)
     Собственно  говоря, здесь Платонов не так  уж шокирующе-оригинален, как
может показаться. То же самое (правда, относительно сердца) утверждал Иисус:
     "...Исходящее из человека оскверняет человека;  Ибо извнутрь, из сердца
человеческого,  исходят злые  помыслы, прелюбодеяния, любодеяния,  убийства,
кражи,   лихоимство,   зло,   коварство,   непотребство,   завистливое  око,
богохульство, гордость, безумство... " (Мк. 7,21-22)
     На  этом и  основывается терминологическое отличие понятий душа и  дух,
отчасти   поддерживаемое   и  в  языке:  первое   связано   исключительно  с
человеческим (грешным) уделом, а второе -  скорее дается нам как  дар свыше,
т.е. уже "не от мира сего". Душа помогает нам жить в мире  "сочных, сильных,
несомневающихся людей" (из "Анны Карениной"), а  на постижение сущности духа
направлены многочисленные вероучения и ереси.



     Но даже если понимать  душу в ее  традиционном, возвышенном  смысле, то
стремления души,  говорит нам Платонов, совершенно несбыточны, они неизбежно
ведут к выходу  за  пределы тела и толкают человека только к "невозможному".
Видимо, поэтому  человек  и  вынужден всю жизнь нести, как бремя, болезненно
ощущать томящую душу, а также напрягать и превозмогать ее, как тщетную. Сама
по себе  душа, пока она "жива", вынуждена  только  мучиться и  томиться. Это
вообще  есть наиболее  нормальное, "рабочее",  так сказать, ее состояние, по
Платонову.  Но  высшее  ее предназначение  конечно  не в  этом.  Вот  крайне
характерное высказывание писателя (отрывок из письма к  жене 1922  года,  из
Воронежа):
     "...Я люблю больше мудрость, чем философию, и больше знание, чем науку.
Надо  любить  ту  Вселенную, которая  может  быть,  а  не  ту, которая есть.
Невозможное  - невеста человечества,  и к  невозможному летят  наши  души...
Невозможное - граница нашего мира с другим. Все научные теории, атомы, ионы,
электроны, гипотезы,  - всякие законы -  вовсе не реальные вещи, а отношения
человеческого организма ко вселенной в момент познающей деятельности..."
     Очень  важно  учесть, что это пишет не какой-нибудь оторванный от земли
теоретик, а практик,  электрик, электротехник  и гидростроитель  (в то время
23-летний Платонов  окончательно  не  выбрал  еще для  себя  писательство  в
качестве профессии).



     Иногда на писателя сильно влияют некоторые идеи, воспринятые от кого-то
или  из прочитанных из  книг,  -  хотя  часто  в  результате в сознании  они
настолько  сильно  преображаются,  что исходную  идею,  от  которой писатель
отталкивается, порой трудно узнать. Так происходило и у Платонова - с идеями
Н.Ф.  Федорова, А.А. Богданова, В.В. Розанова, К.Э. Циолковского, Эйнштейна,
З.Фрейда,  а возможно даже В.И.  Вернадского, А.Л. Чижевского,  Гурджиева  и
Вейнингера. Одной  из  таких  значительных для  Платонова  книг  был  и труд
Освальда  Шпенглера "Закат  Европы", где  отстаивалась, в частности, мысль о
грядущем неизбежном  "самоистреблении цивилизации благодаря интеллектуальной
утонченности".  После прочтения этой книги (в 1923 г.) Платонов пишет статью
"Симфония   сознания",    которая    несколько   раз   отклонялась   разными
издательствами  и  так  и  осталась неопубликованной  уже  почти  до  нашего
времени.  Вот  некоторые  отрывки  из  нее,   представляющие  его  тогдашние
воззрения  на "субстанцию" души  (цитирую  без  правки, внесенной в 1926 г.,
когда Платонов думал включить этот материал в повесть "Эфирный тракт"):
     "Знание  это отбросы  творчества,  то,  что  переварено в  человеческой
сокровенности и выкинуто вон.  Знание, то, что  я сделал и  перестал любить,
потому что  кончил, завершил, вера-творчество есть  то, что  люблю я,  люблю
потому, что не имею и не знаю, что не прошло через меня и не стало прошлым.
     Творчество  есть  всегда любовь к  будущему, небывшему  и невозможному.
Великий  покой, четкая, суровая, жестокая оформленность  должны  быть в душе
творящего: он противопоставляет себя хаосу, т.е. будущему, не существующему,
-  делает из него настоящее  - твердые  комки вещей  -  мир.  Душа художника
должна быть тверже и упорнее всех вещей в мире.  Искусство есть, может быть,
время  -  и больше ничего;  оно  есть трансформация хаоса,  его ограничение,
делание пространства из  времени; ибо только ограничение - форма  - доступно
желудку сознания. [...]
     Культура - вообще культура, а не только западно-европейская - это когда
человек, нация, раса делает в себе свою душу посредством внешнего мира.
     Цивилизация,  это  когда  уже душа сделана,  закончена и энергия  такой
завершенной души  обращается на  внешний мир  для изменения его  на  потребу
себе.
     Культура  -  когда  мир  делает  душу. Цивилизация,  когда  насыщенная,
полная, мощная душа переделывает мир. При цивилизации человек или раса, - то
есть ломоть человечества, - хочет весь мир  сделать своей сокровенной душой,
а при культуре  человек хочет вырвать из мира только кусок его, что ему мило
и необходимо, - душу.
     Культура - это искусство, а цивилизация - техника, гидрофикация. Это не
мысли Шпенглера, а мои. [...]
     И природа  есть закон,  путь, оставленный историей, дорога,  по которой
когда-то прошла пламенная танцующая душа человека. Природа - бывшая история,
идеал прошлого.  История - будущая природа, тропа в неведомое. Ибо неведомое
есть неимоверное  разноцветное множество неродившихся  вселенных, которое не
охватывает   раскосый  взор  человека  -   и  только  поэтому   возможна   и
действительно   есть  свобода:  есть  всемогущество   в   творчестве,   есть
бесконечность в выборе форм творчества.
     Итак, история, а не природа - как было, как есть  теперь - должны стать
страстью нашей  мысли,  но история есть взор в даль, несовершившаяся судьба,
история  есть  время,  а  время  -  неосуществленное  пространство,  то есть
будущее. Природа же есть прошлое, оформленное, застывшее в виде пространства
время. [...]
     История есть для нас уменьшающееся время, выковка своей судьбы. Природа
-   законченное   время;   законченное  потому,  что  оно  остановилось,   а
остановившееся  время  есть  пространство,  то есть  сокровенность  природы,
мертвое  лицо, в  котором  нет  жизни  и  загадки. Каменный  сфинкс  страшен
отсутствием загадки.* Но человечество живет не в пространстве - природе и не
в  истории-времени  - будущем, а  в той  точке меж  ними,  на которой  время
трансформируется в пространство, из истории  делается  природа. Человеческой
сокровенности  одинаково чужды,  в конце концов, и время, и  пространство, и
оно  живет в  звене между ними, в третьей  форме, и только пропускает  через
себя  пламенную  ревущую  лаву - время и косит  глаза назад, где громоздится
этот хаос огня, вращается смерчем и вихрем - и падает, обессиливается, -  из
свободы и всемогущества делается немощью и ограниченностью -  пространством,
природой, сознанием" ("Симфония сознания" I,II).

     Какое   же   тут  ницшеанское,   шопенгауэровское  или,   может   быть,
богдановское   принижение  всего   существующего   в  мире  и  какое  гордое
возвеличение того, что существует только в мечте и в воображении, в будущем!
Но для Платонова  -  с  одной  стороны,  прирожденного техника-изобретателя,
яростного почитателя сотворенной руками  рабочего человека материи, умеющего
благоговеть  перед  всякой "умной"  вещью, а, с  другой  стороны,  неуемного
мечтателя-фантазера, - душа предстает просто мистическим, нигде в реальности
не наблюдаемым, неким новым агрегатным  состоянием  вещества, которому все в
этом мире обязано рано или поздно подчиниться!



     Самое главное требование,  предъявляемое душе у Платонова,  конечно же,
то,  что  она должна  обладать высшим смыслом, т.е. чувствовать, переживать,
знать   с  достоверностью  что-то   в   качестве  истинного,  или   хотя  бы
догадываться,  предвидеть,  предчувствовать это  как смысл жизни, как цель в
будущем, и даже, быть может,  "заготавливать" этот  наличный  смысл  как  бы
впрок, не для себя, а конечно для других. Таким образом, согласно Платонову,
слово  "душа"  -  это двухместный  предикат:  она  -  чья-то  (т.е.  кому-то
принадлежит) и - в чем-то (в чем-то помещается, к чему-то стремится, чему-то
обязательно при-лежит, следовательно, что-то имеет своей целью).
     Как  сказано Н.  Заболоцким (идейно  близким  Платонову), "душа обязана
трудиться",  иметь  внутри  или  сохранять  перед   собой  некий   "теплый",
согревающий ее душевный смысл. Согласно Платонову, когда в душе этого смысла
нет,  она становится пустой, чувствует свою ненужность, приходит в отчаяние,
изнемогает.  Это  постоянно  и  происходит  с его  героями, как  например, с
Вощевым:
     "Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал  же Вощев скоро, как только
его душа вспоминала, что истину она перестала знать" (К).
     И тот  постоянный, переходящий из произведения в произведение Платонова
герой,  душа  которого никак не может найти ни своего объекта, ни применения
для себя, воплотиться  в чем-то,  никак  не  может  и -  превозмочь душевное
оскудение. Он приходит к выводу, что необходимо истомить себя до потери души
и скончаться когда-нибудь старым,  привыкшим нечувствительно жить  человеком
(в данном  случае это уже из  размышлений Прушевского  в "Котловане",  но  к
похожему  итогу  приходит и Никита  в  "Реке Потудани").  Для него  пределом
мечтаний предстает - хоть бы кое-как  дожить свой век, пока не исчахнешь  от
стыда и тоски.



     Душа  -  это то, что  чувствует  (и  следовательно: томится,  страждет,
терпит муки в человеке), чему  бывает  душно - как в скучной, однообразной и
тесной (те-ле-сной) оболочке. Ведь,  это свободная  воля человека, требующая
простора, разгона,  парения,  скорости,  увлечения себя  - ввысь и  вдаль, с
затягиванием, захваченностью в некий  вихревой  поток,  могущий доводить  до
"задыхания" (но и стремящийся к тому чтобы захватывало дух). Вот рассуждения
еще одного типичного для ранних рассказов Платонова стихийного материалиста:
     "надо,  чтоб   душа  рассеялась,  чтоб   она  увидела  и  почувствовала
что-нибудь  неизвестное, несвойственное ей. Это ведь желудок, сам устроенный
из мяса, любит питаться тоже  мясом, подобным себе веществом. Ум же или душа
кормятся несвойственной себе  пищей, тем, чего  они  еще не знают" (Старик и
старуха).
     А вот мысли начальника железнодорожной станции Иммануила Левина, уже из
одного из более поздних рассказов "Бессмертие":
     "Настоящие будущие люди, может быть,  уже родились, но он к ним себя не
относил.  Ему нужно было круглые  сутки  отвлекаться от  себя, чтобы  понять
других: ущемлять  и  приспосабливать свою  душу  ради приближения к  другой,
всегда завороженной,  закутанной  человеческой душе, чтобы изнутри настроить
ее на простой труд движения вагонов".
     Ведь для Платонова, вообще: "Все возможно - и удается все, но главное -
сеять души в людях" ["Из записных книжек"].  (Очевидна аллюзия на строчку из
Послания апостола "ибо сеется  тело душевное, восстает  же тело  духовное".)
Да, но как же сеять такие примитивные, приземленные души, какими оказываются
наделены - чисто внешне - платоновские герои?



     Душа  может  становиться  тягостным двойником,  воплощением неугомонной
совести,  или даже  материализацией  фрейдовского Оно,  постоянное  докучное
присутствие  которого в человеческом  сознании и переживается, по Платонову,
как мучение, стеснение, ущемление собственной воли. Из-за этого человек всем
неудовлетворен - и в себе, и в мире. Такая душа может приводить к раздвоению
сознания, как это показано Платоновым в фигуре равнодушного зрителя, сторожа
ума, или евнуха души человека, в частности, у Сербинова. (Собственно говоря,
ведь, и согласно народным представлениям, душа вполне может  выглядеть неким
посторонним человеку двойником,  или его "ангелом-хранителем", от  состояния
которого зависит сама  жизнь  человека,  с которым человек  может  быть  как
наедине, так и в разлучении и даже вступать с ним в борьбу.)



     Конечно  же, через поступки всех платоновских персонажей проступает, на
них  существенно  воздействует  и  такой  отзвук  новой  захватившей  умы  и
господствующей в стране идеологии, как -  полное ничтожество  человека перед
массой (будь то класс, общество, окружение или  среда). Вот поразительный по
наивной искренности  отрывок, где сплетены воедино  и мысли  главного  героя
(повесть "Ювенильное море"), и мысли самого повествователя,  что вообще надо
отметить как наиболее типичный способ высказывания у Платонова:
     "Вермо  понял,  насколько  мог,  столпов  революции,  их  мысль  -  это
большевистский   расчет   на   максимально   героического   человека   масс,
приведенного  в  героизм  историческим  бедствием,  -  на человека,  который
истощенной рукой задушил вооруженную буржуазию  в семнадцатом  году и теперь
творит сооружение социализма в скудной стране,  беря первичное  вещество для
него из своего тела".
     Ясно, что "главный" здесь человек, или человек героический - это именно
массовый,  абстрактный и еще не существующий, а только нарождающийся, только
долженствующий  когда-то существовать.  Неужели именно  к этому  и  сводится
знаменитый сокровенный  человек Платонова? Во всяком случае, это  совсем  не
тот  "человеческий  материал",  который  имеется  "на  сегодня"  в  наличии.
Вспомним слова Жачева:
     "Ты думаешь, это люди существуют? Ого! Это одна наружная кожа, до людей
нам еще далеко идти... " (К)
     Тут   очевидно  представление   души  в   виде   чего-то  исключительно
материального, что можно организовать так, а  можно  иначе, как будет нужно,
столь характерное представление  эпохи.  Наверно, поэтому платоновские герои
так легко подвержены стыду  и  всегда преувеличенно  жаждут  "умалиться" (не
просто  "стушеваться", подобно  героям  Достоевского,  но  именно исчезнуть,
физически сократить себя), уступив дорогу  человеку будущего,  преобразиться
во  что-то низшее, как бы став "подножным кормом" для  всего  человечества в
целом:
     "Какой  он  скучный   человек!  Разве  может  с   ним   интересно  жить
какой-нибудь другой  человек? Едва ли!.. Сколько еще осталось жить?  Ну, лет
двадцать, нет - меньше, надо прожить скорее;  ведь  неудобно будет в светлом
мире, в блестящем обществе существовать такой архаической фигуре..." (Б)
     Как  сказал  Скафтымов (по  поводу героя романа "Идиот"  Достоевского),
князь Мышкин "страдает,  чувствуя себя дурным сосудом того  прекрасного, что
он в себе благоговейно чтит". Именно  эта черта - гиперболизированная уже  в
героях Достоевского -  доводится Платоновым почти до  неправдоподобия и, как
это часто  бывает,  граничит с абсурдом. Отмежевание от собственной души его
героев  напоминает примеры христианской аскезы, юродства и даже - вивисекции
собственного тела.



     Платонов  нам  словно констатирует:  в реальности, на сегодняшний день,
душа  -  вовсе не  объединяющее  людей  друг  с другом,  а наоборот,  только
разъединяющее их начало. Идеальная же душа, по его замыслу, должна связывать
не только человека с человеком,  а  сразу со всем человечеством  или даже со
всем  миром (ведь и муравьи, и деревья, и камни тоже живые, по крайней мере,
настолько же, в какой  степени "жив" сам человек), а может быть, и вообще со
всей вселенной?  Так рассуждает Платонов.  Во всяком случае, душа - как было
задано еще  иным,  нежели коммунистический,  и в  чем-то  альтернативным ему
стереотипом поведения, - должна связывать человека не с близкими ему людьми,
не  с родными  и не с  семейством.  Здесь объединяются у Платонова,  с одной
стороны, идеи христианского безразличия - любви к ближнему или  к "дальнему"
(враги человеку  домашние  его  -  Матф.  10,36),  а с другой стороны,  идеи
отвержения пола и половой любви (как слишком эгоистической) Николая Федорова
- во имя  концентрации человечеством всех сил именно  на любви к  предкам, с
кропотливым сохранением и воссозданием энергии ушедших поколений (а также, с
третьей стороны, возможно еще и с  идеями Отто Вейнингера, в которых женщина
рассматривалась как поработительница творческой энергии мужчины, - последнее
влияние более заметно в раннем творчестве Платонова, хотя сам  он считал его
исключительно отрицательным).
     В будущем, по Платонову, душу предстоит коренным образом  преобразовать
и  существенно  переделать. Как  говорит перед  смертью паровозный наставник
(мастер-инструктор в паровозном депо):  "Душу человека соберись и сделай..."
(Ч).  Это ему может представляться таким же простым делом, как сделать новую
нарезку на железных болтах.



     Итак,  душа  - пока только "неприличное  животное" (кстати,  именно так
называлась   статья-фельетон,  опубликованный  Платоновым  в   1921  году  в
Воронеже).  Настоящую душу еще предстоит сделать, чтобы получить из человека
существо какой-то  особой, новой,  прекрасной  природы. Конкретные люди  при
этом  не  важны, ведь "объективные процессы" (как, собственно,  мы усваивали
еще  в школе)  сами  так или  иначе найдут  подходящий  материал для  своего
воплощения.  - Известная, глубоко  сидящая, даже приевшаяся  мысль, но в ней
Платонов доходит до самого "донышка", снова додумывает  до  конца (в отличие
от нас, брезгливо ее отвергающих). Значит, рассуждает он за "вождей", должны
быть   допущены   любые   способы   воздействия   на   сегодняшнего,  крайне
несовершенного и "неудачного", по их мнению, человека. То, как возможно было
бы его "препарировать", красноречиво описано в следующих словах:
     "надо бросить человека в котел культурной  революции, сжечь на нем кожу
невежества, добраться до самых костей рабства, влезть под череп психологии и
налить ему во все дырья наше идеологическое вещество" ("Впрок").
     Что  же,  рецепт красноречивый. Как мы  знаем, молодой Платонов  и  сам
отдал дань этим жестоким и наивным идеалам.



     Если  представить  общую  схему  рассуждений  сочувствующего  революции
богоборца,  каким  в  начале,  по-видимому,  в  самом  деле  воображал  себя
Платонов,  и какими предстают многие герои  в его  творчестве более позднего
времени,  то  получится  следующее:  природа  -  только  пустынный,  скучный
полигон, совершенно  безразличный к тому, что на нем делают  люди. Вот какие
мысли вращаются в погруженном в уныние уме Прушевского:
     "Материал всегда  сдавался точности и терпению, значит,  он был мертв и
пустынен".
     Стало быть,  и всякое насилие над природой заранее оправдано. Ведь весь
мир исключительно материален. Это только пассивное, косное вещество, которое
надо месить, формовать, чтобы получить  из него хоть  что-нибудь полезное. У
той логики парадоксов,  с  помощью  которой Платонов мыслит любое важное для
него явление, в какой-то момент всегда обнаруживается и проступает оборотная
сторона  высказанного  тезиса: с  этой другой  стороны оказывается, что  вся
природа - это и живое существо, а человек, выделившись из природы, не всегда
ее  достоин.  Тогда  уже  его самого, именно  всю  человеческую  массу  надо
насильственно  переделывать, чтобы  получить  существо с  заданными в идеале
(т.е.  определенными   теорией)  "общественно-полезными"   инстинктами,  или
препарировать так,  как мечтает об  этом  герой  хроники  "Впрок".  Там  был
зафиксирован взгляд на природу идиотизированного идеологией и додуманного до
конца  (за классиков) человека, сознание которого Платонов воспроизводит,  и
взгляды которого, так сказать, переживает на себе, вживляя их в свою душу.
     Можно   считать,  что  кажущийся  бесспорным  в  официальной  идеологии
приоритет  "массового"  человека  (и  "массового  сознания") преломляется  в
творчестве Платонова  выработкой  особой  метафизики,  в  которой души людей
являют собой  некое единое вещество, способное перемещаться, как бы свободно
перетекая  из  одной  оболочки  в другую  - безболезненно  и,  так  сказать,
"безубыточно"  для  целого, которое  они составляют.  Вот утешения  рабочего
Чиклина, адресованные  лежащим  на  столе  президиума  в  сельсовете  убитым
Козлову и Сафронову (Чиклин прощается с ними перед их погребением):
     "Ты кончился, Сафронов! Ну и  что  ж?  Все  равно я ведь остался,  буду
теперь, как ты [...], ты вполне можешь не существовать" (К).



     Итак,  изначально  злую,  низменную,  падшую  душу  в человеке  следует
непременно излечить, заставив утратить форму: для этого необходимо, согласно
Платонову,  чтобы она смогла  перечувствовать,  перепробовать, "переболеть",
пройти  подряд одно за другим -  через все  иные существования, перебывать в
возможно  большем  количестве  обличий живого  (соответственно,  греховного)
тела.  Тогда  в результате душа будет обладать поистине универсальной,  а не
избирательной,  как сейчас,  чувствительностью  (сейчас  она "зациклена"  на
собственном теле,  на  том,  что  ближе, на своей "рубашке"). А чтобы  в ней
появилась искомая всеобщая отзывчивость,  душа  должна решиться  добровольно
перемучиться - ни много, ни мало - всеми иными существованиями на земле. Это
походит  на  известное  древним  перерождение  душ  (метемпсихоз), но  опять
поставленный с ног на голову - уже не в плане  притязаний на действительное,
в том  числе объяснительное, устройство мира, а в  плане требования ко всем,
некого категорического императива, сформулированной задачи! По дерзости  это
почти то же  самое,  что  настоятельный призыв Николая Федорова к "телесному
воскрешению отцов",  но одновременно и отклик-опровержение самой федоровской
идеи  -  с  предложением  более  "реалистического", как по-видимому  считает
автор, выхода. По сути,  здесь мы имеем  дело уже с разработкой собственного
платоновского утопического  проекта.  Отвергая федоровскую утопию,  Платонов
предлагает взамен новый  -  и  тоже откровенно  утопический,  наивный, но  и
вполне серьезный  вариант, согласно которому  человек должен вместить в себя
души всех  остальных  людей, или приживить свою  собственную  душу,  подобно
черенку, к душам остального  человечества  (а то и  всего  существующего  на
земле). Не  даром,  видимо, термин неоплатоников  душа  мира был  взят  им в
качестве  заглавия  одной  из  ранних  статей.  И  здесь,  в  таком  дерзком
переосмыслении,  мне кажется, Платонов вполне в  духе русской философии. Его
можно сравнивать с  Розановым, которого Платонов читал с большим  интересом,
пытавшимся создать  своего  бога  -  из пола  и  из  родового,  родственного
чувства, т.е. прямо вопреки механицизму Фрейда  - "оцеломудрить пол, придать
ему религиозное обоснование". Но  мифология Платонова, мне кажется, и вполне
сродни  -  только  не  слепо  повторяя,  а  именно  творчески  переиначивая,
иронически пересоздавая, - она и продолжает идеи Федорова. Чтобы показать их
близость, прояснив некоторые контрасты, приведу отрывок из статьи последнего
"Родители и воскресители":
     "Только объединившись в управлении метеорологического процесса, в  коем
проявляется  солнечная сила, сыны человеческие станут способными извлекаемый
из глубоких слоев прах предков обращать не в пищу потомкам, а собирать его в
тела,  коим  он  принадлежал. Дрожь  и трепет  (вибрация), которых не лишены
молекулы  и прах умерших, и которых нельзя пока  открыть никаким микрофоном,
как очень  еще  грубым  органом  слуха,  -  эти-то  дрожь  и трепет  находят
созвучный отзыв в  содрогании частиц в  телах  живущих, связанных родством с
умершими,  коим  принадлежали эти  частицы. Такие  индивидуальные  вибрации,
скрытые в таинственной глуби вещества, суть не более  как  предположение для
объяснения хода  воскрешения,  которое не исключает и других гипотез.  [...]
Наука бесконечно  малых  молекулярных движений, ощутимых только чутким  ухом
сынов, вооруженных тончайшими органами зрения и слуха,  будет разыскивать не
драгоценные   камешки  или  частицы   благородных  металлов...;   они  будут
разыскивать молекулы, входившие в состав существ,  отдавших им жизнь.  Воды,
выносящие  из  недр земли прах умерших, сделаются послушными совокупной воле
сынов и  дочерей  человеческих  [...], химические  лучи  станут способными к
выбору,  т.е.   под  их   влиянием   сродное  будет  соединяться,  а  чуждое
отделяться".
     Я  думаю,  Платонову  (как и  Вернадскому,  Флоренскому,  Циолковскому,
Войно-Ясенецкому, К.-С. Льюису,...) такие рассуждения никак бы не показались
полным бредом.
     Скорее всего Платонову не  были,  не могли быть известны  мысли  автора
трактата  "Дух,  душа  и тело" - священника,  а в  миру  профессора медицины
Валентина  Феликсовича  Войно-Ясенецкого   (архиепископа   Луки),   ставшего
лауреатом Сталинской премии в 1946-м году  за книгу "Этюды гнойной хирургии"
(а до этого проведшего 20 лет в сталинских лагерях:
     "...Дух  человека  свободен  [...],  а  его  низшая,  чувственная  душа
подчиняется   законам    причинности.   [...]    #   Считается   невозможным
восстановление  и  Воскресение тел,  совершенно  уничтоженных  тлением,  или
сгоревших, превратившихся в прах и  газы, разложившихся  на атомы. # Но если
при жизни тела дух был теснейшим образом связан  с  ним, со всеми органами и
тканями, проникая все молекулы и  атомы тела, был его организующим  началом,
то почему должна навсегда  исчезнуть  эта  связь  после смерти тела?  Почему
немыслимо,  что  эта  связь после смерти сохранилась навсегда,  и  в  момент
всеобщего  Воскресения  по  гласу  трубы  архангеловой  восстановится  связь
бессмертного духа со всеми  физическими  и химическими элементами истлевшего
тела...?".
     Эти размышления,  мне  кажется,  были бы  вполне  созвучны собственному
проекту Платонова. В несколько ином  ключе представляет ту же мысль о. Павел
Флоренский,  пересказывая в письме В.И. Вернадскому  теорию сфрагидации (или
наложения  своих  особенных  знаков  душою  на вещество  тела) - у  Григория
Нисского:
     "Согласно  этой теории индивидуальный тип  - eidos  - человека, подобно
печати и ее оттиску, наложен на душу  и на тело, так что элементы тела, хотя
бы они и были рассеяны, вновь могут быть узнаны  по  совпадению их оттиска -
sfragis - и  печати, принадлежащей душе. Таким образом, духовная сила всегда
остается в  частицах тела,  ею  оформленного, где  бы  и как бы  они ни были
разделены   и   смешаны   с  другим   веществом.   Следовательно,  вещество,
участвовавшее  в  процессе  жизни, и  притом жизни  индивидуальной, остается
навеки в этом круговороте, хотя бы концентрация жизненного процесса в данный
момент и была чрезвычайно малой".
     Размышления  на  ту  же  самую  тему  можно  встретить  у самых  разных
мыслителей.  Вот,  например, взгляд,  изложенный в  трактате о четырех типах
любви Клайва Стейплза  Льюиса (около 1958-го года). Примечательно, что Льюис
исходит из того, что любовь-дружба (в идеальном смысле) такова,  что любящий
не  нуждается  в  теле   любимого,  причем  даже,  так  сказать,  и  в  самм
"расширенном  теле"  (состоящем из его  родных, связей, службы, положения  в
обществе  итп. - каковые важны для  других видов  любви). Всем  любящим этим
видом любви, считает Льюис, необходимо уже что-то иное: друзья могут даже не
смотреть  друг на  друга, пишет  он, что  не означает, что они друг друга не
видят и не любят. Такая - истинная,  по Льюису, - любовь-дружба бескорыстна,
не  ревнива и вместе с  тем "аддитивна",  то есть свободна к включению в нее
новых членов (Льюис называет ее "транзитивной", или доступной  для  передачи
другому). Она  не убывает от того, например, что  один из двух друзей (А или
В) вовлекает  в дружбу еще и кого-то третьего  (то есть С). Наоборот, дружба
от этого  как  будто  выигрывает,  и  когда  один из  компании умирает,  оба
оставшихся теряют  не только самого  умершего С, но и  "его долю"  в  каждом
другом (долю С в А и долю С в В).  В чем-то и этот автор - безусловно уже не
известный  Платонову Льюис -  очень близок ему  по духу, они как бы беседуют
теперь друг с другом, не будучи знакомы и не зная о  существовании другого в
жизни:
     "В  Царствие войдет  лишь то, что  ему  соответствует.  Кровь  и плоть,
просто природа, Царствия  не наследуют. [...]  В моей любви к жене или другу
вечно лишь преображающее  их  начало. Только  оно  восставит из мертвых  все
остальное. # Богословы иногда задавались вопросом, узнаем ли мы друг друга в
вечности  и  сохранятся ли  там наши земные  связи*  . Мне кажется, что  это
зависит от того, какой стала  или  хотя бы становилась наша любовь на земле.
Если  она  была  только естественной,  нам  и  делать  нечего  будет  с этим
человеком. Когда мы встречаем взрослыми школьных друзей,  нам нечего  с ними
делать, если в детстве нас соединяли  только  игры, подсказки  и списывание.
Так и на небе. Все,  что не  вечно, по сути своей устарело еще  до рождения"
(там же: 145).
     На это, правда, можно возразить (словами В.В. Зеньковского):
     "Христианское  учение...  утверждает  с  исключительной  силой  принцип
телесности как неотъемлемой, онтологически неустранимой из естества человека
функции  личности. [...] В воскресении, конечно, восстает  личность  с рядом
изменений ("сеется тело душевное,  восстает  тело духовное"),  но  это та же
личность, какая была на земле до смерти - в ее единичности и неповторимости,
в ее  своеобразии. Все то в жизни на  земле, что связывает себя с вечностью,
что получает печать вечности, - все  восстает в воскресшем человеке;  смерть
поистине является  неким сном, злым отнятием тела от души - и когда приходит
воскресение, тот же  человек оживает,  чтобы в  новой жизни, в преображенном
своем естестве завершить и укрепить то, что начато было до смерти".
     ...В богословские вопросы, читая Платонова, можно было бы углубляться и
дальше. Загадка воскрешения и преображения либо вообще остается непостижимой
для  человека,  либо же, как считает Платонов, ее решение следует попытаться
вынудить, "вырвав" у природы силой (вполне по Мичурину).



     Любовь часто представлена в  произведениях Платонова как болезнь плоти,
просто  ищущая своего  "разрешения". При этом реальный объект  страсти и его
образ  в душе  человека,  испытывающего любовные муки, совсем не обязательно
совпадают, они часто рассогласованны - и во времени, и в пространстве. Здесь
можно  вспомнить хотя бы ту заочную любовь,  любовь "задним числом", которую
испытывает  степной большевик Степан Копенкин - к  Розе  Люксембург (ведь об
этой немецкой коммунистке, по  логике вещей, он мог услышать только после ее
гибели).  Да  вот  и раненый Александр Дванов, скрываясь  от своей идеальной
любви (к  учительнице,  девушке Соне  Мандровой),  ночью,  в бреду уходит из
дома,  чтобы  искать  социализм,  которого нет нигде  вокруг.  После  долгих
скитаний он оказывается  на  печи  у солдатки-вдовы,  Феклы  Степановны, где
расходует свою идеальную страсть (к  Соне и,  соответственно, к революции) -
во вполне материальном плотском  тепле вдовьей постели,  в  результате чего,
будто очнувшись, излечивается, и уходит вместе с  Копенкиным -  в Чевенгур и
делать  там  окончательный  коммунизм.  В  следующем  ниже отрывке  в едином
смысловом   пространстве   души-сердца   синкретически  сводятся  Платоновым
следующие  образные  представления:   механический  двигатель,  сторож  души
человека, сам заключенный в клетку (тела),  и - птица,  вылетающая из клетки
(которую сторож  бессилен  удержать, затем  и  сама  птица превращается  или
оставляет после себя только) - раны на теле:
     "Его сердце застучало, как твердое, и громко обрадовалось своей свободе
внутри. Сторож жизни  Дванова  сидел в своем помещении, он не радовался и не
горевал, а нес нужную службу. [...] Сам Дванов не  чувствовал ни радости, ни
полного забвения: он  все время слушал высокую точную работу  сердца. Но вот
сердце сдало, замедлилось, хлопнуло и закрылось, но уже пустое.  Оно слишком
широко   открывалось   и   нечаянно   выпустило  свою  единственную   птицу.
Сторож-наблюдатель  посмотрел   вслед  улетающей  птице,  уносящей  свое  до
неясности легкое тело на раскинутых опечаленных крыльях. И сторож заплакал -
он плачет один раз в жизни человека, один раз он теряет свое спокойствие для
сожаления.
     Ровная  бледность  ночи в  хате  показалась  Дванову мутной,  глаза его
заволакивались.  Вещи стояли  маленькими на своих  местах,  Дванов ничего не
хотел и уснул здоровым.
     До самого  утра не  мог  Дванов отдохнуть.  Он проснулся  поздно, когда
Фекла Степановна разводила огонь под таганом на загнетке, но снова уснул. Он
чувствовал такое утомление, словно вчера ему была нанесена истощающая  рана"
(Ч).
     Зачем, казалось бы, бежать от уже настоящей и обретенной Двановым любви
к Соне (в родной  деревне, в доме приемного  отца,  Захара Павловича), чтобы
потом  "разменивать" ее - на печи у  (первой встреченной) солдатской  вдовы?
Только  для  того,  чтобы  истинная  сердечная   привязанность  не  помешала
участвовать  в  "главном  деле жизни",  т.е.  в поисках  пути  к коммунизму?
(Вспомним напутствие умершего  отца Саше Дванову, услышанное  последним  как
будто  во сне,  на могиле отца:  "Делай что-нибудь в  Чевенгуре, - здесь нам
будет  скучно  мертвыми  лежать".)  Ради  этого  и может быть  оставлено все
личное, и даже само - безвыходное небо родины. Своим  физическим соединением
с  Феклой  Степановной  Дванов как  будто  избавляется  от  груза  плотского
чувства: этим  просто высвобождается ненужная,  только мешающая ему энергия.
Здесь, так сказать, "наименьшее зло" по отношению к идеалу. Тем же актом как
бы  приносится и  жертва самой  любви Дванова  к  Соне  ("Вы  -  сестры!"  -
восклицает  он  в пылу страсти).  Итак, с одной стороны, любовь это чувство,
которое  одухотворяет  людей,  соединяет,  привязывает  одного  человека   к
другому,  но с  другой, половая  любовь -  что-то зверское, что  должно быть
разрешено  как  естественная функция организма (идея, конечно, не собственно
платоновская,  но  и разночинца  Базарова,  и героев Чернышевского, и многих
других).  Такая   любовь  может  быть  вполне  безобразна  в  своих  внешних
проявлениях. Она должна быть поскорее изжита, преодолена, взята под контроль
некой  высшей,  исключительно  духовной (а  не  "душевной")  инстанцией двух
любящих (или даже  - законами  целого государства,  как  это  предлагается в
платоновской  сатире-гиперболе  "Антисексус").  Плотские  чувства  иной  раз
описываются у Платонова в пугающих своей  откровенностью сценах.  Но  тут же
рядом,   как   ни   странно,   с   другой  стороны,  существует   прямо-таки
умопомрачительный "платонизм" -  в котором происходит возгонка тех же грубых
чувств к совершенно иррациональной, тоже  почти болезненной неосязаемости, в
рамках которой один из любящих может быть счастлив только оттого (хотя бы от
того  /  тогда  и  только тогда), что сохраняет в  себе память существования
другого человека, как,  например,  происходит  с  Прушевским  в "Котловане",
который  долгие годы  ощущает на своих губах  поцелуй  так  и оставшейся ему
незнакомой  девушки, не встретив ее  вплоть до самой ее смерти. Он  способен
жить все  это время одним скудным воспоминанием ярко пережитого в тот момент
чувства. Многие и  другие герои Платонова, собственно,  способны жить только
одним воображением чего-то "нереального" в своей жизни.
     Если человек не одушевлен какой-то страстью, доходящей до  самозабвения
- трепетом ли перед "живым" устройством паровоза, или нежной привязанностью,
заботой о своем ближнем, - то для этого  человека, по Платонову, моментально
рушится мир. Для него оказывается  ненужным и  лишенным смысла все остальное
существующее. Созданные людьми  - для помощи себе - механизмы и сама природа
оказываются тут откровенно враждебны. Ведь единственное, в чем действительно
нуждается  человек,  это  -  что-то  нечаянное  в  душе  - что и  бывает-то,
по-настоящему, только  в детстве. Это то, возвращения чего ожидают и  к чему
стремятся всю жизнь сокровенные человеки  Платонова,  как герой одноименного
рассказа,  Фома  Пухов.  Ведь, как  написано  в  одной  из  записных  книжек
писателя:
     "Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность".



     Совершенно   верно  интерпретирует   один  из  "экзистенциальных"   для
Платонова  смыслов  американский  исследователь   Т.  Сейфрид:  все  в  мире
подвластно  универсальному  закону  энтропии,  или  "закону  тяготения  всех
физических  существ к  смерти  и  распаду".  Но  значит, как  бы  рассуждает
платоновский герой-правдоискатель, душа вовсе  не  "покидает"  тела человека
после его смерти, переселяясь в "мир иной", а погибает вместе с ним, наравне
с  телом.  Единственная  остающаяся  надежда,  согласно  Платонову  -  найти
"коллективную душу", ту, которая  не умирает.  Вот такую душу  он и пытается
представить.  Все  его  творчество,  собственно  говоря,  можно  понять  как
осуществление  этого грандиозного, иногда по-детски неуклюжего  и  наивного,
иногда трогательного, а иногда какого-то даже навязчиво-пугающего проекта. В
романе  "Счастливая  Москва" наиболее отчетливо  видна попытка увязать самые
заветные мысли писателя - с  теми  идеями, которые отражали бы "общие места"
господствующей   идеологии,   и  которые   писатель   мог  бы   рассчитывать
опубликовать в официальной печати.  В записных  книжках писателя (осени 1932
г., во время работы Платонова над романом) можно прочесть:
     "Есть  такая версия. -  Новый  мир  реально существует, поскольку  есть
поколение  искренне  думающих  и  действующих в плане  ортодоксии,  в  плане
оживления "плаката" <людей>"...
     И вот, вроде  бы на таком  жалком  материале официально  "разрешенного"
Платонов все-таки пытается развить свою, крайне причудливую - уводящую нас к
его собственному  рукотворному апокрифу  -  метафизическую конструкцию. Ведь
марксистская  наука  и  философия  постоянно  провозглашают,  что  неуклонно
продолжают доискиваться материалистических объяснений любых явлений. Значит,
даже с высокой трибуны  не может быть, вроде бы, отвергнуто, например, такое
предложение  (пусть  нарочито  грубоватое  и  отдающее  некоторым   скверным
"душком")  -  истолковать  душу  как  пустоту  в  кишках  человека,  которая
втягивает  в  себя  весь  мир.  Это  вписывается  в эстетику  некрасивого  и
отталкивающего, взятую на  вооружение сначала декадентами, потом футуристами
(с их раздаванием "пощечин общественному вкусу"), а затем и Пролеткультом. В
то же время  это отвечает и такому  глубоко укоренившемуся  в  мозгах вождей
нашей   страны   принципу:   "Кто   был   ничем,   тот   станет   всем"   (с
шапкозакидательской  установкой на  "боевой  и трудовой энтузиазм советского
народа", а иногда и ставкой просто  на чудо). Объяснение сложнейшего следует
искать  и  находить  в  простейшем.  Правда, иногда  можно  пренебречь сразу
несколькими  этапами в ходе объяснения, если ("по-ленински") хочешь  сделать
свой  тезис  доступным  широким  массам - в  общем-то, это  не всегда  явная
демагогия, а  просто  принцип "энтимемы"  (сокращенного силлогизма,  которым
пользовались древнегреческие ораторы и философы).
     Итак, поскольку души-то, как  таковой и нет  ("Уж  мы-то, материалисты,
это понимаем"), есть же только  некая языковая метафора,  намеренно неточное
употребление слова (то что сидит в сознании отсталого в своей основной массе
населения),   и   именно   эта  метафора   служит  для  обозначения   вполне
определенных, поощряемых нами, руководителями государства, действий (как то:
одушевлять всех своим присутствием,  в зале царит воодушевление, пожелать от
всей  души,  душа праздника,  революции  итп.), то  почему  же не  разрешить
развить   эту   метафору,   придав   ей   видимость   вполне  "идеологически
выдержанного",     соответствующим     образом    "упрощенного",    "нашего,
материалистического"  объяснения  сложных  процессов  человеческой  психики?
Такой ход мысли как бы  вписывал самую существенную для всего  платоновского
творчества проблему в контекст начинавшего исповедоваться в то время в стане
соцреализма.  И  вот оно  -  наиболее вызывающее, провокационное, откровенно
шокирующее объяснение, которое дается в данном  случае - хирургом Самбикиным
инженеру Сарториусу (склонившимся  в операционной над телом умершей  молодой
женщины):
     " -  Видишь! - сказал Самбикин, разверзая получше пустой  участок между
пищей и  калом. - Эта пустота в кишках всасывает в себя  все человечество  и
движет всемирную историю. Это душа - нюхай! [...]
     Сарториус  склонился ко внутренности  трупа, где  находилась  в  кишках
пустая душа человека. Он потрогал  пальцами  остатки кала  и пищи, тщательно
осмотрел тесное, неимущее устройство всего тела и сказал затем:
     - Это и есть самая лучшая, обыкновенная душа. Другой нету нигде.
     Инженер повернулся  к выходу из  отделения трупов. Он согнулся  и пошел
оттуда,  чувствуя  позади  улыбку  Самбикина.  Он  был  опечален  грустью  и
бедностью  жизни,  настолько беспомощной,  что она почти  беспрерывно должна
отвлекаться  иллюзией от сознания своего истинного положения. Даже  Самбикин
ищет  иллюзий в  своих  мыслях  и открытиях, - он тоже увлечен сложностью  и
великой  сущностью мира в  своем воображении.  Но  Сарториус видел, что  мир
состоит больше всего из обездоленного вещества, любить которое почти нельзя,
но понимать нужно" (СМ).
     Да,     конечно,    предлагаемые    рамки    (в    которых    разрешено
"философствование") настолько узки,  что сознание - в  чем безусловно отдает
себе  отчет  практически  каждый  платоновский   герой  -  должно  постоянно
отвлекаться  иллюзией,  чтобы  себя  не  возненавидеть  и  не истребить.  (А
писатель намеренно  еще сужает эти рамки!) Если душа только "фигура фикции",
пустая языковая формула,  плод человеческого воображения, то, не выдумывая и
постоянно  не  подпитывая  в себе  эту  "иллюзию",  невозможно  и  вытерпеть
действительной жизни:
     "Чем живет человек: он что-нибудь думает, то  есть имеет  тайную  идею,
иногда не согласную ни с чем официальным. # Чтобы  жить в действительности и
терпеть ее, нужно все время  представлять  в голове что-нибудь выдуманное  и
недействительное.   #   Тайна  Сарториуса  есть  тайна  всего  исторического
человеческого  общества:  жить  самому  по себе  внутри  нечем, живи  другим
человеком, а тот тобой живет, и пошло, и пошло, и так вместе целые миллионы"
[из Записных книжек].



     Поэтому  в  согласии  с  предлагаемой  Платоновым в  романе "Счастливая
Москва"  (и  по-видимому,  совершенно  искренне  исповедуемой   им,  глубоко
экзистенциалистской)  "технологией  жизни",  свою  собственную  материальную
оболочку человеку закономерно сменить  на любую другую.  Это все равно,  что
отдать  себя  самого, все самое дорогое в себе (свою душу) кому-то  другому,
переродиться в него. Так, про инженера Сарториуса в романе сказано:
     "Душа Сарториуса  испытывала страсть  любопытства. Он стоял с сознанием
неизбежной  бедности  отдельного  человеческого  сердца;   давно  удивленный
зрелищем живых  и разнообразных людей, он  хотел жить жизнью чужой и себе не
присущей".
     О нем же - из не вошедшего в окончательный вариант романа отрывка:
     "Он относился к себе как к мертвой материи, которой не жалко и ее можно
сменить на другое  существо. Он  удивлялся характеру  некоего  Груняхина  и,
вынося его судьбу, сам по себе жил втайне и  вдалеке, плача, улыбаясь, но не
действуя" [Записные книжки].
     Или о другом герое, упоминавшемся ранее хирурге Самбикине:
     "Самбикин  задумался, по своему обыкновению,  над жизнью вещества - над
самим собой; он относился сам к  себе  как  к подопытному  животному, как  к
части мира, доставшейся ему для исследования всего целого и неясного" (СМ).
     И Сарториус,  и Самбикин являются наследниками Фомы Пухова (Сокровенный
человек), Александра Дванова (Чевенгур), Вощева (Котлован), Чагатаева (Джан)
и   многих   других   платоновских   героев.   Их   отношение   к   себе   -
исследовательское.  Они   ищут   оправдания  ни  много  ни  мало   всеобщего
существования, доискиваются тайны бытия всего мира и готовы увидеть разгадку
этой тайны -  в перенесении собственной души во все иные существования, т.е.
в  добровольном обречении себя (и собственной  души) на  наказание - идти по
кругу всех низших (относительно себя) перерождений:
     "Сарториус чувствовал себя  так,  как будто до него люди не жили  и ему
предстоит перемучиться всеми  мучениями, испытать все  сначала,  чтобы найти
для каждого тела человека еще не существующую, великую жизнь".



     Платоновский герой готов как будто вполне сознательно идти на этот шаг:
     "Сердце   его  [Сарториуса]  стало   как  темное,  но  он  утешил   его
обыкновенным понятием, пришедшим ему в ум, что нужно исследовать  весь объем
текущей  жизни  посредством  превращения  себя  в  прочих  людей.  Сарториус
погладил  свое   тело  по  сторонам,  обрекая  его  перемучиться  на  другое
существование,  которое  запрещено законом  природы и  привычкой человека  к
самому себе. Он был исследователем и  не берег себя для  тайного  счастья, а
сопротивление   своей   личности   предполагал   уничтожить   событиями    и
обстоятельствами, чтобы по очереди в  него  могли  войти неизвестные чувства
других  людей.  Раз  появился   жить,  нельзя  упустить  этой   возможности,
необходимо вникнуть во все посторонние души  - иначе  ведь некуда деться;  с
самим собою  жить  нечем,  и  кто  так живет, тот погибает задолго  до гроба
[можно только вытаращить глаза и обомлеть от идиотизма]".
     Вообще  контаминация, двусмысленность,  переплетение, "игра"  в  едином
целом  (словосочетания  или  отрывка  текста)  сразу  нескольких  смыслов  -
излюбленный прием  Платонова. Именно  за  этот прием  его ругали и Фадеев, и
Горький,  и  Гурвич  с  Ермиловым.  Вот  пример  одного  из  таких  типичных
платоновских совмещений смыслов:
     "Бродя  по  городу  далее,  он  [Сарториус]  часто замечал  счастливые,
печальные или загадочные  лица, и выбирал, кем ему стать. Воображение другой
души, неизвестного ощущения нового тела на себе не оставляло его. Он думал о
мыслях в  чужой голове,  шагал несвоей  походкой и жадно радовался  пустым и
готовым  сердцем.   Молодость   туловища  превратилась   в  вожделение   ума
Сарториуса;  улыбающийся, скромный Сталин сторожил на площадях и улицах  все
открытые дороги свежего, неизвестного социального мира, - жизнь простиралась
в даль, из которой не возвращаются" (СМ).
     "Пустое сердце" уже  обыгрывалось Платоновым раньше, в "Чевенгуре": там
было сказано,  что  большевики должны обладать пустым сердцем,  чтобы в него
все могло поместиться. То  есть осмысление, вроде бы, вполне  положительное,
однако на  него накладывается (если  не  перевешивает)  еще  и лермонтовское
"Пустое сердце бьется ровно..." Такого  рода двусмысленность вроде бы  сразу
погашается  нейтрализующим  ее  уточнением. Но здесь еще и  Сталин,  который
опять-таки двойственно сторожил все открытые дороги  нового  мира  <то ли
приберегая их для себя, то  ли не давая в них никому  проходу>, да к тому
же и даль, из  которой не возвращаются <то ли там  так хорошо, что уже не
захочется  обратно,   то  ли  все-таки  не  возвращаются  оттуда  по  другой
причине>.  Это написано  в  1934-1935  гг. Очевидно, что  улыбающийся  на
оживляемом плакате Сталин мог бы совсем  не так радостно "улыбнуться", увидь
он очередную  поэтическую  вольность своего (подчиненного ему  как  главному
инициатору переустройства человеческих душ) "пролетарского" писателя. К тому
же  в своих  произведениях, так и оставшихся при жизни неопубликованными  (к
несчастью для современников, но,  может быть, к счастью  для самого автора?)
Платонов допускает такие "политически сомнительные" высказывания,  что  будь
они опубликованы, это наверняка привело бы  автора к травле и  шельмованию -
ничуть не меньшим по крайней мере тех, каким был  подвергнут уже после войны
М. Зощенко  за повесть "Перед восходом  солнца"  (1943  года): его  обвинили
примерно в  том же,  в чем в свое время  был обвинен  Сократ (как  известно,
последний был казнен по обвинению в "развращении юношества").



     В проекте своей утопии Платонов  словно передразнивает древнегреческого
философа Гераклита  (с его огнем,  мерами  возгорающимся внутри  вечно живой
материи), воскрешает задор средневековых алхимиков,  но все-таки "скругляет"
и   насильно   укладывает   свою   мысль  в   наезженное   русло  сталинской
(Мичурин-Лысенко итд.) диалектики творения  "из  г... конфетки".  Его  герой
хирург Самбикин находит в организме мертвого, как ему кажется, неисчерпаемый
резервуар для поддержания множества жизней:
     "Самбикин был убежден, что жизнь есть лишь одна  из редких особенностей
вечно  мертвой  материи и эта  особенность скрыта  в  самом  простом составе
вещества, поэтому умершим  нужно так  же мало, чтобы  ожить, как  мало нужно
было,  чтобы они скончались. Более того, живое напряжение снедаемого смертью
человека настолько велико, что  больной бывает сильнее здорового,  а мертвый
жизнеспособней живущих" (СМ).
     "...В  момент смерти в теле человека открывается какой-то тайный шлюз и
оттуда разливается по  организму особая влага, ядовитая для смертного  гноя,
смывающая  прах  утомления, бережно хранимая  всю  жизнь, вплоть  до  высшей
опасности.  [...]  Свежий  труп  весь  пронизан  следами  тайного  замершего
вещества и каждая часть  мертвеца хранит в себе творящую  силу для уцелевших
жить. Самбикин предполагал  превратить мертвых в силу, питающую долголетие и
здоровье живых" (СМ).
     Таким образом можно было бы сотворить новую  утопию, вполне  приемлемую
для "власть предержащих". Однако Платонов так и оставляет - как мне кажется,
намеренно  - рукопись  "Счастливой  Москвы" незавершенной. Конец работы  над
романом  - ноябрь-декабрь 1936-го, согласно  "Материалам  к  биографии". Уже
после этого  он  еще будет  писать (и  кое-что,  правда,  не  многое, сможет
опубликовать)  -  рассказы,  повести, романы, пьесы,  очерки и рецензии.  Но
почему же он так и не доводит до конца этот роман? (Не  даром при его первой
публикации,  в  "Новом  Мире",  сохранены  не  вычеркнутые  авторской  рукой
варианты  текста;  позже  полный  вариант  рукописи  опубликован  в  "Стране
философов" No3.) Ведь по сути дела "Счастливая  Москва" кончается ничем. Как
будто, писатель  думал  его продолжить, включив  в  качестве  первой части в
следующее свое произведение,  одно из названий которого можно прочесть в его
"Записных  книжках": "Путешествие в человечество".  Как  известно,  рукопись
романа  ("Путешествие  из  Москвы  в  Ленинград")  у него  украли  вместе  с
чемоданом, в поезде, когда во время эвакуации он вывозил семью в Башкирию, в
1942-м.  Но  не  потому ли, все-таки,  что  по  его  собственным интуитивным
оценкам, так сказать, степень "угождения" и выворачивания себя и своей  души
(или даже "идеологического пособничества"  перед властью)  уже превысила  бы
тогда  некую предельно-допустимую норму, и он, устыдившись  самого  себя,  к
роману охладел?  Ну, а может быть, просто так и не смог придумать реального,
т.е.  конечно же,  тоже  безусловно фантастического, но все-таки отвечающего
его  представлениям  о  художественной   реальности   -   воплощения  своему
технократическому проекту?
     Ответить  на  эти вопросы трудно.  Быть может, некоторую попытку ответа
можно  предложить, если истолковать следующую  запись - из блокнота писателя
1946 года:
     "Бог  есть  великий  неудачник.  #  Удачник  -  тот, кто имеет в  себе,
приобретает какой-то резкий глубокий недостаток, несовершенство  этого мира.
В этом и жизнь. А если лишь совершенство, то зачем ты, черт, явился? # Жизнь
состоит в том, что она  исчезает. # Ведь если жить правильно -  по  духу, по
сердцу,  подвигом,  жертвой,  долгом, - то не появится  никаких вопросов, не
появится  желания  бессмертия и т.п. -  все эти  вещи  являются  от нечистой
совести" [Записные книжки].
     Платонов  -  наследник великой  богоборческой традиции (эпохи  от 18-го
века и до революции, то есть  до 1929-30 годов). В его поздних произведениях
("Шарманка",  "Ноев  ковчег") бог -  это просто некий "ловко устроившийся" в
жизни, всезнающий,  эксплуатирующий ее несовершенства и недостатки  субъект,
или  - богатый и  почти всемогущий иностранец, профессор,  питающийся  одной
химией и ни  во что не верящий (знающий, что все в мире - пустяки),  который
приезжает  в  СССР  только  затем,  чтобы взять отсюда (и вывезти)  на запад
человеческую  веру  (читай:  идеологию).  - Но  ведь  это почти  в  точности
булгаковский  Воланд - совпадение поистине знаменательное! Однако, в отличие
от Булгакова, Платонов почти  маниакально продолжает думать  над построением
новой  этики. Его Бог - в отличие от  ленинско-сталинского - это  неудачник,
сознательно  обрекший  себя на  страдания  в  этом  мире (вместе  с людьми).
Бога-дьявола, царствующего в этом мире, он отвергает  и хочет отыскать - или
создать, совместными силами, силами человеческой души - иного Бога, или иную
веру,  которая должна рано или поздно прийти на смену коммунистической идее.
Но мысль  Платонова так и изнемогла в неравном поединке, и здание новой веры
так и осталось не выстроенным.

     Закончить эту главу хочется легендой, или побасенкой. Как я уже сказал,
скорее всего, Платонову остались неизвестны размышления автора цитированного
уже трактата  "Дух, душа и  тело" отца Луки, или хирурга Войно-Ясенецкого, и
тем не  менее писатель вполне  мог бы  слышать  хотя бы  следующий  анекдот,
случившийся,  как рассказывают,  во время  вручения  врачу премии (в  1946),
когда сам Сталин обратился к лауреату с таким вопросом:
     "Профессор, вы часто вскрываете  человеческое тело. Вы там  не  видели,
где  находится  его  душа?"  Отец  Лука  посмотрел  на  своего   собеседника
громадными,  львиными глазами и тихо произнес: "Часто  я в человеческом теле
не видел и совести".


     
     Илл. 13. Покров Богородицы . Фрагмент иконы




     Перескок   и   смещение   в   причинной  цепи  событий.   Необходимость
"достраивать"  смысл за  автора.  -  Избыточность  мотивировки,  гипертрофия
причинности.  -  Подводимость  всего  под  некий  "общий  закон".  Отношение
сопутствования   -    Отступление:    "сильная   и   слабая"    причинность,
одновременность,  функциональная  зависимость  итд. -  Причинность на  грани
парадокса.  -  Метонимическое  замещение  причины  и  следствия.  -  Пропуск
иллокутивно-модальных  составляющих  в  причинной  цепи.  -   Заместительное
Возмещение. - "Живем,  потому  что..." -  о  двойственности и рефлексивности
причинного  отношения.  -   Преобразование  тема-рематической  структуры.  -
Отвержение  реальных  причин и следствий,  их  обратимость. -  Краткий обзор
нарушений причинного отношения.

     "В наш язык вложена целая мифология" Л. Витгенштейн

     "Причинность есть, но  она настолько сложного происхождения,  настолько
не   дифференцирована   от   множества   варьирующих  ее,  равновеликих   ей
обстоятельств, что причинность равна случайности..."
     (А. Платонов, из Записной книжки No 13, 1935)

     По замечанию одного  исследователя, Платонов - "стилист яркой и резкой,
можно    сказать,   агрессивной    индивидуальности,   часто   употребляющий
искривленные, намеренно уродливые, даже вывихнутые  словосочетания".  Сергей
Залыгин  назвал  Платонова  "странноязычным писателем".  Действительно, язык
платоновских   произведений   состоит  почти   сплошь   из   нарушений  норм
стандартного  словоупотребления, призванных создавать и как  будто постоянно
поддерживать в сознании читателя эффект остранения. (Многие случаи нарушений
привычной  для  нас  "картины  мира"  в его текстах описываются  в книге  Т.
Радбиль.)  Но,  ведь, вообще говоря, это  естественно для  любой литературы,
любого  литературного  произведения,  даже  для  любого   человека,   просто
"владеющего" (помимо  своей  как  бы естественной речи)  еще  и литературным
языком:
     "затрудненное       понимание      есть       необходимый       спутник
литературно-культурного  говорения. Дикари  просто говорят, а  мы  все время
что-то хотим  сказать.  [...]  В естественном состоянии языка  говорящий  не
может  задуматься  над  тем,  как он  говорит,  потому  что  самой  мысли  о
возможности различного говорения у него нет" (А.М. Пешковский).
     Вот  и Е.Н. Гаврилова вслед за Е.  Толстой-Сегал совершенно справедливо
замечает:
     "Развертывание  платоновского сюжета... достигается за  счет переклички
различных  голосов, и сюжетом, движением повести  ["Котлован"]  является это
прихотливое  перетекание   друг  в  друга  мыслей,  идей.  ...Подобному   же
расщеплению   и   приращению   смыслов  подвергаются   не   только   цельные
высказывания, но и словосочетания и отдельные  слова. ...Автор  перепутывает
слова, меняет  их местами и берет всякий  раз  наименее подходящее, хотя и с
тем же смыслом. Синонимический ряд  держит структуру текста, организуя ее, а
смещенность     смысловых     оттенков    создает     картину    смещенного,
противоестественного жизнеустройства".

     В данной главе я попытаюсь ответить на вопрос: в чем заключается логика
платоновского парадоксального языка - вроде бы, с одной стороны, устроенного
как-то бесхитростно,  но,  с другой, очень  и  очень непросто,  замысловато,
"заковыристо"  - все  время как будто расшатывающего и доводящего до абсурда
привычные,  давно  устоявшиеся   в  сознании  понятия  и  представления   об
окружающих нас  вещах и событиях. Для чего же  происходит и чему  служит эта
постоянная деформация, смысловой "вывих" и ломка причинных связей?
     Если  мы  сравним  со  среднестатистическими  нормами  употребления  (с
частотами  встречаемости  по  частотному  словарю под  ред.  Засориной),  мы
увидим, что некоторые  причинные, следственные  и целевые  предлоги, союзы и
частицы   у   Платонова  (в   "Чевенгуре"  и  "Котловане")  -  употребляются
значительно более часто, чем в среднем: отчего и оттого, соответственно, - в
7 и в 4,6 раза чаще, потому в 2,5 раза, чтобы - в 2 раза, поэтому, благодаря
и от - в  1,8 раза, поскольку - в 1,5  раза, для -  в 1,2 раза  чаще. Но при
этом  частица ведь - характерная для разговорного стиля речи, уже в  1,1 раз
реже у  Платонова,  чем в  среднем в языке  (она,  надо  понимать, - как  бы
слишком   слабое   средство    для   установления   "подходящей"   Платонову
причинности). Предлоги ввиду, из-за и вследствие - соответственно в 1,6, 1,8
и  1,9  раза  реже,  следовательно  - в 16  раз  реже!  (итак  -  вообще  не
употреблено  ни  разу). Неупотребительность последней  группы причинных слов
объясняется, очевидно,  тем, что это средства уже  иного, так сказать, более
формализованного и "формульного" жанра - канцелярий, учреждений и учебников.
Но тем не  менее общее повышение уровня причинности в  платоновских  текстах
совершенно очевидно. Чем же оно обусловлено?

     Перескок  и   смещение   в   причинной  цепи   событий.   Необходимость
"достраивать" смысл за автора

     В следующем отрывке можно  видеть просто  пропуск компонента в  цепочке
нормальных или ожидаемых следствия (S) и причины (P), то есть SP:
     "На сельских улицах пахло гарью - это лежала зола на дороге, которую не
разгребали куры, потому что их поели" (Ч).
     Более обычно было бы сказать так (ниже в квадратных скобках пропущенные
в тексте звенья рассуждения):
     Золу на дорогах  куры  [по-видимому, давно]  не разгребали  (s),  [да и
вообще, кажется, никаких  кур  вокруг  не было видно (S)  ],  потому  что их
[просто давно всех] съели [жители изголодавшейся деревни] (Р):
     т.е. в сокращенной записи: (s => S) P.
     Но  ведь  странно объяснять то, почему куры уже  не  разгребают золу на
деревенской дороге, тем что эти куры (все до одной) съедены: тогда уж скорее
надо было  бы объяснить, почему именно - съели кур (а не зажарили, например,
бифштекс итп.) - Именно потому, что в деревне наступил голод,  из-за засухи,
и  вообще  все съедобное, по-видимому, давно  пущено  в  ход (это  - R,  или
реальное,  но  опущенное в тексте  объяснение,  или  действительная  причина
события-следствия S, нуждающегося в таковом  объяснении: она становится ясна
только из контекста).  Платонов использует  тут  пропуск,  как бы требуя  от
своего читателя произвести указанную подстановку, к тому  же нагружая  ее  и
восстановлением обобщения (s => S). Эффект неожиданности  от "смещенного"
таким образом  объяснения заключается в том,  что разгребание курами золы на
дороге (в поисках хотя  бы крошек пищи) представлено вполне обычным событием
в рамках  деревенского  пейзажа,  но отсутствие  самих  кур в  данном случае
как-то уж очень неестественно ставить в  зависимость  от такого - безусловно
редкого явления, как их полное уничтожение деревенскими жителями. Получается
как бы обманный риторический ход - объяснение более простого, в то время как
более сложное оставлено непонятным. При таком перескоке в объяснении главное
остается  в результате  скрытым,  недоговоренным  и  предоставляется  самому
читателю - для додумывания и разгадывания, на свой страх и риск.
     Если посмотреть несколько шире,  то в приведенном выше примере Платонов
пользуется не своим собственным, каким-то уникальным, характерным только для
него приемом, а уже вполне апробированным в  литературе. Мне  кажется, можно
сравнить это с тем, что делает Гоголь, например, в  описании  ворот, которые
видит Чичиков перед домом Плюшкина. Здесь происходит приблизительно такое же
смещение в цепи нуждающихся в обосновании фактов, и при этом основной акцент
(вместе с читательским вниманием)  поневоле  перемещен  с главного  события,
действительно нуждающегося  в  объяснении, на некое  второстепенное, как  бы
подставное, или подложное событие в качестве причины:
     "...В другое время и они [ворота]  были заперты наглухо, ибо в железной
петле висел замок-исполин".
     Ведь  здесь  придаточное,  которое  следует за  союзом  ибо,  выступает
обоснованием не того факта - как можно подумать вначале - что:
     <данные ворота вообще всегда  были  у Плюшкина  на  запоре>, т.е.
запирались во  все  остальное время,  кроме того, когда на них смотрят герой
вместе  с рассказчиком (когда  ворота  вдруг  оказались  открыты),  или даже
выяснению того более  общего вопроса, почему именно  это, то  есть  запертое
состояние ворот являлось  для них вполне  нормальным в имении  Плюшкина. Эти
вопросы  только  ставятся, т.е.  исподволь,  невольно  пробуждаются  в  душе
читателя,  но не  получают  ответа.  (Быть  может, это  надо  считать  неким
риторическим приемом  нагнетания  на бессознательное  читателя.)  Объяснения
этих, наиболее, казалось  бы, важных в  данной  ситуации  фактов  так  и  не
приводится.  Вместо этого приводимое у Гоголя  в качестве  "объяснительного"
придаточное предложение поясняет только  то, что ворота, можно было запереть
наглухо, т.е. сделать так,  чтобы открыть их  не  было никакой  возможности.
Перед нами хоть и мелкий, но обман ожиданий, возникающий из-за расхождения -
между  первоначально  сложившимся   в   сознании   читателя  и  окончательно
представленным  в тексте актуальным членением предложения. То же самое  и  в
приведенной фразе  Платонова, где  объяснение  дается вовсе не  тому, что по
нашим  ожиданиям в таковом объяснении нуждается.  Такого  рода  своеобразных
понуждений  читателя к  собственным размышлениям над  сказанным  со  стороны
автора  много  вообще в  любом  произведении  Платонова.  Вот более  простой
пример, на этот раз из рассказа "Государственный житель":
     "Среди  лета  деревня  Козьма, как  и  все  сельские  местности, болела
поносом, потому что поспевали ягоды в кустах и огородная зелень".
     На   самом   деле,   структура  причинной  зависимости   должна   иметь
приблизительно такой вид:
     s [ r ] p.
     Пропускаемый  здесь  "средний  член"  рассуждения,  фрагмент  r,  легко
восстановим: <все жители объедались ягодами>.
     Вообще говоря,  пропуски подобного рода весьма характерны не только для
художественной, но для  любой речи. Более сложный  пример,  из  "Котлована":
убитые  в деревне крестьянами  рабочие Козлов  и Сафронов  лежат мертвые  на
столе президиума, в сельсовете. При этом один из них
     "был спокоен, как довольный человек (s1), и рыжие усы его, нависшие над
ослабевшим полуоткрытым ртом,  росли даже  из губ  (s2), потому что  его  н