Оцените этот текст:



                                  Повесть

----------------------------------------------------------------------------
     © Copyright Владимир Войнович
     WWW: http://www.voinovich.ru/
     Малое собрание сочинений в 5 томах. Т. 1.
     М., Фабула, 1993
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------


     В  субботний  день  после  работы  я получил повестку и уже во вторник,
совершенно  голый,  стоял  посреди  актового зала педагогического института,
где  мы,  призывники  сорок  такого-то  года рождения, проходили медицинскую
комиссию.
     За  окном  было  сыро  и  пасмурно.  Порывистый  ветер трепал деревья и
раскачивал  форточку,  которая  дергалась  и  скрипела,  как  бы напоминая о
приближении осени.
     Очередная  врачиха,  худая,  как  жердь,  черная,  похожая  на цыганку,
хриплым,   прокуренным   голосом   заставляла  меня  присесть,  повернуться,
нагнуться   и   брезгливо  дотрагивалась  до  моего  посиневшего,  покрытого
"гусиной  кожей" тела рукой, обтянутой резиновой желтой перчаткой вроде тех,
какими пользуются электрики, имеющие дело с проводами высокого напряжения.
     Наконец  и  эта  процедура  была  закончена,  и мне разрешили предстать
перед  главными  членами комиссии, заседавшими за длинным, ничем не покрытым
черным  столом,  на правой ножке которого блестела жестяная блямба с выбитым
на ней инвентарным номером.
     Их  было трое: маленький щуплый старичок в белом халате, белой шапочке,
из-под  которой  вылезали  такие  же  белые  волосы,  полная женщина, тоже в
халате  и  в  шапочке,  и  молодой  майор  с  золотыми  зубами,  с  красными
просветами на зеленых погонах.
     Маленький   старичок   задумчиво   поглаживал   мизинцем  свои  коротко
подстриженные  усики,  смотрел  в  пространство  мимо  меня, и взгляд его не
выражал  ничего, кроме невыносимой скуки много пожившего и много повидавшего
за  свою  жизнь  человека.  С  тех пор как он впервые надел халат, перед его
взором  прошли  тысячи,  а  может  быть,  десятки  тысяч  голых  людей  всех
возрастов  и  рангов,  и  все  они,  в сущности, мало чем отличались друг от
друга.  Он  мог  под  любой одеждой распознать голого человека, поэтому все,
что  происходило  сегодня  в этом большом и холодном зале, мало интересовало
его.
     Другое  дело  майор.  Он смотрел весело на меня, на старичка, на полную
врачиху,  на  всех остальных врачей и на моих товарищей, которые тряслись от
холода  перед  этими  врачами.  И весь его цветущий веселый вид говорил, что
майор  - оптимист. В конце концов одни и те же вещи можно видеть по-разному,
все  зависит  от точки зрения. Можно смотреть на лужу и видеть лужу, а можно
смотреть  на  лужу  и  видеть  звезды, которые в ней отражаются. Человек-то,
конечно,  гол,  но  если  при  этом  он  будет  неуклонно соблюдать воинскую
дисциплину,  выполнять требования уставов, приказы вышестоящих начальников и
постоянно   совершенствовать  свое  воинское  мастерство,  то  сможет  стать
отличником  боевой  и политической подготовки, ведь отличники в конце концов
тоже голые люди.
     Майор только поинтересовался:
     - Что это у тебя под левым глазом?
     - В темноте на что-то наткнулся, - сказал я.
     - На   кулак?  -  спросил  майор,  и  подмигнул  мне,  довольный  своей
догадливостью.
     Что  касается  женщины,  сидевшей  между  старичком  и майором, то она,
по-моему,  ни  о  чем  таком  вовсе  не  думала  и  каждый  голый индивидуум
интересовал  ее  только  в  определенном  смысле:  годен  он  или не годен к
строевой службе.
     - Годен  к  строевой,  -  сказала она и тут же, потеряв ко мне интерес,
перевела  взгляд на следующего по очереди, который мелко постукивал зубами у
моего затылка.
     Майор  отметил  что-то  на  лежавшем перед ним листке бумаги и протянул
мне повестку:
     - Отдашь  на  завод как основание для расчета. Два дня на расчет, два -
на  пропой,  один  -  лечить  голову после пьянки, в понедельник - отправка.
Все. - Майор формулировал свои мысли кратко и четко.
     Я  пошел в угол, где лежали на скамейке мои вещи, и поспешно натянул на
себя холодное белье и все остальное, кроме плаща - плащ я надел в коридоре.
     В  коридоре  шла  совершенно иная жизнь, не похожая на ту, что осталась
за  дверью.  На  подоконнике,  поставив на батарею парового отопления ноги в
забрызганных  грязью  желтых  ботинках,  сидел мой бывший друг Толик, рослый
парень  в  синей  "болонье",  с рыжей челкой, вылезшей из-под кепки. Он был,
как всегда, в центре внимания.
     Многочисленные  зрители, обступив Толика, торопливо и дружно докуривали
папиросы,  а  потом  отдавали  ему.  Собрав штук десять' или больше окурков,
Толик  аккуратно  оборвал изжеванные мундштуки, а остальное высыпал в широко
разинутый рот.
     Все  восхищенно  замерли.  Парень  в  кожаной куртке нагнулся и смотрел
Толику  прямо  в  рот, а другой парень, в желтом плаще, присел на корточки и
смотрел  на  Толика снизу. Толик трудолюбиво жевал окурки, они шипели у него
во  рту  и полыхали бледными искрами. Потом он сделал глотательное движение,
опять  широко  раскрыл  рот, в нем ничего не было, только язык, зубы и десны
почернели от пепла. Наступила минута молчания.
     - Потрясающе!  -  не  выдержал парень в желтом плаще. - Первый раз вижу
живого человека, который жрет горящие окурки. И не горячо?
     - Ничего,  -  скромно сказал Толик, вытирая платком почерневшие губы, -
я привык.
     - А ты керосин пить умеешь? - спросил парень в кожаной куртке.
     - Не  знаю,  не  пробовал,  - уклонился Толик. - Граненый стакан съесть
могу. Есть у кого граненый стакан?
     Граненого  стакана ни у кого не оказалось. Была только железная кружка,
прикованная цепью к питьевому бачку, но железо Толик не ел.
     Заметив меня, Толик спросил:
     - Ты домой?
     Я ответил:
     - Домой.
     - Подожди, пойдем вместе. Я только рот сполосну.
     Он побежал в туалет, находившийся в конце коридора.
     Я ждать его не стал и пошел один.
     Когда  пришел,  мать в коридоре мыла полы. Она бросила к порогу тряпку,
я  вытер  ноги  и  прошел  в комнату, Мать подняла тряпку и прошла следом за
мной.
     - Ну что? - спросила она.
     - А где бабушка? - спросил я.
     - Пошла в магазин за хлебом.
     - А, - сказал я и посмотрел на маму.
     Она смотрела на меня с тревогой и надеждой на то, что все обошлось.
     - Все  в порядке, - сказал я беспечно. - Годен к строевой. - И протянул
ей повестку.
     Мама  бросила  тряпку  на  пол,  вытерла о халат мокрые руки. Когда она
брала  повестку,  руки  ее  дрожали.  В  повестке  было  написано,  что мне,
Важенину  Валерию  Сергеевичу,  к  такому-то  числу  необходимо  получить на
производстве  полный  расчет,  включая  двухнедельное  пособие,  и явиться в
райвоенкомат,  имея при себе кружку, ложку, смену белья, паспорт и приписное
свидетельство.  Мать прочла все от первого слова до последнего, а потом села
на стул и заплакала.
     Я зашел сзади и обнял ее за плечи.
     - Мама, - сказал я, - я же не на войну.

     Наш  город  делился на две части - старую, где жили мы, и новую, где мы
не  жили.  Новую  чаще  всего  называли  "за Дворцом", потому что на пустыре
между  старой  частью  и  новой  строили некий Дворец, крупнейший, как у нас
говорили,  в  стране. Сначала это должен был быть крупнейший в стране Дворец
металлургов   в  стиле  Корбюзье.  Дворец  был  уже  почти  построен,  когда
выяснилось,  что  автор  проекта подвержен влиянию западной архитектуры. Ему
так  намылили  шею  за  этого Корбюзье, что он долго не мог очухаться. Потом
наступили  новые  времена, и автору разрешили вернуться к прерванной работе.
Но   теперь  он  был  не  дурак  и  на  всякий  случай  пристроил  к  зданию
шестигранные  колонны,  которые  стояли  как  бы  отдельно. Сооружение стало
называться   Дворец  науки  и  техники,  тоже  крупнейший  в  стране.  После
установки  колонн  строительство  снова  законсервировали,  под крупнейшим в
стране  обнаружили  крупнейшие подпочвенные воды. Прошло еще несколько лет -
куда  делись  воды,  не знаю, - строительство возобновили, но теперь это уже
должен был быть крупнейший в Европе Дворец бракосочетания.
     Вообще   в   нашем   небольшом  городе  было  много  чего  крупнейшего.
Крупнейший  бондарный  завод,  крупнейший  мукомольный комбинат и крупнейшая
фабрика  мягкой  тары,  где  делали  мешки  и  авоськи.  Шестиэтажный дом, в
котором  мы  жили,  был  когда-то крупнейший в нашем городе, потом появились
новые, покрупнее.
     Квартира  наша  была  не  крупнейшая  -  она  состояла  из двух смежных
комнат.  В ней мы жили втроем. Мой отец с нами не жил. Он оставил нас, когда
мне  было  лет  шесть  или  семь, а он работал в редакции городской газеты и
учился  заочно  в Московском университете. Однажды после сессии он привез из
Москвы  новую  жену  и  ушел  от  нас.  Сам  я  этого  момента не помню, да,
собственно  говоря,  такого  момента,  наверное,  и  не  было, потому что он
несколько  раз  уходил  и  возвращался,  и  еще неизвестно, чем бы кончилось
дело, если бы мама однажды не сказала:
     - Хватит. Либо оставайся здесь, либо там.
     Отец  остался  там.  С  новой женой Шурой они долго мыкались по частным
квартирам и только недавно получили собственную в кооперативе.
     Он  давно  уже ушел из редакции, потому что стал за это время писателем
-  писал  для цирка репризы. Кроме того, с самого детства я слышал, что отец
задумал и пишет грандиозный роман, на который возлагает большие надежды.
     Сначала  он  к  нам  приходил  часто  -  каждое  воскресенье.  Приносил
конфеты,  подарки,  расспрашивал,  как я живу, как учусь. В последнее время,
когда  я  стал  уже  взрослым,  отец  бывал  у  нас реже (я сам к нему ходил
иногда),  но  все-таки  бывал  и  давал  матери деньги. Мать деньги брать не
хотела  (я  ведь  на  себя  уже  сам зарабатывал), но боялась обидеть отца и
брала.
     Вообще она, несмотря ни на что, относилась к отцу хорошо и жалела его.

     Почти  каждый День после работы под надзором мамы и бабушки я готовился
к поступлению в институт.
     За  год  до  этого  я  пытался  попасть в Московский энергетический, но
сделал  в  сочинении три ошибки (две стилистические и одну грамматическую) и
провалился.  Был  зверский  конкурс.  Мама  была  огорчена  больше меня. Она
считала,  что  я  по  призванию  энергетик, наверное, потому, что мне иногда
удавалось  починить  перегоревшие  пробки  или  сменить спираль в утюге. Я в
своем  призвании  не  был  уверен  и  по  совету Толика поступил работать. К
великому маминому неудовольствию.

     Моя  мама, женщина умная и образованная (она имела высшее экономическое
образование  и  работала старшим нормировщиком на заводе), могла понять все,
что угодно.
     Она  не  могла  понять  одного  - моей странной, на ее взгляд, дружбы с
Толиком.
     - Я  понимаю,  -  говорила  она, - когда людей связывают общие интересы
или когда они дружат по идейным убеждениям.
     Я  был  бы  не  прочь  дружить  с  Толиком  по  идейным убеждениям, но,
насколько  мне  помнится,  таковых в ту пору ни у него, ни у меня не было, и
мы  дружили  просто  так,  потому  что  были всегда вместе. Мы жили на одной
улице,  в  одном доме, а теперь еще работали на одном заводе и в одном цехе.
Так что общие интересы у нас все-таки были.
     На  нашем заводе делались очень серьезные, очень важные вещи. Настолько
важные,  что  мы  сами  толком  не  знали, какие именно. Не то ракеты, не то
скафандры - в общем, что-то космическое.
     Что  касается  нас  с  Толиком,  то  мы сами важных вещей не делали. Мы
делали  ящики для этих важных вещей. Мы их сколачивали из досок, и профессия
наша  называлась  "сколотчики".  Размеры ящиков считались секретными, потому
что,  как  нам  объясняли,  по  размерам  ящиков  можно  определить  размеры
изделий,  а  по размерам изделий их назначение и характер. Мы с Толиком, как
ни  думали,  ничего  по  этим  размерам определить не могли. Толик в глубине
души,  по-моему,  надеялся, что в космос запускают просто ящики как таковые.
Поэтому  внутри  ящиков  он  иногда  писал карандашом свою фамилию "Божко" в
расчете  на  то,  что  какой-нибудь из них попадет на другую планету и таким
образом  фамилия  эта  станет  известной  не  только  на  земле,  но и за ее
пределами.
     Утро  мое  начиналось  всегда  с  небольшого  скандала.  Сначала звонил
будильник  на  стуле  возле  кровати,  но  я его выключал. Потом из соседней
комнаты  на  помощь  будильнику  спешила  бабушка,  которая, к сожалению, не
выключалась.
     Маленькая  сухонькая  старушка в белоснежном передничке, бабушка носила
увеличительные  очки  с  толстыми  стеклами,  делавшими  ее глаза большими и
страшными.
     - Валерик,  тебе  пора  вставать, - сообщала она таким сладким голосом,
будто поздравляла меня с днем рождения.
     Я лежал, уткнувшись лицом в подушку.
     - Валерик, ты слышишь: уже половина восьмого.
     Это  было  сильно  преувеличено, потому что будильник с вечера я ставил
всегда ровно на семь.
     - Валерик, ведь ты не спишь. Я же вижу, что ты притворяешься.
     На  такие  мелкие  провокации  я  не  поддавался.  Бабушка переходила к
угрозам:
     - Валерик, я все равно не уйду, пока ты не встанешь.
     Я  бы  не  встал, пока она не уйдет, но тут в комнате появлялась мама с
решительным   выражением  на  лице.  Не  тратя  времени  на  разговоры,  она
стаскивала  с  меня  одеяло.  Дальнейшее  сопротивление  было бесполезным, я
вскакивал и тащился в трусах в уборную.
     Там  мне  тоже  очень-то  задерживаться  не позволяли, приходила мать и
грохотала по двери кулаком.
     - Валера, если ты там решил накуриться, пеняй на себя.
     - Катя!  -  кричала  из  комнаты  бабушка. - Скажи ему, чтобы он, когда
выйдет, выключил свет, вчера лампочка горела всю ночь.
     В  девятнадцать лет меня опекали, как маленького. Ни о каком куренье не
могло  быть  и  речи. Не говоря уже о питье. С девушками гулять разрешалось,
но не позже чем до половины двенадцатого.
     - Если  девушка хорошая, - говорила мама, - она поймет, что у тебя дома
будут  волноваться.  Ты можешь привести девушку сюда, и сидите здесь сколько
угодно.
     Девушки,  даже  хорошие,  предпочитали сидеть с парнями на лавочках или
обниматься  в  подъездах. У меня никакой девушки не было. У меня были только
мама  и  бабушка,  которым  для  полного  спокойствия  хотелось,  чтобы  все
процессы  моей  личной  жизни  протекали  на их глазах. В девятнадцать лет я
понял,  что  ограничение  свободы личности - тяжкое наказание, даже если оно
следствие чьей-то безмерной любви.

     Я  выходил  из дому примерно в половине восьмого, когда народу на улице
было  уже  полно. В такое время все куда-нибудь да торопятся. Кто на работу,
кто в детский сад, кто в магазин.
     На  перекрестке возле сквера маячит долговязая фигура парня в сандалиях
на  босу  ногу,  в  синей  рубашке с закатанными по локоть рукавами. Он один
никуда  не  торопится  и  стоит  просто  так,  равнодушно  глядя на дома, на
прохожих,  на идущие мимо автомобили. Я подкрадываюсь к парню сзади и хлопаю
его по плечу.
     - Здорово, Толик!
     Толик,  вздрогнув от неожиданности, оборачивается, и конопатое лицо его
расплывается в глупейшей улыбке.
     - Привет!  -  Он небрежно сует мне руку дощечкой. Я достаю сигареты, мы
садимся на заборчик, ограждающий сквер, курим.
     Толик  вынимает  из  кармана шариковый подшипник, вертит его на пальце,
лукаво  поглядывая  на  меня.  Ему  явно хочется, чтобы я спросил, зачем ему
этот   подшипник,  и,  хотя  меня  подшипник  совершенно  не  интересует,  я
спрашиваю:
     - Зачем он тебе?
     - А ты догадайся.
     - Делать мне нечего - буду еще догадываться.
     - На   мотороллер,  -  великодушно  объясняет  Толик.  -  Когда  куплю,
пригодится.  Запчастей  сейчас днем с огнем не найдешь. Эх, и ездить с тобой
будем!  -  Толик  кладет  руки  на  воображаемый руль, наклоняется, словно в
крутом вираже. - Вррррр.
     Время  подходит к восьми, людей на улицах все прибавляется. Машин тоже.
Медленно  проскрипел  автобус,  скособоченный  на  правую  сторону:  на  нем
нависло  столько  народу,  что кажется странным, как это он не перевернется.
Прогромыхал  "МАЗ" с длинным, метров в двадцать, прицепом на многих колесах.
За ним, припадая на передние колеса, прошелестела черная "Волга".
     - А ты вчера что делал? - спрашивает Толик.
     - Ничего. Лежал, книжку читал.
     - Что за книжка?
     - "Над пропастью во ржи...".
     - Про шпионаж?
     - Нет, про жизнь.
     - А почему ж пропасть?
     - Не знаю, не дочитал еще.
     - Может, дальше про шпионаж? - надеется Толик.
     - Может быть, - говорю я. - Смотри - Козуб едет.

     Витька  Козуб  - наш старый знакомый. Он жил когда-то в нашем доме, и я
с  ним  даже  учился вместе в школе, в четвертом классе. Я бы с ним учился и
дальше,  если  бы  остался  на  второй  год. За двенадцать лет упорной учебы
Козуб  кое-как  одолел  семилетку  и  четырехмесячные курсы шоферов третьего
класса.  Теперь  он  ездит  на  стареньком  сером  "ГАЗ-51"  с полустершейся
надписью на левом борту: "Будьте осторожны на перекрестках!"
     Сейчас  осторожность  надо  проявлять  больше всего ему самому. И он ее
проявляет,  потому  что  заметил  нас.  Бдительно  вытянув  длинную  шею, он
приближается к перекрестку, выключив скорость.
     Мы  с Толиком сидим, курим, делаем вид, что ни сам Козуб, ни его машина
нас  совершенно  не  интересуют.  Мы  даже совсем отворачиваемся и смотрим в
другую сторону.
     Но вот машина вписалась в поворот.
     - Пошел! - командует Толик.
     На  повороте  Козуб  переключает  скорость  и  дает  полный газ, но уже
поздно.  В два прыжка настигаем мы беззащитную жертву, и вот уже наши пальцы
крепко вцепились в задний борт кузова.
     Козуб  начинает  бросать машину из стороны в сторону, мы раскачиваемся,
как  обезьяны  на  ветках. Очень трудно удержаться. Но вот я нашел уже точку
опоры  и  одну  ногу  перекинул  в  кузов. Толик тоже. А враг не дремлет. Он
применяет  новый  маневр.  Визжат тормоза, и в полном соответствии с законом
Ньютона   наши   тела   довольно   активно   стремятся  сохранить  состояние
равномерного  прямолинейной  движения.  Словно  две торпеды на параллельных,
курсах, мы летим вперед, рискуя пробить головами кабину.
     - Что,  ушиблись? - Козуб вылез на подножку и смотрит на нас через борт
с лицемерным сочувствием.
     - Ничего. - Толик потирает ушибленное колено. - Валяй дальше.
     - Слезайте.
     - Как же, слезем, - ухмыляется Толик.
     - Хуже будет. - грозит Козуб.
     - Куда уж хуже? Милицию позовешь?
     - Зачем милицию? Он шайку свою соберет, - говорю я.
     - Да уж найду кого позвать, - обещает Козуб.
     Он  стал  таким  храбрым  после  того,  как  подружился  с Греком. Этой
дружбой  Козуб гордился, как будто Грек его был академиком или министром. Но
Грек  не  был  ни  академиком,  ни  министром  -  он  был  просто хулиганом,
достаточно, однако, известным в масштабе нашего города.
     Козуб  при  случае намекал нам, что, стоит ему мигнуть Греку, то из нас
сделает  блин, но намеки оставались намеками, потому что Грек был чаще всего
далеко, а мы близко.
     - Последний раз спрашиваю: не слезете?
     - Последний  раз  отвечаю:  не  слезем.  -  Толик плюнул мимо Козуба на
дорогу.
     - Ну, ладно, я вас теперь покатаю.
     - Покатай, будь другом, - просит Толик смиренно.
     Едем  дальше.  Посреди  кузова подпрыгивает запасное колесо. Мы садимся
на колесо и подпрыгиваем с ним вместе.
     Проехали  железнодорожный  переезд,  пересекли  пустырь с недостроенной
громадой  Дворца  бракосочетания,  потом  район наших местных Черемушек. Вот
стадион  "Трудовые  резервы",  а  за  ним уже и наша проходная. Я заглянул в
кабину через плечо Козуба на щиток приборов.
     Мы   живем  в  век  больших  скоростей.  На  спидометре  семьдесят.  Со
спидометра  я  перевожу  взгляд  на  дорогу, потом на Толика. На лице Толика
полное  уныние.  Если  мы покинем машину на этой скорости, наши тела слишком
долго  будут  сохранять  состояние прямолинейного движения. Тормозить брюхом
об асфальт не очень приятно.
     - Постучи  ему,  -  предлагает Толик, хотя в действенность этой меры ни
на секунду не верит.
     Я  тоже  не  верю,  но  - другого выхода нет - стучу. Сначала тихонько,
потом  кулаком, потом в это дело включается Толик, мы громим кабину четырьмя
кулаками  -  никакого  эффекта. А колеса крутятся, и наше родное сверхважное
предприятие  осталось  далеко  позади.  Козуб злорадно смотрит назад, и лицо
его  вытягивается  от  злости  и  удивления.  Мы  подкатили  к заднему борту
запаску   и  пытаемся  перевалить  ее  через  борт.  Снова  визжат  тормоза,
наступает состояние относительного покоя. Козуб вылезает на подножку.
     - Вы что делаете?
     - Да  вот,  -  с  невинным  видом  отвечает  Толик,  -  хотим поставить
небольшой опыт: сможет колесо ехать отдельно от машины или не сможет.
     - Ладно, слезайте.
     - Слезать?  - Толик смотрит на меня, и я отвечаю ему глазами: ни в коем
случае.
     - Никак не выходит, - вздыхает Толик и садится на борт.
     - Далеко, что ли?
     - Далеко.
     - Как  хотите. - Козуб достает сигарету, закуривает. - У меня почасовой
график, я не спешу.
     - Тебе  хорошо,  -  завидует  Толик.  -  А вот у нас сдельщина. Помоги,
Валера, будь другом, - обращается он ко мне, склоняясь опять над запаской.
     Двум  человекам  сбросить с машины колесо легче, чем одному поднять его
на  машину.  Закон  всемирного тяготения. Это знает даже Козуб. Он для этого
слишком долго учился.
     Произнеся  короткую  речь, полную негодования и угроз, он разворачивает
машину и подвозит нас прямо к проходной.
     - Спасибо,  -  говорит  Толик,  слезая. - И не забудь, Витя: мы кончаем
работу в четыре.
     Вплотную  к  нашему  цеху  примыкает  склад  тары из-под оборудования -
беспорядочное нагромождение ящиков на большом пространстве.
     Толик,  раскинув  руки, лежит на траве под ящиком. Я стою рядом. Курим.
Светит солнышко. До начала работы еще минут двадцать. Делать нечего.
     - Не  хочется  на  работу  идти,  -  вздыхает  Толик. - Ты бы рассказал
что-нибудь, что ли?
     - Стихи хочешь?
     Толик стихи не любит, но тут соглашается.
     - Давай стихи.
     - Ну,  ладно.  - Я взбираюсь на один из ящиков. Толик принимает удобную
позу, смотрит на меня снизу вверх.

     В пустыне чахлой и скупой
     На почве, зноем раскаленной,
     Анчар, как грозный часовой,
     Стоит один во всей вселенной.

     Вокруг,  насколько  хватает  взгляда,  стоят  эти  большие  заграничные
ящики.  Они  громоздятся друг на друга и кажутся каким-то странным пустынным
городом...

     ...А царь тем ядом напитал
     Свои послушливые стрелы
     И с ними гибель разослал
     К соседям в чуждые пределы.

     - Ну как? - спрашиваю я.
     - Здорово!  -  искренне говорит Толик. Он залезает на ящик и садится на
край,  свесив  ноги.  -  И  как  ты  все  это  помнишь?  Не  голова, а совет
министров.  Я  даже  в школе когда учился, никак эти стихотворения запомнить
не  мог.  Не  лезут  в голову, да и все. Слушай, а вообще вот эти, наверное,
которые стихи пишут... поэты... ничего себе зарабатывают.
     - Наверно, ничего, - соглашаюсь я.
     - Работа,  конечно,  не  для  всякого,  -  задумчиво говорит он. - Не с
нашими  головами. А я вот читал в газете: один чудак нашел в пещере... забыл
чего нашел. Деньги, что ли. Ты не читал?
     - Нет, не читал.
     Толик вздыхает.
     - Мне  бы  чего-нибудь  такое  найти,  я б матери платье новое справил.
Джерси.
     - Да зачем ей джерси?
     - Ну  так,  знаешь.  Слушай! А что, если мы с тобой вдруг проваливаемся
сквозь  землю  и  перед  нами... - он закрывает глаза мечтательно покачивает
головой, - куча золота.
     - Да ну тебя, - говорю я. - Нужно тебе это золото.
     - А что? - говорит Толик. - Зубы вставил бы.
     - Зачем тебе? У тебя и свои хорошие.
     - Золотые лучше, - убежденно говорит Толик.
     Разговоры  мы  вели,  может,  и  глупые,  но в то время я мало думал об
этом.
     Я  относился к Толику хорошо до тех пор, пока не произошла эта история,
которая помогла мне понять и Толика, и себя самого.
     Но расскажу по порядку.

     Однажды  в  субботу я сидел в большой комнате за обеденным столом и под
надзором  мамы  готовился  к  новому  поступлению  в институт - учил русский
язык.  Мама  лежала у окна на кушетке и читала "Маленького принца" Экзюпери,
который  в  последнее  время  стал  ее любимым писателем, оттеснив на второй
план  Ремарка.  Все, что писал Экзюпери, казалось маме очень трогательным. В
самых  трогательных  местах  она  доставала  из-под подушки давно уже мокрый
платок  и  плакала  тихо, чтобы мне не мешать. Напротив нее за своей швейной
машинкой  сидела  бабушка.  Она  перешивала  мою  старую  куртку:  наверное,
думала, что я эту куртку буду еще носить. Треск машинки меня раздражал.
     - Мама, - сказал я, - я пойду к себе в комнату.
     Мама подняла ко мне заплаканное лицо и твердо сказала:
     - Нет, ты там ляжешь на кровать.
     - Но ты же лежишь, - сказал я.
     - Я лежу, потому что отдыхаю. Работаю я всегда сидя.
     Мама  вытерла  слезы  и  снова  уткнулась  в  книгу,  давая понять, что
разговор окончен.
     Делать  было  нечего,  я  снова взялся бубнить эти проклятые правила. Я
старался  делать  это  как  можно  громче, чтобы заглушить раздражавший меня
стрекот швейной машинки.
     - "Слова,  -  читал я, - нужно переносить по слогам, но при этом нельзя
отделять   согласную   от  следующей  за  ней  гласной,  например:  люб-овь,
кров-ать, пет-ух".
     Когда  я  это  прочел,  бабушка  остановила  машинку и насторожилась. В
воздухе   повисла   зловещая   тишина.  Я  сразу  почувствовал,  что  что-то
произошло,  перестал  читать  и  повернул голову к бабушке. Она не отрываясь
смотрела на меня и молчала. Я, не зная, что сказать, тоже молчал.
     - Что такое "хетуп"? - строго спросила бабушка.
     - Хетуп? - переспросил я заискивающе. - Какой хетуп?
     - Только что ты сказал "хетуп".
     - А-а,  -  сообразил  я.  У  меня даже отлегло от сердца. - Я сказал не
"хетуп", а "петух".
     Я  думал,  что  на этом инцидент будет исчерпан, но я забыл, с кем имею
дело.
     - Валера, ты сказал "хетуп".
     - Бабушка,  я не говорил "хетуп", я сказал "петух". И даже не сказал, а
прочел вот здесь в учебнике: "любовь, кров-ать, пет-ух".
     - Нет, ты сказал "хетуп".
     Мать  подняла  голову от книжки, посмотрела сперва на бабушку, потом на
меня, пытаясь понять и осмыслить происходящее.
     - Что еще за спор? - сурово спросила она.
     - А чего ж она говорит, - сказал я, - что я сказал "хетуп".
     - Не она, а бабушка, - поправила мать.
     - Все  равно.  Я  сказал  "петух",  "петух",  "петух".  -  Мне было так
обидно, что я еле сдерживал себя, чтоб не заплакать.
     - Господи!  - всплеснула руками бабушка. - Ну зачем же так волноваться?
Если ты даже ошибся и сказал "хетуп", в этом же нет ничего...
     - Я не ошибался, я сказал "петух".
     - Ну,  хорошо,  пускай я ошиблась, пускай мне послышалось "хетуп", хотя
на самом деле ты сказал "петух".
     - Да, я сказал "петух".
     - Ну  и  ладно,  пожалуйста,  успокойся.  Ты  сказал "петух". - Бабушка
пожевала  губами  и все-таки не сдержалась: - Хотя, если бы ты старался быть
объективным...
     Этот  разговор  мог кончиться плохо, но в это время в коридоре раздался
звонок, и я побежал открывать.
     За  дверью стоял Толик. Он был в коричневом, сшитом на заказ костюме, в
белой  рубашке  с  галстуком.  Сбоку  на  ремешке,  перекинутом через плечо,
болтался транзисторный приемник.
     - Вытирай ноги и проходи, - сказал я.
     Толик нагнулся и стал развязывать шнурки на ботинках.
     Из комнаты выглянула мама.
     - Толя,  что  за  глупости? - сказала она. - Зачем ты снимаешь ботинки?
Вытри ноги, и все.
     - Ничего, ничего, - сказал Толик.
     Он снял ботинки и, подойдя к маме, протянул ей руку.
     - Здравствуйте, Екатерина Васильевна.
     У него были черные эластичные носки с красной полоской.
     Он  вошел  в комнату, огляделся, подошел к бабушке и, протянув руку ей,
сказал громко:
     - Здравствуйте, бабушка.
     - Здравствуй,   Толя,   -  сказала  бабушка  и  посмотрела  на  него  с
нескрываемым восхищением. - Ты куда это так вырядился?
     - Так, - сказал Толик, - просто переоделся.
     - Садись, - сказала мама, подвигая к нему стул.
     - Благодарю.  -  Толик  подтянул штаны, - чтоб не вытягивались, положил
руки  сначала  на  стол,  потом  его смутила белая скатерть, он снял руки со
стола и положил на колени.
     - Толя, - спросила бабушка. - Кто тебе гладит костюм?
     - Да я, соответственно, сам глажу.
     - Почему соответственно? - спросила мама.
     - Просто слово такое, - пояснил Толик.
     - Какой  аккуратный  мальчик,  -  вздохнула  с  завистью бабушка. - Ты,
наверное, в брюках в постель не ложишься?
     Толик смущенно кашлянул, шмыгнул носом и посмотрел на меня.
     - Да ведь вообще не положено.
     - Бабушка  хочет сказать, - объяснил я, - что бывают счастливые люди, у
которых такие вот аккуратные внуки.
     Толик  сидел  красный  от  смущения и от галстука, давившего шею. Он не
знал, как реагировать на мои слова, и промолчал.
     - Чаю хочешь с вареньем? - спросила мама.
     - Благодарю,   -   сказал   Толик,   -   что-то   не   хочется.   -  Он
многозначительно  посмотрел на меня, я понял, что светские манеры даются ему
с трудом.
     - Сейчас пойдем, - сказал я.
     - Куда это вы собрались? - спросила мама.
     - Надо подышать воздухом.
     Толик солидно кашлянул.
     - Опять будете шляться до часу ночи, - сказала мама.
     - Ладно, - сказал я, - никуда не денемся.
     Я  пошел  в другую комнату и переоделся. Конечно, костюм мой был не так
уж выглажен, но какие-то складки еще оставались.
     Когда   я  вошел,  бабушка  посмотрела  на  меня,  потом  на  Толика  и
вздохнула. Сравнение было явно не в мою пользу.
     - Пошли, что ли, - сказал я.
     Толик чинно встал, подошел к маме, протянул руку.
     - До свиданья, Екатерина Васильевна, - сказал он громко.
     Потом подошел к бабушке и протянул руку ей.
     - До свиданья, бабушка, - сказал он еще громче.
     Я  пропустил его вперед. Пока Толик зашнуровывал ботинки, мама стояла в
дверях комнаты и, насмешливо усмехаясь, смотрела на нас обоих.
     Выйдя  на лестницу, Толик облегченно вздохнул и снова стал самим собой.
На площадке он подошел и посмотрел вниз.
     - Слушай, а ты бы отсюда за миллион рублей прыгнул?
     Я посмотрел вниз и отказался немедленно.
     - А я бы, пожалуй, прыгнул, - сказал Толик.
     - И ноги сломал бы.
     - Зато  миллион  рублей, - сказал Толик. - Знаешь, я на эти деньги чего
купил бы?
     - Костыли, - сказал я.
     - Зачем   костыли?  -  обиделся  Толик.  -  Можно  "Москвич"  с  ручным
управлением.
     Мы вышли на улицу. Вечерело.
     Солнце  еще не зашло, но его не было видно. Оно просто пряталось где-то
за  домами,  и  его  лучи  лежали под крышами самых высоких зданий. Мы шли в
сторону парка.
     - Слушай, - неожиданно спросил Толик, - у тебя отец - хороший человек?
     Вопрос  был  сложный.  У  меня  самого  отношение  к нему было смутное.
Точнее,  я к отцу своему относился по-разному. Но одно дело, что думал я сам
по этому поводу, и другое дело, что отвечал другим.
     - Хороший,  -  сказал  я,  и  это была правда, потому что отец мой был,
может быть, и не совсем хорошим, но скорее хорошим, чем плохим.
     - А почему же он мать твою бросил?
     - Он не бросил, просто они не сошлись характерами.
     - А  чего там сходиться-то? - усомнился Толик. - Чего сходиться? У меня
вот  отец с кем хочешь сойдется характерами. Мать ему чего не так скажет, он
ей как врежет, она летит из угла в угол.
     Отец  Толика  дядя  Федя  работал  в бане пространщиком. Что значит это
слово  - я не выяснил до сих пор, знаю только, что дядя Федя сторожил в бане
одежду  клиентов, подавал желающим полотенце, похлопывал по спине и приносил
из  буфета  пиво  в  стеклянных  кружках. За это он получал в зависимости от
объема  услуг  и  щедрости  клиента  десять  -  пятнадцать копеек. Некоторые
давали  больше,  но  таких  было  мало.  Он работал через день по двенадцать
часов,  но  готов был работать и каждый день, если бы разрешили, не из любви
к  профессии,  а  из-за  этих  самых  гривенников,  которых  к  концу  смены
набиралось  довольно  много.  Мать  Толика  несла  эту  мелочь  в  магазин к
знакомой  кассирше  и  обменивала  на  бумажки,  а  когда бумажек набиралось
достаточно, дядя Федя шел в сберкассу и делал очередной вклад.
     - А много у твоего отца денег? - спросил я у Толика.
     - Много,  - вздохнул Толик. - Я точно не знаю, но там, наверное, машины
на  три уже наберется. И все мало ему. Я получку принесу, он все до копеечки
пересчитает  и по расчетной книжке проверит. А чуть недосчитается - сразу по
шее.
     - А как же ты на мотороллер собираешь? - спросил я.
     - Выкручиваюсь,  - сказал Толик. - Я говорю, что мастеру даю по десятке
с  каждой получки... Слушай, - оживился он, - а ты своего отца не спрашивал,
сколько вот поэты или писатели зарабатывают?
     - Не спрашивал. А зачем тебе?
     - Так  просто.  Мне  один  чудак  говорил: рубль за строчку. Это можно,
знаешь, сколько строчек написать.
     - Сколько? - спросил я.
     - Много, - ответил Толик и остановился. - Что это там такое?

     На  спортплощадке  во  дворе  красного  кирпичного  здания  школы возле
турника толпились какие-то люди.
     - Может, соревнования? - предположил я.
     - Не похоже, - усомнился Толик. - Пошли, поглядим.
     Мы  подошли  ближе. Там к турнику было подвешено какое-то сооружение из
арматурной  проволоки,  как я потом понял - макет купола парашюта. От купола
шли  стропы,  соединявшиеся  у брезентовых лямок с блестящими замками. Возле
турника  толпилось человек пятнадцать ребят нашего с Толиком возраста. Рядом
на  параллельных брусьях возвышался худощавый человек лет тридцати (по нашим
тогдашним  представлениям,  пожилой), в кожаной куртке на молниях и в старой
летной  фуражке  с  облезлой кокардой. К куртке у него был прикручен большой
значок  с  изображением белого парашюта на синем фоне. Наискось через значок
шла   блестящая  металлическая  цифра  "600",  а  на  цепочке  болтался  еще
треугольник,  и  там  тоже было выцарапано какое-то число, не то "15", не то
"45" - я точно не разглядел.
     Человек   этот   сидел   на  одном  брусе  и  упирался  левой  ногой  в
противоположную   стойку,   удерживая   равновесие.   Мы   с  Толиком  сразу
догадались,  что  это  инструктор  по  парашютному  делу.  Догадаться  было,
конечно, нетрудно.
     Держа  в  руках  авторучку  и  раскрытый  блокнот, инструктор следил за
ребятами,  которые поочередно влезали в лямки, разворачивались влево, вправо
и спрыгивали на землю, уступая место следующим по очереди.
     - Следующий!  -  выкрикивал  инструктор  и отмечал в блокноте очередную
фамилию.
     Когда  мы  подошли,  в  лямках  болтался  высокий  парень  в  клетчатой
ковбойке.  У  него  были очень длинные ноги, и парень поднимал их, чтобы они
не волочились по земле.
     - Развернись влево, - скомандовал инструктор.
     Парень  положил  на  грудь  правую  руку,  потом левую, потом, подумав,
поменял  их  местами,  потянул  лямки  на себя, и его длинное неуклюжее тело
послушно повернулось влево.
     - Вправо,  -  сказал  инструктор.  -  Да побыстрей. Если ты и в воздухе
будешь так долго соображать, тебе до самой земли времени не хватит.
     - Что  это  вы  делаете?  - шепотом спросил Толик у остроносого парня в
синем берете.
     - Тренируемся,  -  тоже  шепотом  ответил парень. - Прыгать с парашютом
будем.
     - С турника, что ли? - насмешливо спросил Толик.
     - Почему  ж  с  турника?  С  самолета.  Нас  от военкомата направили, -
сказал парень и пошел к турнику, потому что подошла его очередь.
     Пока  он разворачивался вправо и влево, Толик зашел сбоку и внимательно
наблюдал. Парень расстегнул лямки и сполз на землю.
     - Следующий, - сказал инструктор. Следующих не оказалось.
     - Все, что ли? - спросил инструктор.
     - Как все? А я? - неожиданно сказал Толик.
     - А чего ж ты стоишь? - рассердился инструктор.
     - Задумался, - объяснил Толик,
     Он  стащил  с себя транзистор, сунул его мне и вышел вперед. Влез в эти
лямки, застегнул лямки и стал болтать ногами, ожидая указаний инструктора.
     - Не  болтай  ногами, - строго сказал инструктор. - Это тебе не качели.
Развернись влево.
     Толик  решительно  потянул  за обе лямки, но у него почему-то ничего не
получилось, и он стал раскачиваться, пытаясь развернуться.
     - Ты что? - закричал инструктор. - Не знаешь, как разворачиваться?
     - Забыл, - сказал Толик, глядя на инструктора.
     - Если  забыл, надо спросить. В воздухе спрашивать будет некого. Положи
левую руку на грудь. Сверху правую. Берись за лямки. Тяни. Теперь вправо.
     Вправо у Толика получилось совсем хорошо.
     - Молодец, - похвалил инструктор. - Слезай. Как фамилия?
     - Божко, - четко сказал Толик.
     - Божко? Что-то я такой фамилии не помню.
     - Пропустили, - нагло сказал Толик.
     - Да?  -  Инструктор покорно пожал плечами и отметил что-то в блокноте.
- Может быть. Есть еще кто-нибудь?
     Толик  стал  мне  усиленно  подмигивать и призывать знаками последовать
его  примеру,  и  мне  очень  хотелось  поступить  так  же,  как он, но я не
решился.
     Инструктор спрятал блокнот и ручку в карман и спрыгнул на землю.
     - Сегодня  в  три  часа  ночи  чтобы  все были на бульваре у кинотеатра
"Восход". Ровно в три придет машина, поедем прыгать. Ясно?
     - Ясно! - нестройным хором закричали парашютисты.
     - Можете  расходиться,  -  сказал  инструктор  и  первым  направился  к
выходу.
     Мы  вышли  на  улицу. Я отдал Толику транзистор, он его на плечо вешать
не  стал,  а  держал  в  руках  и  размахивал.  Потом  он его включил и стал
размахивать  еще  больше.  Передавали  Эдиту  Пьеху  по  заявкам передовиков
Саратовской области.
     - Выключи ты его, - попросил я. Настроение у меня было паршивое.
     Толик посмотрел на меня и все понял.
     - Слышь,  Валера, ты не огорчайся, - сказал он. - Утром придем и вместе
прыгнем.
     - Как  же,  прыгнем, - сказал я. - Тебя-то он в блокнот записал, а меня
нет.
     - А  чего  ж  ты  растерялся? - сказал Толик. - Я же тебе подмигивал. В
общем,  придем,  а там видно будет. Ему все равно, есть ты в списке или нет.
Ты  думаешь,  он  мне  поверил,  когда  я сказал: пропустили? Да ему лишь бы
план. Понял? Я это точно знаю.
     В  этом  смысле  Толик действительно знал больше меня. И умел многое из
того, чего я не умел.

     Мы  идем  по  парку. Все аллеи запружены бесчисленными толпами желающих
убить длинный субботний вечер.
     Уже  стемнело.  Включили  электричество.  В дальнем конце парка грянула
музыка  -  начались  танцы.  Мы  прошли  из  конца в конец парка, постояли у
танцплощадки,  попили  из  автомата воды с мандариновым сиропом, заглянули в
Зеленый  театр, где шел концерт художественной самодеятельности гарнизонного
Дома офицеров.
     Идем  дальше.  Дошли  до  главного  входа,  опять  повернули  в сторону
танцплощадки,  но  уже  по  другой  аллее,  по параллельной. Толик идет чуть
впереди,  заложив  руки  в  карманы,  раздвигая  прохожих плечом. А меня все
затирают,   оттесняют   от   Толика,   я   отстаю,   потом   догоняю.  Толик
оборачивается, замедляет шаг, поджидая.
     - Что  ты все отстаешь? - ворчит он. - Не можешь ходить по-человечески?
Будешь всем уступать дорогу - далеко не уйдешь.
     На  улице,  в  парке, везде, где много народу, Толик чувствует себя как
рыба  в  воде.  Он  идет,  уверенно  выбрасывая  вперед длинные ноги, вертит
головой,   здоровается  с  какими-то  людьми,  которых  я  даже  не  успеваю
заметить,  и  обращает внимание на всех девушек, идущих нам навстречу. И все
они,  или  почти  все,  поражают  воображение Толика. Вот он схватил меня за
руку.
     - Гляди, вон кадришка какая идет.
     "Кадришками"  по  моде нашего времени Толик называл всех девчонок. Были
у него в словаре и другие названия - "крали", "курочки" или просто "бабы".
     Я  не  чувствую  в  себе достаточного интереса, и мне очень стыдно. Мне
кажется,  что  во мне чего-то не хватает, раз я не испытываю при этом такого
же  восторга,  как  Толик.  Мне не хочется казаться в его глазах дураком, и,
вызывая    в    себе    ложное    возбуждение,    я   кричу   с   предельной
заинтересованностью:
     - Где кадришка?
     - Прошла уже, - сердится Толик. - Пока ты тут чухался...
     Не  успев  договорить  фразы,  он кидается за обогнавшей нас девицей на
длинных, словно ходули, ногах:
     - Девушка, а девушка, вы не из баскетбольной команды?
     - Иди ты к... - не оборачиваясь, ответила девушка.
     Толик вернулся сконфуженный.
     - Что она тебе сказала? - спросил я.
     - Да ничего, - сказал Толик. - Дура длинная.
     Идем  дальше.  Толик  сопит,  молчит, переживая только что перенесенный
позор.
     - Толик, - спрашиваю я, - у тебя есть идейные убеждения?
     - Чего? - удивился Толик.
     - Я спрашиваю: у тебя есть идейные убеждения?
     - Маленько есть, - подумав, ответил Толик.
     - А какие у тебя убеждения?
     - Разные, - отмахнулся Толик и опять насторожился. - Пошли.
     - Куда? - не понял я.
     - Потом поймешь.
     Он  схватил  меня  за руку, увлекая вперед. Мы почти побежали. Свернули
на  боковую безлюдную аллею. Впереди нас шли две девушки в красных платьях с
красными сумочками в руках.
     - Понял  -  куда?  -  сказал Толик, сбавляя ход; теперь мы шли с той же
скоростью, что и девушки. - Давай что-нибудь говори.
     - А что говорить? - спросил я.
     - Неважно  что, лишь бы громко. - И тут же повысил голос: - Ничего себе
крали идут, а?
     - Ничего, - сказал я еле слышно.
     - Громче,  -  шепнул  Толик  и снова во весь голос: - Тебе какая больше
нравится?   -  И,  не  дождавшись  моего  ответа,  почти  прокричал:  -  Мне
крайняя... Что ж ты молчишь? - снова прошептал он.
     Видно, поняв, что со мной каши не сваришь, он стал вести игру сам.
     - Девушки, вы здешние? - спросил он.
     Девушки молча свернули направо.
     - Гляди, - громко восхитился Толик, - попутчицы.
     Мы  свернули  следом  за девушками. Тогда они неожиданно развернулись и
пошли в обратную сторону.
     - Куда  мы,  туда  и они, - бодро прокомментировал этот маневр Толик, и
мы, пропустив их вперед, опять пошли следом.
     Наше  преследование  кончилось  безрезультатно.  Возле  главного  входа
девушек  ждали  двое  парней.  Когда  они  шагнули  навстречу девушкам, мы с
Толиком  сделали  по  шагу  в обратном направлении. Физическое превосходство
парней было очевидным.
     - Ну что, теперь погонимся за другими? - спросил я удрученно.
     - Зачем  гоняться?  -  сказал Толик. - Пускай они за нами гоняются. Вон
на лавочке две сидят, пойдем с ними поговорим.
     - Да  ну  их,  -  сказал я. - Бегаем как дураки по всему парку, а толку
чуть.
     - Ну, пошли, сейчас познакомимся.
     - Как же, познакомимся, - усомнился я.
     - Точно тебе говорю: познакомимся. Пошли.
     - Ну, ладно, пошли, - сказал я. Толик обрадовался.
     - Ты себе какую берешь?
     - Никакую, - сказал я сердито.
     - Ну,  ладно,  я  себе  беру  блондинку,  а  твоя будет рыжая. Ты рыжих
любишь.
     Я  и  сам  не  знал,  каких я люблю. Наши очередные жертвы, ни о чем не
подозревая, сидели на лавочке и разговаривали.
     - Здрасьте, - сказал Толик.
     - До свиданья, - сказала блондинка.
     - Спасибо,  -  сказал  Толик  и  сел рядом с блондинкой. - Прошу вас, -
пригласил он меня.
     Я подчинился и сел рядом с рыжей.
     - Знакомьтесь,  -  сказал  Толик,  кивая  в  мою  сторону,  -  мой друг
Валерий,  очень  большой человек, лауреат Международной премии за укрепление
мира между народами.
     - А вы кто? - с любопытством спросила блондинка.
     - Я? Я поэт Евтушенко, - сказал Толик скромно.
     - А я думала: Маяковский, - сказала блондинка.
     - Маяковский - это он.
     - А если серьезно? - спросила блондинка.
     - А  если  серьезно...  -  Толик встал и представил торжественно меня и
себя: - Валерий Важенин, Анатолий Божко.
     Это  прозвучало  солидно.  Довольный  произведенным впечатлением, Толик
сел на место и уже тихим, вкрадчивым голосом спросил:
     - А вас как прикажете?
     - Ее  Поля,  -  сказала  блондинка, - а меня... вы только не подумайте,
что я нарочно... так у нас получилось... меня зовут Оля.
     - Очень  хорошо, - сказал Толик, - запомнить легко, а забыть еще легче.
Ну что, Оля и Поля, может, пойдем туда-сюда пошляемся?
     - Что  это  вы  так  говорите?  - подала голос Поля. - Что это за слова
такие - "пошляемся"?
     - Это я по-французски, - оправдался Толик. - В смысле погуляем.
     Поля посмотрела на Олю.
     - Мне все равно, - сказала Оля.
     - Может, пойдем потанцуем? - спросила Поля.
     - Блестящая идея, - согласился Толик.
     Мы  встали,  пошли.  Запас шуток у Толика истощился, некоторое время мы
шли  молча.  Молчание  грозило  стать  затяжным,  и  Толик  нашел  выход  из
положения.
     - А  что  это  мы  идем  и  молчим?  -  сказал он. - Может, поговорим о
чем-нибудь?
     - А о чем? - деловито спросила Оля.
     - Мало  ли  о  чем.  Валера,  расскажи  девочкам  стих. Вот этот... про
дерево.
     - А вы любите книжки читать? - заинтересовалась Поля.
     Я смутился.
     - Да так. Иногда.
     - Я  книжки  ужасно  люблю, - сказала Поля. - Особенно жизненные. Вот я
недавно прочла "Сестру Керри".
     - Драйзера. - Я проявил эрудицию.
     - Не  знаю. Так там мне больше всего понравилось, что все, как в жизни.
Когда  я  жила  в  Днепропетровске,  у  нас  была одна соседка, капля воды -
сестра Керри. А еще недавно я читала "Красное и черное"...
     - Стендаля, - подсказал я.
     Поля остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.
     - Учтите,  Валера,  -  строго  сказала  она.  -  Я  авторов  никогда не
запоминаю.
     - Мальчики, а билеты у вас есть? - вдруг вспомнила Оля.
     - В самом деле, - сказал я и посмотрел на Толика.
     Толик похлопал себя по карману и сделал кислую рожу.
     - Так надо купить, - сказала Поля.
     - Правильно, - обреченно сказал Толик.
     - Может, у вас нет денег?
     - У  нас?  - Толик скривился презрительно. - У нас денег мешок. Валера,
отойди  на  минутку. - (Мы отошли с ним в сторону.) - У тебя хоть что-нибудь
есть?
     - Тридцать копеек.
     - Это  не деньги, - сказал Толик. - Это слезы. Посиди пока с ними, чтоб
не сбежали. Я скоро вернусь.
     Он  ушел,  а  я  остался.  Говорить  было  не о чем, мы молчали. Первой
заговорила Оля.
     - Жарко сегодня, - сказала она, вытирая шею платочком.
     - Да, действительно жарко, - согласился я. - Может, хотите воды?
     Надо было как-то растянуть время.
     - Лучше мороженое, - робко сказала Оля.
     - Эскимо? - бодро уточнил я и потрогал в кармане свои тридцать копеек.
     - Пломбир, - возразила Поля.
     В  этот  момент  я  ее  ненавидел. Мы встали в хвост длинной очереди за
толстой  теткой  в цветастом открытом платье. Не знаю, на что я рассчитывал.
Может,  на  то,  что,  пока подойдет очередь, появится Толик. Или разразится
стихийное бедствие.
     Очередь   двигалась   довольно  быстро.  Небо  было  чистое,  звездное.
Стихийного   бедствия  пока  не  предвиделось.  Что  делать?  Может,  просто
сбежать? Очередь катастрофически приближалась. Спасение пришло неожиданно.
     - Смотрите, - сказала вдруг Поля. - Спутник летит.
     - Где спутник? - спросил я, выходя на всякий случай из очереди.
     - Вон, прямо над головой, смотрите.
     Я отошел еще дальше.
     - Нет, это не спутник, - сказал я, - это самолет.
     - Откуда вы знаете? - не поверила Оля.
     - Вс-первых,  -  сказал  я,  - это можно определить по шуму двигателей.
Во-вторых,  по  огням.  Они  называются  "БАНО" - бортовые аэронавигационные
огни.
     - Вы что, - сердито спросила Поля, - все знаете?
     - Не  все,  -  сказал  я,  -  но  это  знаю.  В  школе  я  занимался  в
авиамодельном кружке, и мы там кое-что проходили.
     - Братцы, - сказала Оля, - а очередь-то мы пропустили.
     - Неужели? - всплеснул я руками.
     И  в самом деле. Тетка в цветастом платье, которая стояла впереди меня,
отходила  в  сторону,  торжественно,  как  факел, неся перед собой эскимо на
палочке.
     - Все ваша эрудиция, - упрекнула Поля.
     - Ну,  ничего,  постоим,  -  сказал  я  в расчете на то, что теперь нам
мороженого просто не хватит. - Время у нас еще есть.
     - Какое же время? - сказала Оля. - Вон ваш товарищ уже идет.
     Наконец-то. Беспечно размахивая транзистором, к нам приближался Толик.
     - А  если  вы  все  знаете,  - не унималась Поля, - скажите, это правду
говорят, что дельфины - мыслящие существа?
     - Чего? - спросил подошедший Толик.
     Поля повторила вопрос.
     - Не  думаю,  -  сказал  Толик.  -  Если  б они были мыслящие, они бы в
трусах плавали.
     Мы пропустили девчонок вперед, а сами немного отстали.
     - Достал? - шепотом спросил я у Толика.
     - Достал  два  билета,  - сказал Толик, - толкнул частнику подшипник за
рубль.
     - Что же делать?
     - Придумаем  что-нибудь...  Девочки, - сказал он, подходя к Оле и Поле,
-  вот  вам  два  билета,  вы  идите, а мы сейчас придем. У нас тут еще одно
небольшое дельце есть.
     - Что  это  у  вас  все  дела  какие-то?  - недоуменно сказала Поля, но
билеты взяла.
     Они  ушли, а мы остались. Играла музыка. Над освещенной, забитой людьми
танцплощадкой стояла пыль.
     - Ну что ты еще придумал? - спросил я у Толика.
     Мне  это  уже все надоело, я бы с удовольствием ушел домой, чтобы, лежа
на диване, подремать над какой-нибудь книжицей.
     - Пойдем через служебный вход, - сказал Толик, - Больше делать нечего.
     Возле  оркестрового  купола  в заборе, ограждающем танцплощадку, кто-то
выломал  железные  прутья,  получилась  дыра, не очень большая, но для нас с
Толей  в  самый  раз. Эту дыру Толик и называл служебным входом. Возле дыры,
опершись  на забор, стояли два парня в одинаковых синих рубашках, здоровые и
плечистые, должно быть спортсмены. Они о чем-то между собой разговаривали.
     - Ребята, милиции нет? - деловито спросил Толик.
     Парни перестали разговаривать, повернулись к нам.
     - А  что,  пролезть  хотите?  -  с  любопытством  спросил  тот, который
загораживал дыру.
     - Может быть, - уклончиво сказал Толик. - А что?
     - Да  ничего, - парень подвинулся к своему товарищу, освобождая дыру. -
Откуда тут милиция? Валяйте.
     - Как бы не вляпаться, - засомневался Толик.
     - Как хотите, - сказал парень, - мы вот не вляпались.
     Толик посмотрел на парней, потом на меня.
     - Ну, ладно, - решил он, - давай, Валера, ты первый, а я за тобой.
     Только  я  пролез на ту сторону и разогнулся, как сразу заметил красную
повязку на рукаве парня, стоявшего возле дыры.
     - Вот и хорошо, - сказал парень.
     Он  сжал  мою  руку  повыше  локтя  так сильно, что я понял: вырываться
бессмысленно.
     Толик сразу все сообразил и отпрянул от забора.
     - Так вы дружинники, - сказал он укоризненно.
     - Так  уж  получилось,  - сказал тот, что держал меня за руку. - Чего ж
ты не лезешь?
     - В другой раз, - пообещал Толик.
     - Ну,  смотри,  дело  твое,  -  сказал  дружинник  и обратился к своему
товарищу: - Пойдем, что ли?
     - Пойдем, - сказал тот, почесывая затылок.
     Ему, видно, очень не хотелось со мной возиться.
     - Пошли, - сказал тот, что держал меня за руку.
     - Пусти руку, - сказал я, - тогда пойду.
     - А не побежишь?
     - Не бойся, - успокоил я, - не побегу.
     Пробираясь   между  танцующими,  я  столкнулся  с  Олей  и  Полей.  Они
танцевали вдвоем.
     - Валера, - обрадовалась Оля. - А Толя где?
     - Сейчас я его найду, - сказал я.
     - Вы не ждите, - сказал дружинник, - он его долго будет искать.
     Мы вышли с танцплощадки и направились по аллее к выходу.
     Сзади на почтительном расстоянии двигался Толик.
     - Ты, может, с нами хочешь? - обернулся дружинник.
     - А  чего  это мне с вами идти? Я через забор не лез, - сказал Толик. -
Валера, что матери передать, если надолго задержат?
     - Ничего, - сказал я сердито.
     - Валера,  ты  на  меня не сердись. Если бы я первый полез, они сцапали
бы меня.
     - А почему же ты не полез первым?
     - Кому-то же надо быть первым. А теперь что ж - нам двоим пропадать?
     - Ну  и  сволочь  у  тебя  дружок, - заметил дружинник, шедший ближе ко
мне. - Возьми его тоже, - сказал он своему товарищу.
     - Иди сюда, - сказал второй дружинник и сделал шаг к Толику.
     - Сейчас, разбежался, - сказал Толик и на шаг отступил.
     - Догоню ведь, - сказал дружинник и сделал еще один шаг.
     - Как  же,  догонишь,  -  сказал  Толик, отступая к кустам. - У тебя по
бегу какой разряд?
     - Черт  с ним, - сказал тот, что был возле меня. - Хватит нам на первый
раз одного.
     - Ты можешь пойти на танцы, - сказал я Толику. - Дырка свободна.
     - Ладно, - оборвал дружинник, - хватит разговаривать. Пошли.

     Дежурный  по  отделению  милиции,  молодой белобрысый сержант, при моем
появлении не проявил ни малейшего удовольствия.
     - Вы  еще  мне  танцоров будете водить, - сказал он дружинникам. - Дали
бы  под  зад  пинка - и пускай себе катится на все четыре. А теперь протокол
на него составлять, начальству докладывать.
     - Мы  еще одного хотели взять, - сказал дружинник, приведший меня, - да
он убежал.
     - Ладно,  идите.  -  Сержант  недовольно махнул рукой. - А ты садись на
скамейку, посиди.
     Я  сел на желтую, с облупившейся краской скамейку, а дружинники все еще
стояли, переминаясь, перед барьером, отделявшим их от дежурного.
     - Ну, чего стоите? - сказал дежурный. - Сказано вам: свободны.
     Они-то,   наверное,   думали,   что  им  вынесут  благодарность  за  их
выдающийся подвиг. Обиженные, они повернулись и направились к выходу.
     Сидевший  на табуретке у входа толстый милиционер в надвинутой на глаза
фуражке посторонился, дружинники вышли.
     - Так, может, я пойду, если я вам не нужен, - сказал я и встал.
     - Отдохни  пока,  -  сказал  дежурный  и обратился к стоявшей перед ним
девице  примерно моего возраста, а может, чуть-чуть постарше: - Так как твоя
фамилия?
     Девица  стояла,  положив  руки  и  подбородок  на барьер, и смотрела на
милиционера преданными глазами.
     - Иванова, - сказала она охотно.
     - А может, Петрова?
     - Может, Петрова, - согласилась девица.
     - А правильно как?
     - Правильно Иванова.
     - Ты где-нибудь работаешь?
     - Нет.   Работала   в   столовой,   потом  уволили  по  сокращению.  На
самообслуживание перешли.
     - В какой столовой?
     - В какой столовой-то? Ну, в обыкновенной столовой. Знаете, где едят.
     - Ты мне голову не морочь. Номер столовой?
     - А я, чего-то не припоминаю.
     - И где находится не помнишь?
     - Нет.
     - Ну, хорошо. А родители у тебя есть?
     - Нет.
     - А у кого ты живешь?
     - У тетки.
     - А как фамилия тетки?
     - Иванова.
     - А зовут как?
     Девица  перевела  взгляд  с  сержанта на меня, потом опять на сержанта,
пожала плечами и вздохнула.
     - Не помню.
     Сержант вздохнул тоже.
     - Ну, хорошо. А где живет твоя тетка?
     - А она не живет. Она померла.
     Дежурный вышел из себя.
     - Слушай,  что  ты  мне голову морочишь. Вот сядь здесь и сиди до утра.
Начальник придет, он сам с тобой будет разговаривать.
     - Как  же  сидеть?  -  возмутилась  девица.  - Мне на троллейбус надо и
спать охота.
     - Сидя поспишь. Ну-ка, танцор, подойди сюда.
     Я подошел.
     - Как фамилия?
     - Важенин.
     - Зовут?
     - Валерий.
     - Где работаешь?
     - В почтовом ящике. - Я решил напустить туману.
     - Что  ж  ты,  ящик,  без  билета  на  танцы  лазишь?  Денег  нет? - (Я
промолчал.)  -  Раз  денег нет - сиди дома. А теперь будешь здесь сидеть. До
утра.  А  утром  к  судье  -  и  на  пятнадцать суток. Понял? Вот. Садись...
Крошкин,  -  сказал  он  толстому  милиционеру.  - Ты тут погляди за ними. Я
сейчас вернусь.
     Сержант ушел.
     Девица  сидела  на лавочке, обхватив руками колени и глядя в пол. Когда
я  садился  с  ней рядом, она быстро вскинула на меня глаза и снова опустила
их  к  полу.  Я  исподволь  к  ней пригляделся. Беленькая такая, с красивыми
ногами.  Глаза  у  нее,  насколько  я  успел заметить, были большие, темные,
только  слишком подкрашены в уголках. Темная юбка в обтяжку слегка открывала
круглые колени.
     - Тебя правда Валеркой зовут? - шепотом спросила девица.
     - А что ж я - врать буду? - ответил я тоже шепотом.
     Она убрала руки с колен и подвинулась ко мне вплотную.
     - А  я  им  все  вру,  -  сказала  она.  -  Им хоть правду говори, хоть
неправду  -  все равно не поверят, так я вру нарочно, пускай работают, пишут
свои  протоколы.  Или  вообще не говорю ничего. Спрашивает: "Как зовут?" А я
говорю:  "Не  помню". - "Что, говорит, тебе память отшибло?" А я говорю: "Не
отшибло,  а я такая и родилась беспамятная". Ну, он злится! А вообще-то меня
Татьяна зовут.
     - "Итак, она звалась Татьяной..."
     - Чего это ты сказал?
     - А это стихи такие, - сказал я.
     - Стихи?  -  переспросила  она  мечтательно.  - Я стихи ужас как люблю.
Прямо  до  смерти.  -  И  прочла,  откинув  в сторону правую руку: - "Вино в
бокале  надо  пить,  пока  оно играет, жизнь дана, надо жить, двух жизней не
бывает".
     Милиционер  на табуретке очнулся, сдвинул фуражку на затылок, посмотрел
на Татьяну.
     - Ты чего? - спросил он зловеще. - Самодеятельность устраиваешь?
     - Проснулся?   -   обрадовалась   она.   -   С   добрым   утром,  дядя.
Физкультпривет!
     - Я вот тебе дам физкультпривет, - лениво проворчал милиционер.
     - Какой   сердитый,  -  скривила  губы  Татьяна.  -  Тебя  что,  работа
испортила?
     - У меня работа нормальная, - сказал милиционер. - Не то что у тебя.
     - А сколько тебе платят за твою работу, а?
     - С меня хватает.
     - Я  вижу, что хватает. Небось, когда здесь по коридору идешь, ушами за
стенки цепляешься.
     - Замолчи! - повысил голос милиционер.
     - А чего мне молчать-то? Свобода слова. Понял? Чего хочу, то говорю.
     - Замолчи, а то встану, - сказал милиционер. И встал.
     - Ну,  чего встал? - Татьяна тоже встала. - Думаешь, я тебя испугалась,
да? Да мне на тебя плевать. Тьфу!
     Милиционер  двинулся  к  ней.  Я  вжался в стенку. Сейчас что-то будет.
Татьяна,   протянув   вперед  руки  с  растопыренными  пальцами,  продолжала
дразнить приближавшегося к ней милиционера.
     - Ну,  подойди  сюда,  -  перешла  она  на  завораживающий полушепот. -
Подойди,  бегемот  проклятый,  подойди еще. А-аа! - закричала она неожиданно
пронзительным голосом, вскочила на лавку и прижалась спиной к стене.
     - Чего орешь? - растерялся милиционер.
     - А  что,  испугался?  -  Татьяна заплясала на лавке. - Чего ору, да? А
вот хочу и ору. А-аа! - закричала она еще пронзительней.
     Расстегивая   на  ходу  кобуру  револьвера,  вбежал  дежурный  сержант.
Остановился посреди комнаты.
     - В чем дело? - спросил он, переводя взгляд с Татьяны на милиционера.
     - Спроси  у  нее.  -  Милиционер  отошел к своей табуретке, сел и снова
закрыл глаза козырьком.
     - Чего вопила? - спросил с любопытством сержант у Татьяны.
     Татьяна  села  на  место,  оправила  юбку,  сложила  руки между колен и
сказала жалобно:
     - Сержант, он меня изнасиловать хотел.
     - Тебя? - насмешливо переспросил сержант.
     - Меня,  -  сказала  она  еще  жалобней  и  для убедительности шмыгнула
носом.  -  Вот,  пожалуйста,  свидетель  сидит, - показала она на меня. - Он
может подтвердить.
     - Бедная  ты, - сказал сержант, заходя за свою загородку. - Несчастная.
Беззащитная.  - И стукнул неожиданно кулаком. - Будешь у меня тут хулиганить
- я тебя живо на пятнадцать суток оформлю. Ясно?
     - Ясно, - покорно согласилась Татьяна.
     Зазвонил телефон. Сержант снял трубку.
     - Дежурный  по  отделению  милиции слушает, - сказал он в трубку. - Да.
Алкоголики?   Ну,   ладно,   поместим  где-нибудь.  Я  думаю,  им  отдельной
жилплощади  не  требуется?  -  Он  повесил  трубку, раскрыл какую-то книгу и
отметил в ней что-то.
     - Сержантик,  -  ласково сказала Татьяна, - отпусти меня домой, а? А то
я на последний автобус опоздаю, тетка волноваться будет.
     - Тетка, которая померла? - поинтересовался сержант.
     - Да  она не то чтобы померла, а так - и померла, и не померла, и живет
еще.
     - Отпустить  ее,  что  ли?  А,  Крошкин? - обратился сержант к толстому
милиционеру.
     - Крошкин, - попросила Татьяна. - Крошечка, скажи, пусть отпустит.
     - А ты чего обзывалась? - обиженно сказал Крошкин.
     - Да  я  ж  пошутила.  Я  просто  так.  Характер  у  меня дурной. Тетка
говорит: "Тебя с таким характером ни один дурак не возьмет замуж".
     - Ладно, пусть идет, - махнул рукой сержант.
     - Пусть  идет,  - согласился Крошкин. Отодвинулся, освобождая проход, и
снова закрыл глаза козырьком.
     - Вот  спасибо.  - Татьяна вскочила и направилась к выходу. Обернулась:
-  Спасибо,  сержантик.  И  тебе  спасибо.  Слышь, Крошечка. - Она постучала
пальцем по козырьку.
     - Иди, - махнул рукой Крошкин.
     - И больше не попадайся, - добавил сержант.
     - В ваше отделение, - сказала Татьяна, - ни за что в жизни.
     Мы остались втроем. Сержант посмотрел на меня.
     - Ну, а с тобой, орел, что будем делать?
     Я пожал плечами:
     - Дело ваше.
     - Ладно, - сказал он весело, - я сегодня добрый. Валяй и ты.
     Я не заставил себя долго упрашивать.

     Татьяна  стояла  на  улице.  Она  рассматривала  приткнувшиеся к бровке
тротуара милицейские мотоциклы. Увидев меня, обрадовалась, как родному.
     - Ой,  -  сказала она, разведя руки в стороны. - Тебя тоже выпустили? А
я так и знала, что выпустят. Куда ж им нас девать? Некуда. Тебе куда идти?
     - Некуда, - ответил я в тон ей.
     - Как  некуда?  -  всполошилась  она. - Тебе что, негде ночевать? - Она
подошла ко мне ближе и посмотрела мне прямо в глаза.
     - Что  ты,  -  поспешно  сказал я, - я пошутил. У меня все есть. У меня
есть квартира с мамой, бабушкой и швейной машинкой.
     - Да? - сказала она разочарованно. - А где ты живешь?
     Я сказал. Она вздохнула.
     - Тебе близко. А мне аж за Дворец переть. Автобусы спатки легли.
     - Пошли провожу, - предложил я. - Далеко ведь.
     - Ничего, - сказал я беспечно.
     Она  взяла  меня  под руку, и мы пошли. Никогда до этого я не ходил под
руку  с  девушкой.  На  улице  было тепло и тихо. Шелестели листья на ветках
деревьев.   По  улицам  только  что  прошли  поливальные  машины,  и  звезды
отражались неясно на мокром асфальте.
     Мы шли рядом. Я посмотрел на нее сбоку и засмеялся.
     - Ты чего смеешься? - спросила она удивленно.
     - Вспомнил, как ты Крошкина воспитывала, - сказал я.
     - А!  -  Она  засмеялась  тоже.  -  Здорово  я ему выдала. Вообще-то он
ничего, толстячок потешный. Правда?
     - Правда,  - сказал я, остановился и посмотрел на нее. - Послушай, а за
что тебя забрали в милицию?
     - А ты разве не понял? - тихо спросила она.
     - Не понял.
     Она выпустила мою руку, отошла в сторону и сказала вызывающе:
     - За легкое поведение.
     - Правда? - спросил я упавшим голосом.
     - Конечно, правда.
     Она опять оживилась, схватила меня за руку, и мы пошли дальше.
     - Понимаешь,  я с мальчишечкой одним на лавочке целовалась. Я вообще-то
целоваться  не  люблю.  А  он пристал ко мне, прямо чуть не плачет. А у меня
характер  такой  дурной:  жальливая я очень. Думаю: "Ну, если ему так нужно,
что  мне,  жалко,  что  ли?  Не  убудет  ведь  меня.  В крайнем случае потом
умоюсь".  А  тут этот Крошечка. "Вы чем, говорит, занимаетесь в общественном
месте?"  А  я  говорю:  "Не твое дело, проходи себе стороной". А он говорит:
"Ах,  не  мое  дело..."  И  свисток  в  зубы.  А  я говорю: "Выплюнь ты этот
свисток,  он  заразный".  Мальчишечка-то  убежал,  а мне бежать не на чем, у
меня  и  так  каблук  еле держится. А ты думаешь, я правда нигде не работаю?
Это  я  им  нарочно  сказала.  А  я  вообще-то работаю в парикмахерской. Вот
приходи,  я  тебе  любую  стрижку сделаю, польку молодежную, польку простую,
канадскую,  бокс,  полубокс,  что  хочешь.  У нас работа художественная. Наш
бригадир  говорит:  "Парикмахер  -  все  равно что скульптор. Он из обормота
произведение искусства делает".

     На  пустыре  было  тихо  и  темно. Неуклюжая громада Дворца, освещенная
единственной  лампочкой, мрачно темнела на фоне звездного неба и косилась на
нас пустыми проемами окон.
     - Страшный  какой,  -  сказала  Таня. - Кто ж, интересно, будет в таком
жениться?
     - Может, мы с тобой, - пошутил я.
     - Не надо насмехаться, - строго сказала Таня.
     Пустырь  сразу  переходил  в широкую улицу. Потом мы пересекли площадь,
прошли  еще  немного  вперед и повернули направо в темный глухой переулок, в
конце  которого  горел  фонарь  на  столбе.  Мы  до  этого фонаря не дошли и
остановились  возле крупнопанельного пятиэтажного дома. Было только половина
первого, но ни одно окно в доме не светилось, все подъезды тоже были темны.
     - Как в войну во время затемнения, - сказал я.
     - А откуда ты знаешь, как было в войну? - спросила она.
     - Я не знаю, мне рассказывали, - сказал я, - а потом еще я видел кино.
     - Чего-то  я к тебе за какой-нибудь час так привыкла, - грустно сказала
она. - Как будто сто лет тебя знаю. Даже расставаться не хочется.
     Я подумал, что она врет, но все равно было приятно.
     - Мне тоже не хочется, - сказал я.
     - Может, еще погуляем? - спросила она.
     Легко  сказать  - погуляем. Мама с бабушкой, наверно, уже сходят с ума,
обзвонили  уже  все  милиции,  больницы,  "скорую  помощь" и бюро несчастных
случаев. Я постеснялся ей это сказать, я сказал:
     - Не могу. Мне на работу рано вставать.
     Она поежилась то ли от холода, то ли просто так.
     - На работу? Мне вообще-то тоже. Ну, ладно, пока.
     Она издалека протянула мне руку. Рука у нее была маленькая и холодная.
     - А когда мы с тобой встретимся? - спросил я.
     - Никогда. - Она вырвала руку и скрылась в темном подъезде.
     Я  постоял немного на улице, потом тоже вошел в подъезд. Ничего не было
видно.  Я  нащупал  рукой шершавую полоску перил и остановился, прислушался,
услышал  ее  шаги.  Она  тихо,  словно крадучись, поднималась по лестнице. Я
думал:  сейчас  откроется  дверь  и  я  на слух определю, на каком этаже она
живет.   Сейчас  она  была,  как  мне  казалось,  на  третьем.  Пошла  выше.
Четвертый.  Еще  выше.  Значит,  она  живет  на  пятом. Остановилась. Сейчас
откроется  дверь.  Не открывается. Я посмотрел наверх. Ничего не было видно,
только  чуть  обозначенное  синим  окно  на  площадке между третьим и вторым
этажами.  Может,  Татьяна  тоже  пытается  разглядеть  меня  и  не видит? Не
отдавая  себе  отчета  в  том,  что  делаю,  я  ступил  на  первую ступеньку
лестницы.  Потом  на  вторую.  Тихо-тихо,  ступая на носках, я поднимался по
лестнице.  Вот  и пятый этаж. Лестница кончилась. Татьяна была где-то рядом.
Я  слышал,  как  она  прерывисто  дышит.  Я вытащил из кармана спички и стал
ломать  их  одну  за  другой,  потому  что  они  никак не хотели загораться.
Наконец  одна  спичка  зашипела  и  вспыхнула, и я увидел Татьяну. Испуганно
прижавшись  к  стене,  она  стояла  в полушаге от меня и смотрела, не мигая.
Потом  ударила  меня  по руке, и спичка погасла. Потом она обхватила мою шею
руками, притянула к себе и прижалась своими губами к моим.
     Я позабыл о маме, о бабушке, о себе самом.
     Вдруг она громко зашептала:
     - Убери руки, обижаться буду! Руки! - Она резко меня оттолкнула.
     Я зацепил ногой мусорное ведро, оно загремело.
     - Тише! - шепнула она.
     Глаза  мои  привыкли к темноте, в слабом свете, проникавшем сквозь окно
на  площадке  между  этажами,  я  различал  смутно  ее  лицо.  По-моему, она
усмехалась.  Усмехалась  потому, что я дышал, как загнанная лошадь, и ничего
не соображал.
     - Ты что, сумасшедший? - спросила она.
     - Нет, - сказал я, переводя дыхание.
     - А чего ж ты?
     - Чего "чего"?
     - Чего руки распускаешь, говорю? - сказала она громко.
     Я не знал, что ответить.
     - Ты всегда так делаешь? - спросила она уже тише.
     - Всегда. - Я рассердился и полез в карман за сигаретами.
     - Дай закурить, - сказала Таня.
     - А ты разве куришь?
     - А как же.
     Прикуривая,  она  смотрела на меня с любопытством. Я поспешил прикурить
сам и погасил спичку. Некоторое время курили молча. Потом она спросила:
     - Ты раньше с кем-нибудь целовался?
     - Всю жизнь только этим и занимаюсь.
     - Что-то не похоже, - усомнилась она.
     - Почему?
     - Почему?  - Она затянулась и пустила дым прямо мне в нос. - Не умеешь.
Хочешь, научу?
     Я  ничего не ответил. Она взяла у меня окурок и вместе со своим бросила
в  лестничный пролет. Окурки, ударяясь о ступеньки и рассыпая бледные искры,
полетели зигзагами вниз, то встречаясь, то расходясь, и пропали.
     - Ну, учись, - сказал Татьяна и пригнула меня к себе.
     Назавтра  мы  договорились  встретиться  снова.  В  восемь  часов возле
универмага.
     Приближалось  утро,  небо  бледнело,  на  улицы вышли дворники и громко
шаркали метлами.
     Пустырь  я  пересек  напрямую  и  вышел  к  площади Победы. За площадью
свернул  на бульвар и пошел по аллее. Редкие фонари рассеивали конусы света,
на темных скамейках блестела роса.
     Я  шел, не торопясь. Торопиться мне, собственно говоря, было уже просто
некуда.  Бабушка  с  мамой, конечно, обегали все, что можно обегать ночью, и
теперь  сидят при свете, ждут. Приду - будут попрекать, будут демонстративно
глотать сердечные таблетки и капли. Хоть совсем не приходи.
     Потом  я  услышал  какие-то  голоса  и смех и посмотрел вперед. Впереди
меня  под  фонарем  расположилась группа каких-то людей. Они сдвинули вместе
две  скамейки,  некоторые  сидели  на  этих скамейках, а те, кому не хватило
места, стояли.
     Я  несколько  сбавил  шаг  и  стал  смотреть себе под ноги. Потом нашел
кусок  кирпича,  хотел  положить  его  в  карман,  но в карман он не влез, я
прижал  его  к бедру и пошел немного правее, подальше от скамейки, на всякий
случай.  Мало  ли  чего  может  случиться, когда на улице нет ни милиции, ни
прохожих - никого, кроме меня и этих парней.
     О  чем  они  разговаривали  между  собой  -  я  не  слышал,  но когда я
поравнялся  с ними, они замолчали и уставились на меня, я этого не видел, но
чувствовал.  Я  шел,  напрягшись,  и  держал  кирпич  так, чтобы его не было
видно.
     - Валерка!  -  услышал я знакомый голос и обернулся. Ко мне приближался
Толик.
     И  я  сразу  вспомнил  двор школы, турник, тренирующихся парашютистов и
приказ  инструктора в кожаной куртке собраться в три часа ночи на бульваре у
кинотеатра "Восход".
     Я незаметно бросил кирпич в кусты.
     - Ты откуда? Из милиции, что ли?
     - Из  санатория,  -  сказал я сердито. Я никак не мог простить ему, что
он ушел, когда дружинники тащили меня в милицию.
     - Ну,  я  так  и  знал, что до утра выпустят, - сказал Толик. - У них и
без тебя работы хватает.
     - Ну  да,  - сказал я, - ты все знал заранее. А чего ж тогда ты со мной
не пошел?
     - А  зачем нам вдвоем идти? - сказал Толик. - Тебе разве легче было бы,
если б меня тоже забрали?
     - Морально   легче,   -  сказал  я.  -  Вместе  лезли,  вместе  надо  и
отдуваться. Я на твоем месте ни за что не ушел бы.
     - Ну и зря, - сказал Толик. - Зря не ушел бы. Ты прыгать будешь?
     - Ну  да,  прыгать,  -  сказал  я. - Ты-то выспался, а я из-за тебя всю
ночь глаз не сомкнул.
     - А  я, думаешь, спал? - обиделся Толик. - Я этих провожал. Как их? Олю
и Полю.
     - Ну и что? - спросил я.
     - Да  ничего.  Они  в  общежитии  живут.  Я  хотел  с  Олей  в подъезде
постоять,  а  эта  зараза  рыжая тоже стоит, не уходит. Ну, я плюнул и ушел.
Поехали, а?
     - Да я не знаю, - заколебался я. - Мать волноваться будет.
     - Не  будет,  -  сказал  Толик.  -  Она  ко мне приходила в час ночи, я
сказал,  что  ты  поехал к товарищу за книжками для института и останешься у
него ночевать. Поехали.
     В  это время из-за угла выехал микроавтобус с включенными подфарниками.
Он  остановился  как  раз  напротив  скамеек. Из него вылез знакомый уже нам
инструктор и, сложив ладони рупором, весело закричал:
     - Эй, парашютисты, вали все сюда!
     Все парашютисты кинулись прямо через газон к машине.
     - Ну что, ты едешь или не едешь? - нетерпеливо спросил Толик.
     - Да я не знаю, - сказал я. Я все еще колебался.
     - Ну, как хочешь, - сказал Толик и побежал к машине.
     - А, была не была, - сказал я и побежал вслед за ним.
     Дорога  была  длинная.  Мы проехали весь город, выехали на шоссе, потом
свернули  на  проселочную дорогу и еще долго ехали по ней. Когда приехали на
аэродром, было уже совсем светло.

     Аэродром  был  аэроклубовский.  На  нем не было, как я себе представлял
раньше,  бетонных  дорожек  или  стеклянных  ангаров  - просто клочок поля с
выгоревшей  травой,  два  небольших  домика  и  несколько  белых  цистерн  с
бензином, врытых наполовину в землю.
     Маленькие  зеленые  самолетики  (потом  я  узнал,  что  они  называются
"ЯК-18")  взлетали,  садились,  рулили по земле, таща за собой хвосты желтой
пыли. По полю взад и вперед сновали какие-то люди в комбинезонах.
     Наш  микроавтобус  подъехал  к  одному  из домиков, над крышей которого
болтался полосатый мешок.
     Инструктор первый вылез из кабины и встал возле дверцы.
     - Вылезайте,  да  побыстрей,  -  скомандовал  он.  Парашютисты стали по
одному выпрыгивать из машины, а инструктор считал:
     - Раз, два, три, четыре... Пятым из машины вылез я.
     - А  ты  встань сюда. - Инструктор показал мне место рядом с собой. - И
ты  тоже,  -  сказал  он  вылезшему  из машины Толику. Пересчитал остальных.
Скомандовал:  - В колонну по два становись! Равняйсь! Смирно! Шагом марш вон
к  тому самолету. - Он показал на самолет, который стоял отдельно от других.
У  него  на  фюзеляже  был  нарисован  такой  же, как на куртке инструктора,
парашютный значок.
     - А мы как же? - растерялся Толик.
     - Как хотите, - сказал инструктор. - У меня вас в списках нет.
     Мы остались одни.
     - Дурачок   какой-то,   -   укоризненно   сказал   Толик,  глядя  вслед
удаляющемуся инструктору. - Раньше не мог сказать.
     - А он нарочно завез нас, хотел проучить, - сказал я.
     - Я  и  говорю:  дурачок.  - Вид у Толика был виноватый. - Может, такси
где поймаем? У меня деньги есть. Я у отца трешку свистнул.
     - Какое уж тут такси, - безнадежно сказал я.
     Я  достал  сигареты,  дал Толику, взял себе. Пробегавший мимо человек в
комбинезоне сказал:
     - Ребята, здесь курить нельзя. Там за домом курилка.

     За  домиком  вдоль  стены  тянулась  длинная,  врытая в землю скамейка,
перед  ней  железная  бочка,  тоже  врытая  в землю и наполненная наполовину
водой.  Вода  была  мутная,  в  ней плавали жирные размокшие окурки. На краю
скамейки  сидели  два  летчика.  Один - лет тридцати, маленький, коренастый,
черный,  как жук, - был похож на мелкого жулика. На нем были широкие брюки и
бежевая  куртка  на  молниях.  Из-под  белого  подшлемника выбивалась на лоб
аккуратно  подстриженная  челочка.  Другой  был  постарше,  повыше, рыжий, с
белыми глазами, как у альбиноса. Мы с Толиком сели с другого краю.
     Летчики  не  обратили  на  нас  никакого внимания, они вели между собой
какой-то странный, непонятный мне разговор.
     Белоглазый жаловался:
     - Выходит, курсант сломал ногу, а ты должен за него отвечать.
     - А как он сломал? - спросил черный. - Ткнулся на три точки?
     - Если б на три. А то как шел носом, так и воткнулся.
     - И что, ничего теперь с ногой сделать нельзя?
     - Черт  ее  знает. Отдали пока в ПАРМ, может, там сварят. А не сварят -
придется новую ставить. А за новую вычтут из зарплаты.
     - Это  уж  точно,  -  вздохнул  черный. - У меня в прошлом году курсант
фонарь в воздухе потерял, и то два месяца высчитывали, а это же нога.
     Он  встал и швырнул в бочку окурок. Белоглазый тоже встал и свой окурок
раздавил каблуком.
     Они ушли.
     Впереди  нас,  немного  левее, белели наполовину врытые в землю большие
цистерны.  Они  были  огорожены  колючей  проволокой. Между двумя цистернами
стоял  маленький черный ишак, запряженный в двухколесную тележку, на которой
лежала  железная бочка. И маленький человек в грязном комбинезоне при помощи
ручного  насоса перекачивал что-то не то из цистерны в бочку, не то из бочки
в цистерну.
     - А  я  эту  Олю  вчера поцеловал, - неожиданно похвастался Толик. - Мы
стояли  в  подъезде,  а  рыжая  пошла  к себе воды попить. А я Олю к батарее
прижал  и  -  чмок,  прямо  в  губы. А она ничего, только говорит: "Не надо,
Толя,  мы  еще  мало знакомы". А я говорю: "Так будем больше знакомы". И тут
эта  рыжая снова приперлась и помешала. - Толик с видом явного превосходства
посмотрел на меня.
     - Подумаешь, - сказал я. - Я всю ночь целовался.
     - С милиционером?
     - Зачем с милиционером? С девчонкой. Вчера познакомился.
     - Где познакомился? - Толику никак не хотелось в это поверить.
     - В милиции, - сказал я.
     - Не заливай.
     - Не  веришь  - не надо, - сказал я и снова стал следить за человеком в
грязном комбинезоне.
     Человек  перестал качать насос. Сложил шланг, после чего залез на бочку
и  пнул  ишака  сапогом.  Ишак  покорно  тронулся  и, миновав узкий проход в
колючей  проволоке,  побрел  в  сторону  стоянки  самолетов,  таща  за собой
двуколку  с  железной  бочкой,  на  которой  крупными  белыми  буквами  было
написано: "Масло".
     - Слышь, - не выдержал Толик. - А что за девчонка? Красивая?
     - Красивая, - сказал я.
     - А зовут как?
     - Таня.
     Я  не  хотел  рассказывать  ему,  но  он  пристал  как банный лист: как
выглядит  да  сколько  лет,  и  я  постепенно ему все рассказал. Тогда Толик
подумал и сказал с облегчением:
     - А, я ее знаю.
     - Откуда? - удивился я.
     - Да ее все знают, - сказал Толик. - Она с Козубом путалась.
     - Кто это тебе говорил? - не поверил я.
     - Козуб. Да я и сам сколько раз видел их вместе.
     - Мало ли чего ты видел. Может, это вовсе и не она.
     - Да  как  же не она? - сказал Толик. - Все сходится: Татьяна, работает
парикмахершей. Она за Дворцом живет?
     - Нет, не за Дворцом, - соврал я.
     Продолжать этот разговор мне не хотелось.
     Далеко  над  опушкой  леса на большой высоте кружился самолет. Он делал
всевозможные  фигуры:  петли,  бочки,  иммельманы,  то падал вниз камнем, то
свечой взмывал вверх и терялся за легким облачком.
     Из-за  домика  вышел  белобрысый  паренек  в  комбинезоне, подпоясанном
армейским  ремнем.  Под ремнем болтался шлемофон с дымчатыми очками. В руках
у  него  было  ведро,  в ведре лежала какая-то часть мотора, болты, гайки. Я
сначала  не  обратил  на  парня  никакого  внимания,  потому  что  следил за
самолетом.
     - Во дает! - восхитился Толик. - Вот бы на нем прокатиться. Скажи?
     Я не ответил.
     Паренек достал из кармана комбинезона сигареты, спички, закурил.
     - Смотри, смотри, штопорит! - закричал Толик.
     - Не штопорит, а пикирует, - поправил парень.
     - Да?  Пикирует?  - усомнился Толик. Он осмотрел парня с ног до головы,
задержал взгляд на шлемофоне с очками и спорить не стал.
     Я тоже посмотрел на парня и вдруг узнал:
     - Славка!
     Славка недоуменно посмотрел на меня и тоже просиял:
     - Валерка! Ты что здесь делаешь?
     - Да  ничего.  Толик,  познакомься: это Славка Перков, мы с ним в школе
вместе учились.
     Толик не спеша протянул Славке руку и со значением представился:
     - Толик.
     - А ты здесь что делаешь? - спросил я.
     - Вообще то же, что и все, - сказал Славка. - Летаю.
     - Как летаешь? - не понял я.
     - Ну как летаю. Обыкновенно. Я же в аэроклубе учусь. Ты разве не знал?
     - Первый раз слышу.
     - Вот  тебе на. - Славка даже присвистнул. - Да я уже кончаю. Еще месяц
- и все.
     - А потом что? - спросил я.
     - Потом  пойду  в  истребительное  училище. Сейчас у истребителей такие
скорости, что летать можно только лежа.
     - И ты сам можешь летать на самолете без инструктора?
     - Конечно, сам, - сказал Славка. - Я же тебе говорю: кончаю уже.
     - И  вот  так  можешь?  -  Я  показал  на самолет, выполнявший фигурный
пилотаж.
     - Знаешь  что?  -  Славка  встал,  взял  ведро в руки. - Хочешь со мной
прокатиться?
     - А разве можно?
     - Даже  нужно. А то нам вместо человека мешок с песком во вторую кабину
кладут.  Для  центровки.  Но  на  всякий  случай,  если спросят, хочешь ли в
аэроклуб, говори: "Хочу". Мечта, мол, всей жизни. Понял?
     - Понял, - сказал я. - Только я ведь с товарищем.
     - Ну, можно и товарища. - Славка посмотрел на Толика. - Пойдешь?
     - Я-то?
     - Ты-то.
     Толик  посмотрел  на  Славку,  потом на кувыркающийся самолет, снова на
Славку.
     - Да  нет,  -  сказал  он  лениво, - что-то не хочется. - Повернулся ко
мне: - А ты иди, если хочешь, я здесь подожду.
     Мы  со  Славкой  прошли  в конец стоянки, к самолету, который стоял без
колес,  поднятый на "козелки". Из открытой кабины торчали ноги в брезентовых
сапогах.
     - Техник!  -  Славка поставил ведро и забрался на крыло. - Техник! - Он
дотронулся  до  одной  ноги  и  покачал  ее.  -  Я  карбюратор промыл, все в
порядке.
     Голос из кабины ответил:
     - Теперь  промой  подшипники  колес,  набей  смазку, я шплинт поставлю,
потом проверю.
     - Техник, - сказал Славка. - Мне летать пора.
     Ноги  поползли сперва вверх, потом опустились на крыло, из кабины вылез
рыжий человек с перепачканным смазкой лицом.
     - "Летать",  "летать",  -  сказал  он, вытирая потный лоб рукавом и еще
больше  размазывая  грязь.  - Летать все хотят, а как драить машину, так вас
днем  с  огнем не найдешь. Скажи командиру, пусть пришлет курсантов, которые
отлетали.
     - Ладно, - сказал Славка, - скажу. - Он повернулся ко мне: - Бежим.

     Посреди  аэродрома  квадратом были расставлены четыре длинные скамейки,
на  них  сидели  курсанты  в комбинезонах, полный человек в кожаной куртке и
военной  фуражке  и  летчик с белыми глазами, который в курилке жаловался на
курсанта, сломавшего какую-то ногу.
     В  стороне  от  квадрата  маленький летчик, похожий на жулика, распекал
долговязого, нескладного парня с длинными, как у обезьяны, руками.
     - Ты,  Кузнецов,  -  говорил  летчик,  -  длинный  фитиль. Ты не можешь
сообразить  своей  головой,  что, когда у тебя крен семьдесят градусов, руль
поворота  работает,  как  руль  высоты,  а  руль  высоты  работает, как руль
поворота.
     - Почему не могу? Могу, - тихо обижался Кузнецов.
     - А  если  можешь, какого хрена выправляешь шарик ногой, когда его надо
ручкой тянуть?
     Курсант  виновато  глядел  в  пространство. Может быть, он не знал, что
ответить.
     Тут Славка схватил меня за руку и всунулся между летчиком и курсантом.
     - Иван  Андреич,  -  сказал  он. - Вот мой товарищ, он хочет в аэроклуб
поступить.
     - Молодец,  - сказал Иван Андреич. - Летчик - самая настоящая профессия
для мужчины. Летчик - это романтика, красивая форма, деньги...
     - И короткая жизнь, - неожиданно сострил Кузнецов.
     - Что ты сказал? - возмутился Иван Андреич.
     - Я пошутил, - быстро сказал Кузнецов.
     - Ах,  ты  пошутил.  Сейчас  же  на  стоянку к Моргуну и драить машину.
Понял?
     - Иван Андреич, я пошутил, - взмолился Кузнецов.
     - Шутка  становится  остроумней,  когда  за  нее надо расплачиваться, -
изрек Иван Андреич. - Шагом марш к Моргуну!
     Курсант нехотя двинулся в сторону стоянки.
     - Бегом!  -  крикнул  ему  вслед  Иван  Андреич. И повернулся ко мне: -
После  аэроклуба  можешь  поступить  в  любое  училище.  Три  года  -  и  ты
лейтенант.  Еще три года - старлей. Восемнадцать лет прослужишь - полковник.
Документы принес?
     - Нет, - сказал я, ошеломленный богатством открывшихся перспектив.
     - Хорошо,  принесешь завтра. Аттестат зрелости, справку с места работы,
с  места  жительства,  две  фотокарточки.  В  отделе  кадров  скажешь,  чтоб
записали во второе звено ко мне. Понял?
     Тут незаметно подошел белоглазый.
     - Почему  же он должен записываться во второе, - сказал он, - может, он
хочет в первое.
     Иван  Андреич  повернулся  к белоглазому, осмотрел его с головы до ног,
словно видел впервые, и тихо, но внятно сказал:
     - В первое он не хочет. Ему там нечего делать.
     - Почему же нечего? - обиделся тот. - Что ты - лучше других?
     - Я  лучше,  - убежденно сказал Иван Андреич. - Я курсантов летать учу,
а не шасси ломать.
     - Тоже  мне  учитель  нашелся, - фыркнул презрительно белоглазый. - А в
прошлом году кто фонарь потерял?
     - А  ты  -  хрен  в сметане, - не найдя других возражений, буркнул Иван
Андреич.
     - Товарищи!  -  крикнул  из  квадрата  человек  в кожанке. - Прекратите
немедленно. Вы что тут базар устроили? Хоть бы постеснялись курсантов.
     - Да  мы  ничего,  товарищ  майор,  -  смутился  Иван Андреич. - Просто
небольшой  обмен опытом. - Он наклонился ко мне и тихо напомнил: - Во второе
звено. Понял?
     - Иван  Андреич,  -  снова  влез  Славка. - Можно, я его с собой в зону
возьму для ознакомления?
     Иван Андреич замялся.
     - В  зону  нельзя,  -  сказал  он. - По кругу еще куда ни шло, а в зону
нет. Строжайший приказ по ДОСААФ: посторонних не возить.
     - А  я  его  возьму,  -  сказал белоглазый. - У меня сейчас Ухов летит,
посажу к нему.
     - Еще  чего  не  хватало,  -  возмутился  Иван  Андреич. - Да твой Ухов
летать  не  умеет.  Угробит  зазря  человека.  А из него, может, ас мирового
класса бы вышел. Может, вышел бы космонавт.
     Он говорил таким тоном, будто неизвестный мне Ухов уже меня загубил.
     - Перков!  -  закричал  Иван  Андреич  Славке  так,  словно  Славка был
далеко.  -  Разрешаю.  Понял?  Под  свою  ответственность. Пусть возьмет мой
парашют.  Только  без фокусов. Если что, ноги вырву, спички вставлю и ходить
заставлю. Понял?
     - Так точно. Понял, - ответил Славка.

     Первый  раз  в  жизни  я  в воздухе. Натужно на одной ноте гудит мотор,
самолет,  задрав  нос, медленно подбирается к пухлому облаку. Внизу какой-то
чахлый   лесок,   деревушка,   узкая   полоска  шоссе  с  ползущим  по  нему
ярко-красным,  похожим  на  божью  коровку автобусом. В наушники- сквозь гул
мотора  прорываются  голоса:  -  "Альфа",  я - сорок шесть, закончил третий,
разрешите посадку.
     - "Альфа", я - семнадцатый, к взлету готов.
     - Сорок шестому - посадка.
     - Семнадцатый, побыстрее взлетайте, не чухайтесь на полосе.
     - Двадцать третий, куда лезешь не в свою зону, дурак?
     - Четырнадцатый,  прекратите  болтовню  в  эфире.  Ваша зона четвертая,
четвертая зона. Как поняли меня? Я - "Альфа". Прием.
     - Я - четырнадцатый, понял вас, понял. Прием.
     Низкий невнятный голос сонно бубнит:
     - Даю  настройку,  настройку,  настройку. Один, два, три, четыре, пять,
пять, четыре, три, два, один. Как понял меня? Прием.
     - Понял, давно понял, закройся. Прием.
     - Радисты, радисты, я - "Альфа", перестаньте хулиганить. Я - "Альфа".
     - Валерка,   -  неожиданно  слышу  я  свое  имя  и  вздрагиваю,  -  как
чувствуешь себя?
     Сообразив,  в  чем  дело,  нажимаю  на  кнопку переговорного устройства
(кнопку мне показали еще на земле):
     - Тридцать  первый,  я  -  Валерка,  чувствую себя отлично. Как поняли?
Прием.
     - Не дурачься, - отвечает спокойно Славка.
     Он  сидит в передней кабине. Передо мной, заслоняя горизонт, торчит его
круглая голова, обтянутая кожей потертого шлемофона.
     Славка  - мой школьный товарищ, с которым я просидел столько времени за
одной  партой,  -  ведет  этот  самолет.  Он  может  накренить его влево или
вправо,  может  по  своему  усмотрению  ввести  в пике или перевернуть вверх
колесами.  Славка,  которому  я  не  однажды  давал по шее, который учился в
школе  гораздо  хуже  меня, может управлять этой машиной, может делать с ней
все,  что  угодно.  На  разворотах  машина кренится, одно крыло опускается к
земле,  другое  упирается в небо. Я хватаюсь за подлокотники кресла. Самолет
переваливается на другое крыло, потом выравнивается и опять ползет вверх.
     Снова Славкин голос:
     - Поуправлять хочешь?
     Я недоверчиво смотрю на его затылок.
     - Ты мне, что ли?
     - А кому же еще? Поставь ноги на педали.
     Нагибаюсь,   смотрю  на  педали,  потом  осторожно  всовываю  ноги  под
ремешки.
     - Поставил? - спрашивает Славка. - Теперь возьми ручку управления.
     Беру.
     - Ручка  управления,  -  говорит  он  тоном преподавателя, - служит для
управления  элеронами  и  рулем  высоты.  Ручку от себя - самолет идет вниз,
ручку  на  себя  -  вверх,  ручку влево - левый крен, ручку вправо - правый.
Педали  служат  для  управления  рулем поворота. Чтобы повернуть влево, надо
координированным движением дать ручку влево и левую ногу вперед. Вот так.
     Ручка  и  педали  чуть шелохнулись, самолет накренился, горизонт поплыл
вправо мимо Славкиной головы.
     - Понял? - спросил Славка и выровнял самолет.
     - Понял, - сказал я.
     - Ну давай, шуруй.
     Я  взял  и  не  долго  думая двинул ручку влево к борту кабины и тут же
бросил  ее,  потому что самолет чуть не перевернулся - левое крыло оказалось
внизу,  а  правое  уперлось  в  небо.  Потом  крылья  описали обратную дугу,
самолет покачался и пошел ровно.
     - Ты что, ошалел? - испуганно сказал Славка.
     - Ты же сам сказал - ручку влево, ногу вперед.
     - Я  сказал,  -  проворчал  Славка.  -  Надо  чуть-чуть,  еле  заметным
движением.  Хорошо, что аэродром далеко, а то руководитель полетов сделал бы
замечание.
     - Ты извини, я не хотел, - сказал я.
     - Ничего,  обошлось,  - сказал Славка и закричал: - "Альфа", "Альфа", я
- тридцать первый, вошел в зону, разрешите работать!
     Работать ему разрешили.
     Я  посмотрел  на  стрелки  высотомера  -  прибора,  похожего  на  часы.
Маленькая  стрелка  стояла  на  единице, большая на двойке. "1200 метров", -
сообразил я.
     - Сейчас  будем делать восьмерку, - сказал Славка. - Сперва левый вираж
на  триста  шестьдесят  градусов,  потом  правый.  Вон  видишь, на горизонте
телевизионная вышка? По ней будем ориентироваться.
     Я  посмотрел  вперед  и  увидел в дымке город - бесчисленное количество
серых коробочек. Вышки я не увидел.
     Правое  крыло  плавно  поползло  вверх, все выше и выше, я подумал, что
самолет  сейчас  перевернется,  вцепился  в  подлокотники  сиденья, но крыло
остановилось  почти  вертикально,  и  горизонт  пополз  вправо.  Неимоверная
тяжесть  вдавила  меня  в  сиденье.  Такое  ощущение,  будто к ногам и рукам
привязали двухпудовые гири, а щеки вместе с ушами ползут к плечам.
     Славка поворачивает ко мне расплывшееся от счастья лицо.
     - Ну как, жмет?
     - Жмет немного, - бодрюсь я, еле двигая отяжелевшей челюстью.
     - Это  что, - говорит Славка, - ерундовая перегрузка. Вот на реактивных
- там жмет. Переходим в правый вираж.
     Правое  крыло  падает вниз, левое занимает его место над головой. Снова
перед глазами плывет горизонт, но теперь уже в другую сторону.
     Самолет выходит из виража, выравнивается.
     - Петля! - коротко объявляет Славка.
     Я  не  могу  передать все свои впечатления, не могу рассказать, как все
это было. У меня для этого не хватает слов.
     Были  петли  и  полупетли,  бочки  правые  и  левые, боевые развороты и
перевороты  через  крыло. Не всегда я мог понять, где верх, где низ. Земля и
небо  менялись  местами.  Иногда  казалось,  что самолет висит неподвижно, а
вселенная вращается вокруг его оси.
     Потом  наступило затишье, и все встало на свои места. Земля была внизу,
небо вверху - даже не верилось.
     - Хочешь еще поуправлять? - спросил Славка.
     - Еле заметным движением? - спросил я, приходя понемногу в себя.
     - Теперь  наоборот.  Можешь показать все, на что способен. Поставь ноги
на  педали,  возьми  ручку. Когда я скажу "пошел", возьмешь ручку на себя до
отказа, а левую ногу до отказа вперед. Не резко, но энергично. Понял?
     - Понял.
     Славка   убрал   газ,   стало  тихо.  Скорость  падала,  самолет  терял
устойчивость - покачивался и проваливался вниз, "парашютировал".
     - Пошел!
     Я  что  было  сил  рванул  ручку  на себя и двинул вперед левую педаль.
Самолет  взмыл  вверх,  встал  почти  вертикально  и  вдруг  рухнул на левую
плоскость.  Беспорядочно  вращаясь,  рванулась  навстречу земля. Я испуганно
бросил  ручку,  схватился  за  подлокотники кресла. Славка перевел самолет в
пикирование, потом боевым разворотом вывел на прежнюю высоту.
     - Знаешь, что ты сделал? - спросил он.
     - Иммельман, - наобум брякнул я.
     - Левый  штопор, - объяснил Славка. - Сейчас будем правый делать. Ручку
на  себя  и  правую  ногу вперед. Приготовься. - Он убрал газ, самолет снова
начал "парашютировать".
     - Пошел!
     В правый штопор я ввел самолет более уверенно.
     И  вот  наконец  мы  садимся,  рулим  по  земле.  Нас  встречает усатый
механик.  С  поднятыми  вверх  руками  он  пятится назад, и самолет послушно
тащится  за  ним. Механик остановился. Остановился и самолет. Механик сложил
руки  крестом,  Славка  выключил двигатель. Потом он выбрался на плоскость и
открыл фонарь надо мной.
     - Ну как ты, живой? - спросил он, заглядывая ко мне в кабину.
     - Голова кружится, - сказал я.
     - Ну  и  вид,  -  сказал  Славка. - Зеленый, как огурец. Ничего, бывает
хуже.  Я  первый  раз  после  зоны  облевал всю кабину. Потом самому чистить
пришлось.
     И  все-таки  мне  этот полет понравился. Потом я летал много и на самых
разных  самолетах.  Летал  со  скоростью  звука и быстрее звука, сам делал и
петли  и  полупетли,  бочки  горизонтальные и восходящие бочки. Один раз мне
даже  пришлось  катапультироваться,  когда я вошел в плоский штопор и не мог
из  него  выйти,  но  ни  от  одного  полета  у  меня  не  осталось  столько
впечатлений,  сколько  от  того  первого  раза,  когда  Славка  разрешил мне
прикоснуться к ручке управления.

     После  полета  я пошел искать Толика. В ушах еще стояли крики по радиб,
шум  мотора.  Перепонки  болели  от  перепадов  давления. Меня еще мутило, в
ногах  была  слабость,  а  земля  казалась нетвердой и зыбкой. Толик мне был
нужен  немедленно.  Я  хотел  ему рассказать, как все было, как я летал, как
говорил  по радио, как управлял самолетом и вообще какой я был молодец. Меня
просто распирало от впечатлений.
     Толик  сидел  в  прежней позе на прежнем месте. Судя по его отрешенному
виду, он отсюда и не уходил никуда.
     - Ну как? - спросил он со слабо выраженным любопытством. - Летал?
     - Летал, - сказал я счастливо. - Еще как летал, Толик!
     - Здорово? - спросил он недоверчиво.
     - Здорово,  -  сказал я и, пока не остыл, начал рассказывать: - Значит,
так.  Надеваем  парашюты,  садимся  в  кабину.  Запустили  мотор,  проверили
управление.   "Альфа",   я  -  тридцать  первый,  разрешите  выруливать".  -
"Тридцать  первый,  я  -  "Альфа",  выруливать  разрешаю".  -  "Альфа",  я -
тридцать  первый,  разрешите  взлет". - "Тридцать первый, я - "Альфа", взлет
разрешаю"...
     - Подожди, - перебил Толик, - а чего ты такой бледный?
     - Ерунда,  -  сказал я, - укачало немного. Ты слушай дальше. "Альфа", я
- тридцать первый, разрешите работать".
     - Слушай,  -  вдруг  загорелся  Толик.  - А что, если мы с тобой сейчас
проваливаемся и перед нами голая баба, а?
     - Дурак ты, - сказал я, - и не лечишься.
     - Нет, ты рассказывай, рассказывай, - сказал Толик.
     - Иди ты к черту.
     Я  махнул на него рукой и пошел в сторону стоянки. Туда подошла машина,
которая должна была увезти нас в город.

     Домой   я  вернулся  около  часу  дня.  Благодаря  усилиям  Толика  мое
возвращение прошло без скандала.
     В  квартире  пахло распаренным бельем и мылом. Стиральная машина гудела
на  кухне,  как  самолет.  Мать вышла из кухни, вытирая намокшие руки о полы
халата.
     - Привет,  -  сказал  я ей преувеличенно бодрым тоном. - Как вы тут без
меня живете?
     - Валера,  -  спокойно  сказала  мама,  -  в  следующий  раз,  когда ты
захочешь ночевать у товарища, я бы хотела знать об этом заранее.
     - Ладно, ладно, - сказал я и прошел в комнату.
     Бабушка сидела у окна и читала библию.
     Библия  была у нее настольной книгой. Еще когда я был совсем маленьким,
она  читала  мне  Новый  завет  вперемежку с "Коньком-горбунком" и "Песней о
купце  Калашникове". Помню, мне было жалко не столько самого Иисуса, сколько
его  ученика  Петра,  которому  Иисус предсказал в роковую ночь, что, прежде
чем  прокричит  петух,  Петр трижды отречется от него. Так оно и получилось:
трижды  отрекся  Петр  от  Христа,  а  потом  вспомнил  его  слова  и горько
заплакал.
     Потом,  когда  я  научился  читать,  мне нравилось, как пишутся слова в
этой  книге  "Ветхаго  и Новаго завета". И еще нравилось, что все касающееся
Иисуса  писалось с большой буквы: "Истинно говорю тебе, что Человек Сей есть
Сын Божий".
     Не  могу сказать, чтобы бабушка моя была очень набожной, хотя регулярно
читала  библию  и  ходила  иногда  в церковь не молиться, а слушать, как там
красиво поют, и сама порой подпевала тоненьким своим голосочком.
     Вообще-то  голос  у  нее  был  нормальный,  но пела она всегда тоненько
(слезно), и я вспоминал при этом сказку, в которой волку подковали язык.
     К  бабушкиным религиозным причудам я относился снисходительно, особенно
после  того,  как в седьмом классе наша учительница химии Леонила Максимовна
(она  работала  по совместительству внештатным лектором в обществе "Знание")
посредством  нескольких  химических  опытов  неоспоримо  доказала отсутствие
бога.  В  библию  я  тоже  давно  не верил, но то, что все, касающееся бога,
писалось  там  с  большой  буквы,  мне по-прежнему нравилось. При случае мне
хотелось  о  себе самом написать в подобном стиле. Например, как меня сажали
в  самолет:  "И  взяли Его за Руки Его, посадили Его в кабину. А Плечи Его и
Живот Его и все Тело Его привязали ремнями".
     Я  поприветствовал  бабушку  (помахал  ей  рукой и сказал: "Приветик"),
прошел  к  себе в комнату, снял пиджак и повесил на спинку стула. Мама вошла
следом за мной и остановилась в дверях.
     - Ты есть хочешь? - спросила она.
     - Пожалуй, можно слегка подзакусить, - великодушно согласился я.
     - Иди мой руки.
     Я  пошел  в  ванную,  умылся.  Вернулся  на  кухню.  Съел  две  тарелки
фасолевого  супа, две котлеты с картошкой и с ощущением легкого голода пошел
к себе в комнату.
     - Ты что собираешься делать? - спросила мама.
     - Хочу немного вздремнуть.
     - Ты разве ночью не спал? - Мама подозрительно посмотрела на меня.
     - Вообще-то спал, но еще немного подремать не мешает,
     Я  снял рубашку и брюки, повесил на спинку стула, забрался под одеяло и
уснул как убитый.

     Я  проснулся  с  ощущением,  что спал очень долго. Я открыл один глаз и
посмотрел  на  часы  -  они  показывали половину восьмого. В восемь я обещал
Тане быть возле универмага.
     До  универмага  на  автобусе три остановки, пешком минут десять. Десять
минут  на сборы, пять на то, чтобы что-нибудь пожевать. Пять минут можно еще
подремать. Я закрыл глаза.
     Через  пять  минут  я  решил, что десять минут на сборы слишком много -
пяти  минут  за  глаза  хватит. За эти пять минут я подсчитал, что на дорогу
тоже  оставил  слишком  много  -  если даже не будет автобуса, быстрым шагом
ходьбы  минут  шесть.  Семь  от  силы.  Короче  говоря,  без десяти восемь я
все-таки встал и в трусах побежал в ванную ополоснуться.
     Бабушка сидела за швейной машинкой. Мамы не было.
     - Физкультпривет, - сказал я бабушке, пробегая мимо.
     Вернувшись,  я  хотел  быстро одеться, но брюки куда-то пропали. Ложась
спать,  я  повесил их на спинку стула. Теперь их на стуле не было. Не было и
под  стулом.  На  всякий  случай  я  перерыл постель, заглянул под кровать и
вышел в большую комнату.
     - Бабушка, где мама? - спросил я.
     - Мамы  нет, - ответила бабушка, продолжая трещать машинкой. - Она ушла
в кино.
     - В кино - это хорошо, - сказал я. - А где мои брюки?
     - А где ты сегодня ночевал? - спросила бабушка.
     - Странный вопрос, - удивился я. - Я же сказал: у товарища.
     - Если ты ночевал у него, почему же ты весь день после этого спишь?
     - У меня летаргия, - сказал я нетерпеливо. - Где мои брюки?
     Бабушка оставила машинку и посмотрела на меня из-под очков.
     - Твои  брюки  мама  спрятала,  чтобы  ты  никуда  сегодня  не ходил, а
готовился в институт.
     - А,  в  институт...  - сказал я. - Хотите, чтобы я стал образованным и
интеллигентным  человеком,  а  сами  воруете мои штаны. Придется мне идти на
улицу в трусах.
     - Как хочешь, - ответила бабушка, возвращаясь к любимому делу.
     Эта  угроза  на  нее не подействовала. Я вернулся в маленькую комнату и
стал  рыться  в  шифоньере в поисках брюк. Брюки я не нашел, но нашел старую
мамину  юбку из какого-то лохматого зеленого материала. Я взял и примерил ее
на себя. Посмотрел в зеркало. А что? Я в ней выглядел не так уж плохо.
     Я снова вышел в большую комнату, сказал бабушке:
     - Ну, я пошел, - и направился к двери.
     - Валера,  -  остановила меня бабушка, - ты что, серьезно собираешься в
таком виде на улицу?
     Все-таки она испугалась.
     - А что, разве так плохо? - спросил я простодушно,
     - Нет,  ты,  конечно, если тебе самому не стыдно, можешь поступать, как
тебе  заблагорассудится. Но этим поступком ты поставишь в неловкое положение
не  только  себя,  но  и нас с мамой. Где это видано, чтобы взрослый мужчина
ходил по улицам в юбке?
     - Взрослый  мужчина, - повторил я. - Во-первых, у взрослых мужчин штаны
не  отбирают,  а  во-вторых,  тут  ничего  такого  нет, шотландцы, например,
взрослые и не взрослые, сплошь и рядом ходят по улицам в юбках.
     - Но ты же не шотландец.
     - А кто знает? Я же не буду каждому паспорт показывать.
     С этими словами я направился к выходу.
     - Валерий! - строго сказала бабушка.
     Я остановился.
     - Я не могу позволить тебе в таком виде выходить на улицу.
     - Тогда отдай брюки.
     - Хорошо, я тебе отдам брюки, но маме я скажу, что ты меня вынудил.
     - Согласен, - сказал я.
     Бабушка  открыла  ящик  стола,  на  котором  стояла  машинка, и достала
брюки. На них были пятна от пыли.
     - Прежде  чем  прятать брюки, надо как следует протирать ящик, - сказал
я. - У меня лишних выходных брюк нет.
     Я  пошел к себе в комнату и, не снимая ботинок, быстро переоделся. Было
без пяти восемь.
     - Валера,  -  еще  раз  попыталась  образумить меня бабушка, - зачем ты
уходишь, если мама тебе не разрешила?
     - У меня дела, - сказал я.
     - Какие могут быть на улице дела?
     - Разные.
     Я вышел.

     Когда  я  пришел к универмагу, было четыре минуты девятого. Я оглянулся
вокруг - Тани не было. Хорошо, что пришел раньше я, а не она.
     Скамейку  под часами захватила группа ребят. Их было много, скамейки им
не  хватило. Посреди скамейки сидел белобрысый парень с гитарой на веревочке
и  нещадно рвал струны. Остальные, которые сидели от него справа и слева или
стояли  напротив,  покачивались в такт музыке и, делая зверские рожи, что-то
такое пели. Песни у них были разные, а припев ко всем песням один:

     Эх, раз! Еще раз!
     Еще много-много раз!
     Лучше сорок раз по разу,
     Чем ни разу сорок раз!

     При  этом  один  из  стоявших  парней  хлопал  себя  по  ляжкам  и лихо
взвизгивал:
     - Ух-ха!
     Шла двадцатая минута девятого, Тани не было.
     Под  часами  остановилась  какая-то девушка. Я подошел ближе, посмотрел
на  нее  сбоку.  Девушка  держала  в  руке  изящную  сумочку, на которой был
изображен  космонавт  Леонов, свободно плавающий в космическом пространстве.
Подпись  под  рисунком  гласила: "Пролетая над Крымом". Я пригляделся к этой
девушке  и  понял,  что Таню в лицо я как следует не запомнил. То ли она, то
ли  не она. Они сейчас все одинаковые. Делают большие глаза и прически вроде
тюрбанов.  Я  описал  вокруг  девушки  глубокий вираж, посмотрел ей в лицо -
ничего  не  понял.  Сделал еще один круг в надежде на то, что если это Таня,
то  она  узнает  меня.  Девушка  взглянула на меня равнодушно и отвернулась.
Значит,  не Таня. Я отошел к газетному стенду, прочел заголовки: "Не снижать
темпы  заготовки  кормов",  "Новые злодеяния расистов", "Москва приветствует
высокого  гостя", "Демократия по-сайгонски", "Замечательная победа советских
ученых", "Переполох в Белом доме".
     Я вернулся к часам.
     Ребят  с гитарой на скамейке уже не было, на их месте сидели старичок с
газетой  и  старушка с вязаньем. Было без пяти девять. Ну что ж, не пришла -
значит,  не пришла. Я пошел было по улице в надежде встретить Толика, но тут
же  вернулся. А вдруг она что-нибудь перепутала и решила, что мы встречаемся
не в восемь, а в девять.
     Я проторчал там еще ровно двадцать минут и только после этого ушел.
     Толика  я  нигде не встретил, он был уже, наверное, в парке. В парк мне
идти одному не хотелось, я вернулся домой.
     После  полета  со Славкой во мне что-то словно бы перевернулось. Где бы
я  ни  был  -  на работе, дома или на улице, - я все время представлял себе,
что летаю.
     Мама  с бабушкой чувствовали, что со мной что-то произошло, но никак не
могли  понять,  что  именно,  а я им ничего не рассказывал, понимая, что это
бессмысленно - все равно не поймут.
     Мать однажды не выдержала и спросила:
     - Что  ты  ходишь  все  время  словно  очумелый? Может, у тебя какие-то
неприятности?   Неужели  ты  не  испытываешь  желания  поделиться  с  родной
матерью?
     - Нет,  мама,  у меня никаких неприятностей, - сказал я, - у меня все в
порядке.
     Вскоре,  однако,  меня  крупно  разоблачили.  Как-то я вернулся домой с
работы  раньше  обычного.  Мама  с  бабушкой  стояли  над фанерным ящиком от
посылки,  в  котором у нас хранились документы. Сейчас содержимое ящика было
вывалено на стол беспорядочной грудой.
     - Чего вы тут роетесь? - спросил я с самым беззаботным видом.
     Мама выпрямилась и строго спросила:
     - Где твой аттестат?
     Я  хотел  сказать  сразу  правду,  но не решился и уклонился от прямого
ответа.
     - Какой аттестат?
     - У тебя что, много разных аттестатов? - повысила голос мама.
     - А, - сказал я, - разве его здесь нет?
     - Валера, куда ты дел аттестат?
     - Я его не брал, - сказал я.
     Мама подошла ко мне.
     - А ну, посмотри мне в глаза.
     - Да  что там смотреть! - Я рассердился и пошел к себе в комнату. - Нет
аттестата, я его сдал.
     Мама пошла за мной и встала в дверях.
     - Куда сдал? - тихо спросила она.
     - Куда  надо,  туда сдал, - сказал я. - В конце концов я уже достаточно
взрослый человек и могу сам распоряжаться своей судьбой.
     Мама не отступала.
     - Я тебя спрашиваю, куда ты сдал аттестат?
     - Куда, куда, - сказал я. - В военкомат.
     - Зачем?  -  Несмотря  на всю суровость маминого тона, глаза у нее были
испуганные. Мне стало ее жалко, и я сбавил тон.
     - Мам,  ты  не  сердись,  -  сказал  я,  -  я  подал заявление в летное
училище.
     - Так я и знала, - сказала бабушка и всплеснула руками.
     Мама вошла в комнату и села на кровать.
     - Это правда?
     - Правда, - сказал я, стараясь не встречаться с ней взглядом.
     - И ты все хорошо продумал? - спросила она, помолчав.
     - Да,  мам,  - сказал я. - Я все продумал. Я летал недавно на самолете,
меня  катал Славка Перков, и я понял, что хочу быть летчиком. Я не хочу быть
энергетиком.
     - Но  почему  обязательно  энергетиком?  -  закричала мама. - Ведь есть
много   других   специальностей.   Ты  можешь  стать  физиком,  металлургом,
железнодорожником.  Неужели  ты  не можешь выбрать из всех одну какую-нибудь
приличную специальность?
     - Я уже выбрал, - твердо сказал я. - Я буду летчиком.
     Мама попыталась воздействовать на мои сыновние чувства.
     - Валера,  -  сказала  она,  -  прошу  тебя, пойми меня. Если ты будешь
летать,  я  никогда  не буду спокойна. Неужели ты не можешь понять, что ты у
меня  единственный сын. Что если, не дай бог, с тобой что-нибудь случится, я
этого не переживу.
     Я промолчал.
     - Короче  говоря,  - успокаиваясь, сказала мама, - ты сейчас же пойдешь
в военкомат и заберешь документы,
     - Да ты что? Кто мне их отдаст? - сказал я.
     - Если   попросишь  как  следует,  отдадут.  В  крайнем  случае  можешь
сказать, что мама тебе не разрешает поступать в это училище.
     Тут мне даже стало смешно.
     - Ну  и чудачка ты, - сказал я. - Да что это такое ты говоришь? Как это
я пойду в военкомат и скажу, что мама не пускает меня в училище?
     - Да, так и скажешь, - сказала мама. - И ничего тут смешного нет.
     - Как  же  не  смешно,  -  сказал  я. - Да надо мной там весь военкомат
обхохочется. А если будет война, я тоже скажу, что мама не пускает?
     - Если  будет  война, тогда другое дело, а сейчас ты пойдешь и заберешь
документы, если не хочешь, чтобы я это сделала сама.
     С  этими  словами мама встала и пошла в большую комнату. Я пошел следом
за  ней  посмотреть,  что она будет делать. Она открыла шкаф, вынула из него
свой  выходной  темно-синий  костюм  с  ромбиком  (этот  костюм она надевала
только в самых торжественных случаях) и пошла в ванную переодеваться.
     - Если  бы  ты  был хорошим мальчиком, ты бы не стал так волновать свою
маму, - хмуро сказала бабушка.
     - Значит, я нехороший мальчик, - сказал я и сел на стул.
     Мама   вернулась   из   ванной.   Под   синей   жакеткой  на  ней  была
полупрозрачная блузка.
     - Ты что, серьезно собралась в военкомат? - спросил я.
     - Абсолютно  серьезно,  -  сказала  мама,  вешая в шкаф свой халат. - Я
сейчас же пойду к командиру военкомата.
     - Не командир, а начальник, - сказал я.
     - Вот  я  пойду  к  этому  начальнику.  Я  с  ним  поговорю. Что это за
безобразие?  Как  это  можно  мальчика без разрешения родителей записывать в
военную школу?
     - Мама, - я встал в дверях. - Ты никуда не пойдешь.
     - Это  еще  что  такое?  -  еще  больше  возмутилась  мама. - Отойди от
дверей.
     - Не отойду, - сказал я.
     - Ты может быть, еще драться с матерью будешь? Отойди сейчас же!
     В конце концов я отошел.
     - Как хочешь, - сказал я. - Все равно документы тебе никто не отдаст.
     - Ну, это мы еще посмотрим, - сказала мама и вышла.

     Она  вернулась примерно через час, возбужденная, и довольная. Начальник
сперва  не хотел ее слушать, а потом сдался и пообещал затребовать документы
обратно.
     Я  ничего не сказал ей. Я пошел к себе в комнату, лег на кровать. Вошла
мама и села рядом со мной.
     - Сынок,  -  тихо  сказала  она  и,  как  в  детстве, погладила меня по
голове.  -  Сыночек. Прости меня, пожалуйста, но я не могла поступить иначе.
Если бы ты стал летчиком, я бы этого не пережила.
     Я  ощущал себя самым несчастным на земле человеком. До каких же это пор
мной будут руководить? Когда мне позволят самому отвечать за свои поступки?

     У Толика жизнь была тоже не сахар.
     Однажды в получку он пересчитал деньги и сказал:
     - Порядок. Сегодня иду покупать мотороллер. Пойдешь со мной?
     Документы  для  покупки  в  кредит  у  него  были давно заготовлены. Не
заходя  домой,  мы пошли сначала в сберкассу, там у Толика лежало шестьдесят
с чем-то рублей и еще набежало четыре копейки процентов.
     Мотороллер мы катили по очереди.
     Сначала  Толик  сидел  за  рулем,  а  я толкал, потом толкал Толик, а я
сидел.
     Мотороллер  был  весь  новенький,  жирно  смазанный  маслом, а передние
амортизаторы были еще обернуты вощеной бумагой, чтоб не пылились.
     Уже  в  переулке,  недалеко  от  нашего  дома,  мы  остановились, чтобы
передохнуть,  мотороллер  поставили  на  дороге,  а  сами  сели на тротуар и
закурили.
     - Значит, в институт будешь поступать? - спросил Толик.
     - Придется,  -  сказал  я  не  очень  весело.  -  Я  уже  подал  в  наш
педагогический.
     - Ты же в Москву хотел? - удивился Толик.
     - Чего  я  там не видел, - сказал я. - Раз в училище не вышло, поступлю
сюда, а там будет видно.
     - Слушай,  -  сказал  Толик.  -  А ты, может, в армию пойдешь. Оттуда в
училище   попасть   легче,  чем  с  гражданки.  Там  всем,  у  кого  среднее
образование, предлагают.
     - Ну да?
     - Точно тебе говорю. У меня братан двоюродный так поступил.
     Это  меня  заинтересовало.  Значит, если я провалю экзамены - возьмут в
армию.  Из армии - прямая дорога в училище. Это же просто здорово. Блестящий
выход из положения.
     - Ладно, - сказал я, - поехали дальше.
     Толик  взгромоздился  на мотороллер, и мы поехали. То есть он поехал, а
я толкал. Так, подталкиваемый мною, Толик и въехал торжественно в наш двор.
     Во  дворе  было  шумно.  Мужчины  в  беседке  забивали "козла". Женщины
вывели детей и стояли толпой, разговаривали о своих делах.
     Группа  пацанов и переулке играла в футбол. Когда мы с Толиком въехали,
они  сразу  свой  матч  закончили, кинулись к Толику, обступили мотороллер и
стали обсуждать его достоинства и недостатки.
     Подошла  и  мать  Толика, тетя Оля, которая развешивала во дворе белье.
Она так и подошла с оставшимся бельем, перекинутым через руку.
     - Это что такое? - спросила она у Толика, кивая на мотороллер.
     - Не видишь, что ли? Мотороллер, - сказал Толик довольно бодро.
     - А где ты его взял?
     - По лотерее выиграл, - сказал Толик.
     - Ах  ты  идиот  несчастный,  -  сказала  мать.  -  Да что же ты врешь,
бессовестный.  -  Она  подошла  к  своему  окну (они жили на первом этаже) и
постучала свободной рукой. - Федор!
     Там долго никто не откликался.
     - Федор, - повторила она, - выйди-ка на минутку.
     Окно растворилось, из него высунулся небритый человек в нижней рубахе.
     - Чего  кричишь?  -  сказал  он  недовольно.  -  Знаешь ведь: человек с
работы  пришел, отдохнуть должен. - Но тут он заметил Толика с мотороллером,
замолчал и долго с любопытством разглядывал и мотороллер и Толика.
     - Что это? - спросил он наконец.
     - Не  видишь,  что  ли?  Мотороллер,  - понуро объяснил Толик, глядя на
отца грустными и преданными глазами.
     - Мотороллер? - заинтересовался отец. - Надо поглядеть.
     Он  раздвинул  на  подоконнике  горшки  с  цветами и вылез наружу прямо
через  окно.  Кроме  нижней рубахи, на нем еще были серые галифе и шерстяные
носки  с  дырами  у  больших  пальцев. Он оглядел мотороллер со всех сторон,
заглянул под переднее колесо, потом погладил рукой сиденье.
     - Вот  это  машина,  -  сказал  он  с  явным восхищением и повернулся к
Толику: - И небось дорого стоит?
     - Он его по лотерее выиграл, - насмешливо сказала мать.
     - Да  не  по  лотерее,  -  сказал Толик, - я пошутил. В рассрочку взял.
Восемьдесят  рублей  всего  заплатил,  а  остальные  из  зарплаты постепенно
вычитать будут.
     - Постепенно  -  это хорошо, - сказал отец одобрительно. - Постепенно -
это не то что сразу. А на кой он тебе нужен?
     - На работу с Валеркой ездить будем.
     - На  работу,  -  согласно кивнул отец. - С Валеркой? Это хорошо. Самое
главное - удобно. В автобусе давиться не надо.
     - И тебя буду возить, - осмелев, задобрил Толик.
     - И  меня,  - эхом откликнулся отец и, неожиданно развернувшись, влепил
Толику  такую  оплеуху,  что  он  повалился  вместе со своим мотороллером на
землю  и  чуть  не  отдавил  матери  ноги,  да она вовремя отскочила. - Чтоб
больше  я  этого мотороллера не видел, - спокойно сказал отец Толика и пошел
обратно к окну.
     - Дурак  старый,  -  сказал  ему  вслед  Толик,  поднимаясь  и  потирая
покрасневшую сразу щеку.
     - Что ты сказал? - спросил отец и обернулся.
     - Тунеядец  кривой, - сплевывая на землю кровь, сказал Толик, хотя отец
его был вовсе не кривой и даже не тунеядец.
     - А ну подойди! - грозно сказал отец и сделал шаг к Толику.
     - Сейчас подойду, - сказал Толик, отступая назад.
     - Ну,  ладно, - сказал отец, - ужо домой придешь - поговорим. - И полез
в окно. На каждой ягодице у него было по огромной рыжей заплате.
     - Ты  с  отцом  лучше  не  спорь,  - примирительно сказала мать и пошла
развешивать дальше белье.
     Толик поднял мотороллер и стал смотреть, не погнулся ли руль.
     Вечером,  когда  мы,  как  всегда,  должны были идти в парк, я зашел за
Толиком,  но,  не  дойдя  до  его двери, остановился в коридоре. Из-за двери
доносился  нечеловеческий  крик  и  звонкие  удары ремня по чему-то живому и
теплому. Мне стало жаль Толика.

     Сочинение  мы  сдавали  в  том  самом актовом зале, где некоторое время
спустя  я  проходил медкомиссию. Я пришел сюда с созревшим желанием получить
двойку.
     Окна  были  распахнуты  настежь,  ветер  гулял по залу и слегка шевелил
листки  бумаги, аккуратно разложенные на длинных черных столах по три стопки
на каждом.
     Мы  ввалились, туда огромной толпой, нас было человек сто пятьдесят или
больше,   может  быть,  даже  двести.  Все  сразу  кинулись  занимать  места
поудобней;  пока  я  колебался,  осталось  только  четыре передних стола, за
одним  из  них,  стоявшим  возле  окна,  уселась  девушка  в  белой блузке с
комсомольским  значком,  вероятно  отличница. Уже все расселись, а я стоял в
проходе  между столами и растерянно озирался в надежде на какое-нибудь место
сзади, но там было все забито.
     Две  преподавательницы,  ожидая,  пока  все  успокоятся,  тихо о чем-то
между  собой  разговаривали.  Одна  из  них,  высокая,  худая,  с  крашеными
волосами  и  выдающимся  вперед  подбородком, подняла голову и посмотрела на
меня.
     - Молодой  человек,  вы что, не можете найти себе место? Садитесь сюда.
- Она кивнула на стол перед собой.
     - Ничего,  я  здесь,  - сказал я и сел рядом с девушкой в белой блузке,
хотя мне она (я говорю про девушку) совершенно не нравилась.
     Место  было  не  из  самых лучших, зато возле окна, которое выходило во
двор института, засаженный тополями.
     За  моей спиной стоял тихий гул, все перешептывались, скрипели стульями
и  шелестели  бумагой.  Преподавательницы  начинать  не спешили и продолжали
вполголоса свой не слышный мне разговор.
     Потом  высокая  преподавательница  посмотрела  на большие мужские часы,
что были у нее на руке, и встала.
     Она  молча  обвела  аудиторию  медленным  взглядом, все сразу перестали
шуршать бумагой и замерли.
     - Товарищи,  -  сказала  она  негромким  приятным  голосом,  - сейчас я
напишу  на  доске  темы  ваших  сочинений.  Всего  их  будет  четыре. Три по
программе  и одна свободная. Времени вам дается три часа. Бумаги достаточно.
Если  кому не хватит, мы дадим еще. Чистовики писать на листках со штампами.
Все ясно?
     Кто-то там сзади сказал:
     - Ясно.
     - Я  думаю, насчет шпаргалок и списывания вас предупреждать не надо: вы
уже люди взрослые и хорошо знаете, чем это грозит.
     После  этого она подошла к доске и стала писать темы сочинений: "Образы
крестьян  в  поэме  Некрасова  "Кому на Руси жить хорошо", "Образ Катерины в
пьесе  Островского  "Гроза"  и "Тема революции в поэме Маяковского "Хорошо".
Свободная тема называлась: "Моральный облик советского молодого человека".
     Когда  преподавательница  написала  это  все  на  доске,  все погалдели
немного,  посуетились, а потом опять стало тихо - началась работа. Девушка в
белой  блузке  спросила,  будут  ли неточности в цитатах считаться ошибками.
Преподавательница   ответила,   что   смотря   какие   неточности;   девушка
успокоилась,  разложила перед собой бумагу и стала усердно трудиться, закрыв
свое сочинение промокашкой, чтобы я не подглядывал.

     Я  сперва хотел писать по Некрасову и уже вывел на бумаге название темы
и  стал  составлять план, но потом мне стало скучно. Я подумал: зачем я буду
писать  по  Некрасову  или  еще  что-нибудь,  если я все равно хочу получить
двойку?  Может,  лучше  и не стараться, просидеть все три часа просто так, а
потом  сдать  чистую  бумагу  -  да и все? И я стал смотреть в окно, что там
происходит. Но там, собственно, ничего особенного не происходило.
     - Молодой человек, вы почему не работаете?
     Я  поднял голову. Надо мной стояла высокая преподавательница и смотрела
на чистую бумагу, которая лежала передо мной.
     - Как не работаю? - не понял я.
     - Я вас спрашиваю: почему вы ничего не пишете?
     - Я думаю, - сказал я.
     - Пора  бы уже что-нибудь и придумать, - сказала она, посмотрев на свои
большие часы. - Прошло полчаса, а вы еще не написали ни строчки.
     - Ладно, - сказал я, - я успею.
     - Смотрите,  дело  ваше.  -  Она  пожала плечами и пошла между столами,
проверяя, кто чем занимается.
     Я  подумал,  что  времени  впереди  еще  много и, наверное, надо чем-то
заниматься,  а  так  просто  сидеть  и  смотреть  в  окошко  неудобно,  да и
смотреть, собственно, не на что.
     И  тут  меня  вдруг осенила замечательная идея, я даже не знаю, как это
даже  пришло  в  голову,  -  я  решил написать, как я летал на самолете, как
Славка  давал  мне подержать ручку, как он разрешил потянуть ее до отказа на
себя,  а  левую  ногу  вперед,  а  потом  опять  ручку на себя и правую ногу
вперед,  и  как  самолет  кувыркался  в  воздухе, и как кувыркались и летели
навстречу  деревья,  и  как  мне  было  при этом страшно. И писать интересно
будет, и двойку наверняка поставят, потому что сочинение не по теме.
     Я  вот  только  не  знал, с чего начать - то ли с того момента, когда я
ночью  в  сквере  встретил  Толика,  то  ли  еще  раньше, когда мы с Толиком
увидели  парашютистов  во  дворе  школы,  но потом мне показалось, что всего
этого  будет  слишком  много,  и  я  начал  прямо  с аэродрома, как встретил
Славку.  Я  все  написал  подробно: и как он сидел в курилке, и какой на нем
был  комбинезон,  и  какой  за  поясом  висел  шлемофон,  и  как  мы  ходили
упрашивать  Ивана Андреича, и как Иван Андреич спорил с белоглазым, и как мы
потом  со  Славкой  летели,  и как он кричал по радио: "Альфа", я - тридцать
первый, вошел в зону, разрешите работать!"
     Все  это  я  описал  подробно,  как  что  было,  кто где стоял, кто что
говорил.  И  я  так  здорово  себе  это все стал представлять, что даже и не
заметил, как стал говорить вслух, подражая руководителю полетов:
     - Тридцать  первый,  я - "Альфа", работать разрешаю, разрешаю работать,
я - "Альфа", как поняли меня? Прием.
     - Молодой  человек,  -  услышал я голос высокой преподавательницы, - вы
что разговариваете?
     Я жутко смутился. Еще чего не хватало - вслух начал разговаривать.
     - Да я про себя.
     Страшно неловко. Ничего себе, подумает - паренек с приветом.
     Преподавательница  как-то  странно  на  меня  посмотрела,  но ничего не
сказала, только пожала плечами.
     Это  меня  немного  сбило  с  толку,  и я не сразу смог войти в прежний
ритм,  но  потом  опять  все  вспомнил и пошел писать дальше. Я описывал все
очень  подробно,  потому  что  жалко  было  что-нибудь  пропустить. И про то
хотелось  написать,  и  про это, и я не добрался еще до самого полета, как у
меня кончилась вся бумага.
     - Можно еще бумаги? - спросил я.
     - А  что, у вас разве уже кончилась? - удивилась преподавательница. Она
только что обошла все столы и вернулась на свое место.
     - Кончилась, - сказал я виновато.
     - Ну, вот возьмите еще.
     Я подошел к столу, она пододвинула ко мне лист бумаги.
     - Мало, - сказал я.
     Она дала мне еще лист.
     - Еще, - сказал я.
     Она переглянулась со своей соседкой и уставилась на меня.
     - Да вы что? - сказала она. - Вы целый роман хотите писать?
     - А разве нельзя?
     Время,  отпущенное на экзамен, уже истекало, а я только дошел до самого
главного.  "Ручку  влево  и  левую ногу вперед - левая бочка, ручку вправо и
правую  ногу  вперед  -  правая  бочка. Ручку на себя до отказа и левую ногу
вперед - левый штопор. Ручку на себя до отказа и правую ногу вперед..."
     - Товарищ, вы что гудите?
     Я   очнулся.   Скрестив   на  груди  руки,  надо  мной  стояла  высокая
преподавательница,  а я, поставив ноги на воображаемые педали, тянул на себя
воображаемую  ручку управления самолетом и изо всех сил изображал губами рев
мотора на полном газу.
     Сзади   кто-то   хихикнул.   Моя  соседка  по  столу  бросила  на  меня
уничтожающий  взгляд  и  отодвинулась,  как  бы подчеркивая, что не имеет со
мной ничего общего.
     - Ничего, - сказал я, - я просто так.
     Преподавательница отошла.
     Вскоре  у меня опять кончилась бумага. Преподавательница дала мне сразу
листов десять и сказала, что теперь-то уж мне должно хватить наверняка.
     - Посмотрим, - сказал я уклончиво.
     Время  шло  незаметно.  Я  не написал еще и половины, преподавательница
посмотрела на часы и сказала:
     - Заканчивайте, товарищи, осталось пятнадцать минут.
     Девушка  в  белой  блузке  положила свое сочинение на преподавательский
стол  и тихо вышла из зала. За ней сдал свою работу "демобилизованный солдат
в  гимнастерке  с  отложным  воротником,  потом косяком пошли остальные. Они
молча  клали  свои  листочки  на  стол  и  выходили. Осталось человек шесть.
Преподавательница ходила между столами и торопила:
     - Заканчивайте,  товарищи,  заканчивайте, время вышло. - Она подошла ко
мне. - Заканчивайте.
     - Сейчас, - сказал я.
     Я  все  еще  писал  самое  главное.  "Ручку на себя, левую ногу вперед.
Ручку  от  себя,  правую  ногу вперед. Ручку влево, левую ногу вперед. Ручку
вправо,  правую  ногу  вперед.  Ручку вперед, ногу назад. Ногу вперед, ручку
назад..."
     Нет,  что-то  не так. Я зачеркнул это, чтобы написать правильно. "Ручку
на себя, ногу от себя. Ногу на себя, ручку от себя..."
     В  конце  концов  я  запутался  намертво.  Я  поднял  голову и ошалелым
взглядом   окинул   аудиторию.  Из  абитуриентов  я  остался  один.  Высокая
преподавательница,  скрестив  на  груди руки, стояла передо мной и ждала, не
давая сосредоточиться.
     - Молодой  человек,  - сказала она, - может быть, вы думаете, что я вас
буду ждать до вечера?
     - Сейчас, - сказал я. - Еще две минуты.
     - Никаких минут, - сказала она, - сдавайте работу немедленно.
     Я  отвечать  ей  не  стал, мне было некогда. Мне надо было еще написать
про  сектор  газа,  про  перегрузки,  про  то,  как на выходе из пикирования
оттягивает  щеки  к  плечам,  как  дрожит  и "парашютирует" самолет на малой
скорости  перед  вводом  в  штопор; мне надо было многое еще рассказать, и я
торопился,  а  преподавательница  стояла  у  меня  над головой и все чего-то
ворчала.
     - Молодой человек. - Она взяла меня за плечо. - Что с вами? Очнитесь!
     - Отберите  у  него  бумагу!  -  взвизгнула  другая, сидевшая за столом
преподавательница. - Что вы на него смотрите?
     Та,  которая  стояла  возле  меня,  схватила  бумагу и потянула к себе.
Авторучка оставила на бумаге косую полосу.
     - Не  трогайте!  -  закричал я, закрывая бумагу всем телом. - Я сейчас.
Еще полминуты.
     Но  преподавательница  дернула  бумагу  к  себе,  бумага затрещала, и я
отпустил, чтоб не порвать.
     - Очень   странно   вы   ведете   себя,   молодой  человек,  -  сказала
преподавательница и понесла мои листочки к столу.
     - А  ну  вас,  -  сказал я и, закрыв ручку, сунул ее в карман и пошел к
выходу.
     Я  думал,  что они меня остановят и отчитают за грубость, но они ничего
не  сказали:  наверное,  не  хотелось  им  связываться  с  психом. Я вышел в
коридор.
     В конце концов стоит ли ради двойки так уж стараться?

     Через  день  я  пошел  узнавать  оценку. В приемной комиссии было много
народу, все толклись возле девушки, сидевшей за боковым столиком.
     - Ребята!  -  пыталась  она  перекричать  всех, кто ее окружал. - Через
полчаса  оценки  вывесят  в  коридоре,  и вы все узнаете. Неужели так трудно
подождать полчаса?
     Девушка,  которая  была  прошлый раз в белой блузке (сейчас на ней была
зеленая кофточка), стояла перед столом секретарши и ныла:
     - Девушка, ну пожалуйста, что вам стоит, посмотрите на "У", Уварова.
     - Девушка, я вам сказала, через полчаса сами увидите.
     - Ну что через полчаса? Ну какая вы странная. Неужели так трудно?
     - А  вы  думаете,  не  трудно? Вас вон сколько и каждый хочет, чтоб ему
сделали   исключение,  -  говорила  секретарша,  листая  журнал.  -  Как  вы
говорите?  Уварова?  Двойка  вам,  Уварова.  Приходите после обеда, получите
документы. Вам что, молодой человек?
     Демобилизованный  солдат  в  гимнастерке с отложным воротником держал в
руках  зеленую  хлопчатобумажную  солдатскую шляпу. Сейчас такие шляпы носят
солдаты, которые служат на юге.
     - Перелыгина посмотрите, - робко попросил он.
     - Девушка,  ну  как же - двойка? - не уходила Уварова. - Этого не может
быть. Я в школе ниже чем на четыре никогда не писала.
     - Перелыгин, у вас тройка. Вы идете вне конкурса?
     - А как же, - обрадовался Перелыгин. - Мне больше тройки не надо.
     - Девушка, вы еще посмотрите, там, наверно, ошибка.
     - Уварова,  -  секретарша  устало  поморщилась,  -  я  вам сказала все.
Документы  в  отделе  кадров  после обеда. Ваша фамилия? - обратилась она ко
мне. - Важенин? Вы знаете, с вами хочет поговорить Ольга Тимофеевна.
     - Кто это - Ольга Тимофеевна? - спросил я.
     - Ваш  преподаватель. Она сейчас, кажется, в деканате. Пойдете прямо по
коридору, четвертая дверь направо.
     Честно  сказать,  идти  в деканат мне не очень хотелось. Если поставили
двойку,  о  чем  разговаривать?  Сказали  бы,  как  Уваровой:  "Приходите за
документами" - и я бы пришел. Спорить не стал бы.
     Ольга  Тимофеевна  сидела  на  столе и о чем-то разговаривала с черным,
похожим  на  цыгана  человеком,  он стоял у окна. Мундштук папиросы, которую
она держала в руке, был весь перемазан помадой.
     Я поздоровался.
     - Здрасьте, - хмуро ответила Ольга Тимофеевна. - Вы ко мне?
     - Да, меня послали, - сказал я.
     - Ваша  фамилия  Важенин? Возьмите стул, посидите. Я сейчас освобожусь.
Так  вот,  Сергей  Петрович,  я  думаю, что этот вопрос мы в ближайшее время
решим. Николай Николаевич сказал, что он лично не возражает.
     -