Введение
Крах больших надежд и новые альтернативы
Почему не оправдались Большие Надежды
Экономическая необходимость изменения человека
Существует ли какая-либо альтернатива катастрофе?
Часть первая
Понимание различия между обладанием и бытием
Глава I
Первый взгляд на проблему
Значение различия между обладанием и бытием
Глава II
Обладание и бытие в повседневной жизни
Глава III
Принципы обладания и бытия в Ветхом и Новом заветах и в сочинениях Мейстера Экхарта
Мейстер Экхарт (ок. 1260-1327)
Часть вторая
Анализ фундаментальных различий между двумя способами существования
Глава IV
Модус обладания -- что это такое?
Основа модуса обладания -- общество приобретателей
Еще несколько факторов, на которых основана ориентация на обладание
Принцип обладания и анальный характер
Как понимали активность и пассивность великие мыслители
Стремление отдавать, делиться с другими, жертвовать собой
Глава VI
Другие аспекты обладания и бытия
Страх смерти -- утверждение жизни
Здесь и сейчас -- прошлое и будущее
Часть третья
Новый человек и Новое общество
Глава VII
Религия, характер, общество
Социальный характер и социоструктура общества
Социальный характер и "религиозные потребности"
Является ли западный мир христианским?
"Рыночный характер" и "Кибернетическая религия"
Глава VIII
Условия изменения человека и черты нового человека
Существуют ли реальные шансы создать новое общество?
В этой книге я вновь раскрываю две главные темы, рассматриваемые мной в предыдущих работах. Я, во-первых, продолжаю исследования в области радикально-гуманистического психоанализа, обращая особое внимание на анализ эгоизма и альтруизма -- двух основных ориентации характера. В третьей части книги, я продолжаю развивать тему, которая была затронута в книгах "Здоровое общество" и "Революция надежды", а именно: кризис современного общества и возможные пути его преодоления. Конечно, вполне вероятно, что я буду повторять некоторые высказанные ранее мысли, однако, как мне кажется, новая точка зрения, положенная в основу этой работы, а также то, что я расширил в ней рамки своих прежних концепций, послужат компенсацией даже для тех, кто знаком с моими предыдущими работами.
Название данной книги почти совпадает с названием двух ранее вышедших книг: "Быть и иметь" Габриеля Марселя и "Обладание и бытие" Бальтазара Штеелина. Все эти книги проникнуты духом гуманизма, однако подход к проблеме в них совершенно разный. Так, Марсель рассматривает ее с теологической и философской точек зрения; книга Штеелина -- это конструктивное обсуждение материализма в современной науке и своеобразный вклад в Wirklichkeitsanalyse1; данная же книга содержит эмпирический психологический и социальный анализ двух способов существования. Я рекомендую книги Марселя и Штеелина тем, кто серьезно интересуется данной темой. (До недавнего времени я не знал, что издан английский перевод книги Марселя, и читал прекрасный перевод, сделанный Беверли Хьюзом специально для меня. Но в Списке литературы я указал изданную книгу.)
Чтобы упростить чтение книги, я свел к минимуму число подстрочных примечаний и их объем. Полные названия книг, ссылки на которые в тексте взяты в скобки, приведены в Списке литературы.
Наконец хочу выполнить приятную обязанность и выразить признательность тем, кто оказал мне помощь в улучшении содержания и стиля данной книги. В первую очередь Райнеру Функу: наши продолжительные беседы дали мне возможность глубже понять тонкости христианской теологии; он безотказно снабжал меня рекомендациями по теологической литературе; кроме того, он прочитал рукопись несколько раз, и его блестящие конструктивные предложения и критические замечания помогли мне улучшить ее и устранить некоторые неточности. Я благодарю Марион Одомирок, чье тщательное редактирование во многом улучшило эту книгу. Я хочу поблагодарить также Джоан Хьюз, с терпением и добросовестностью печатавшую все многочисленные варианты рукописи и внесшую при этом несколько удачных предложений по совершенствованию языка и стиля книги. И наконец, я хотел бы выразить свою признательность Анни Фромм, которая прочитала несколько вариантов рукописи и каждый раз вносила много ценных идей и предложений.
Действовать -- значит быть.
Лао-Цзы
Люди должны думать не столько
о том, что они должны делать,
сколько о том, каковы они суть.
Мейстер Экхарт
Чем ничтожнее твое бытие,
чем меньше ты проявляешь свою жизнь,
тем больше твое имущество,
тем больше твоя отчужденная жизнь...
Карл Маркс
С самого начала индустриального века надежду и веру поколений питали Великие Обещания Безграничного Прогресса -- предчувствия материального изобилия, личной свободы, господства над природой, т.е. наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Известно, что наша цивилизация началась, когда человек научился в достаточной степени управлять природой, но до начала века индустриализации это управление было ограниченным. Промышленный прогресс, в процессе которого произошла замена энергии животного и человека сначала механической, а затем ядерной энергией и замена человеческого разума электронной машиной, побудил нас думать, что мы находимся на пути к неограниченному производству и, следовательно, к неограниченному потреблению, что техника может сделать нас всемогущими, а наука -- всезнающими. Мы думали, что можем стать высшими существами, которые могут создать, используя природу в качестве строительного материала, новый мир.
Мужчины и все в большей и большей степени женщины, испытав новое чувство свободы, стали хозяевами своей жизни: свободный от оков феодализации человек мог (или думал, что может) делать то, что хотел. Это действительно было справедливо, но лишь для высших и средних классов; остальные же, при сохранении таких же темпов индустриализации, могли бы проникнуться верой в то, что эта новая свобода распространится в конечном итоге на всех членов общества. Социализм и коммунизм вскоре превратились из движений, имеющих целью создание нового общества и формирование нового человека, в движение, идеалом которого стал буржуазный образ жизни для всех, а эталоном мужчин и женщин будущего сделался буржуа. Предполагали, что богатство и комфорт в итоге принесут всем безграничное счастье. Возникла новая религия -- Прогресс, ядро которого составило триединство неограниченного производства, абсолютной свободы и безбрежного счастья. Новый Земной Град Прогресса должен был заменить Божий Град. Эта новая религия вселила в ее приверженцев надежду, дала им энергию и жизненную силу.
Следует наглядно представить себе всю грандиозность Больших Надежд, удивительные материальные и духовные достижения индустриального века, чтобы понять, какую травму наносит в наши дни людям разочарование от того, что эти Большие Надежды не оправдались. Индустриальный век не сумел выполнить Великие Обещания, и все большее число людей начинают приходить к следующим выводам:
1. Неограниченное удовлетворение всех желаний не может быть путем к благоденствию -- счастью или даже получению максимума удовольствия.
2. Независимыми хозяевами собственных жизней стать невозможно, так как мы поняли, что стали винтиками бюрократической машины, и наши мысли, чувства и вкусы полностью зависят от правительства, индустрии и средств массовой информации, находящихся под их контролем.
3. Так как экономический прогресс затронул ограниченное число богатых наций, то пропасть между богатыми и бедными странами все более увеличивается.
4. Технический прогресс создал опасность для окружающей среды и угрозу ядерной войны -- каждая из этих опасностей (или обе вместе) способны уничтожить жизнь на Земле.
Лауреат Нобелевской премии мира за 1952 год Альберт Швейцер, произнося речь во время получения премии, призвал мир "отважиться взглянуть в лицо сложившемуся положению... Человек превратился в сверхчеловека... Но сверхчеловек, наделенный сверхчеловеческой силой, еще не поднялся до уровня сверхчеловеческого разума. Чем больше растет его мощь, тем он становится беднее... Наша совесть должна пробудиться от сознания того, что чем больше мы превращаемся в сверхлюдей, тем бесчеловечнее мы становимся".
Даже не учитывая свойственных индустриализму экономических противоречий, можно сделать вывод, что крах Больших Надежд предопределен самой индустриальной системой, главным образом двумя ее основными психологическими установками: 1) целью жизни является счастье, максимальное наслаждение, т.е. удовлетворение любого желания или субъективной потребности личности (радикальный гедонизм); 2) эгоизм, алчность и себялюбие (чтобы данная система могла нормально функционировать) ведут к миру и гармонии.
Хорошо известно, что в истории человечества богатые люди следовали принципам радикального гедонизма. Обладатели неограниченных средств -- аристократы Древнего Рима, крупных итальянских городов эпохи Возрождения, а также Англии и Франции XVIII и XIX вв. искали смысл жизни в безграничных наслаждениях. Но максимальное наслаждение (радикальный гедонизм), хотя и было целью жизни определенных групп людей в определенное время, никогда, за единственным до XVII в. исключением, не выдвигалось в качестве теории благоденствия никем из великих Учителей жизни ни в Древнем Китае, ни в Индии, ни на Ближнем Востоке и в Европе.
Ученик Сократа Аристипп, греческий философ (первая половина IV в. до н.э.) и был этим единственным исключением; он учил, что целью жизни являются телесные наслаждения и общая сумма испытанных удовольствий и составляет счастье. То немногое, что известно о его философии, дошло до нас благодаря Диогену Лаэртскому, но и этого достаточно, чтобы cчитать Аристиппа единственным истинным гедонистом, для которого существование желания служит основанием для права на его удовлетворение и тем самым достижения цели жизни -- наслаждения.
Эпикура едва ли можно считать приверженцем аристип-повского типа гедонизма. Хотя для Эпикура высшей целью является "чистое" наслаждение, оно означает "отсутствие страдания" (aponia) и состояние безмятежного духа (ataraxia). Эпикур считал, что наслаждение как удовлетворение желания не может быть целью жизни, так как за ним с неизбежностью следует его противоположность, что, таким образом, препятствует человечеству достичь истинной цели -- отсутствия страданий. (Теория Эпикура во многом напоминает теорию Фрейда.) Однако, насколько позволяют судить противоречивые сведения об учении Эпикура, создается впечатление, что он, в отличие от Аристиппа, является представителем своеобразного субъективизма.
Другие Учителя прошлого думали прежде всего о том, как человечество может достичь благоденствия (vivere bene), не утверждая, что существование желания является этической нормой. Один из важных элементов их учения заключается в различении чисто субъективных потребностей (желаний), удовлетворение которых ведет к получению приходящего наслаждения, от потребностей, присущих человеческой природе, реализация которых способствует развитию человека и приводит к его благоденствию (eudaimonia). Другими словами, они делали различие между чисто субъективно ощущаемыми потребностями и объективными, действительными потребностями и считали, что если первые, во всяком случае некоторые из них, пагубно влияют на развитие человека, то вторые соответствуют человеческой природе.
Теория о том, что целью жизни является удовлетворение всех желаний человека, впервые после Аристиппа была отчетливо выражена философами XVII и XVIII вв. Эта концепция возникла с легкостью во времена, когда слово "польза" перестало означать "польза для души", а приобрело значение "материальной, денежной выгоды". Это произошло в тот период, когда буржуазия не только освободилась от политических оков, но и сбросила все цепи любви и солидарности и начала исповедовать веру, что существование только для самого себя означает не что иное, как быть самим собой. Для Гоббса счастье -- это непрерывное движение от одного страстного желания (cupiditas) к другому; Ламетри рекомендует даже употребление наркотиков, так как они создают иллюзию счастья; де Сад считает законным удовлетворение жестоких импульсов именно потому, что они существуют и требуют удовлетворения. Эти мыслители жили в эпоху окончательной победы буржуазии, и то, что представляло собой далекий от философии образ жизни аристократов, стало для них теорией и практикой.
Начиная с XVIII в. возникло много этических теорий: одни из них были более разработанными формами гедонизма, например утилитаризм, другие -- строго антигедонистическими системами -- теории Канта, Маркса, Торо и Швейцера. Однако в нашу эпоху, т.е. после окончания первой мировой войны, наблюдается возврат теории и практики радикального гедонизма. Стремление к безграничным наслаждениям вступает в противоречие с идеалом дисциплинированного труда, аналогично противоречию между этикой одержимости работой и желанием полного безделья в свободное от работы время. Бесконечный конвейер и бюрократическая рутина, с одной стороны, телевидение, автомобиль и секс -- с другой, делают возможным это противоречивое сочетание. Одна лишь одержимость работой, как и полное безделье, свели бы людей с ума. Сочетание же их друг с другом вполне позволяет жить. Кроме того, обе эти противоречивые установки соответствуют экономической необходимости: капитализм XX в. базируется как на максимальном потреблении производимых товаров и предлагаемых услуг, так и на доведенном до автоматизма коллективном труде.
Принимая во внимание человеческую природу, можно сделать теоретический вывод, что радикальный гедонизм не может привести к счастью. Но и без теоретического анализа наблюдаемые факты с очевидностью свидетельствуют о том, что наш способ "поисков счастья" не приводит к благоденствию. Наше общество состоит из заведомо несчастных людей -- одиноких, вечно тревожащихся и унылых, способных только к разрушению, постоянно ощущающих свою зависимость и радующихся, если им удалось как-то убить время, которое они постоянно стремятся сэкономить.
Может ли достижение наслаждения (как пассивный аффект в противоположность активному -- благоденствию и радости) быть удовлетворительным ответом на проблему существования человека -- вот вопрос, который решает наше время -- время величайшего социального эксперимента. Впервые в истории удовлетворение потребности в наслаждении не является привилегией меньшинства, а становится доступным для все большей части населения. В индустриальных странах данный эксперимент уже дал отрицательный ответ на поставленный вопрос.
Еще одно психологическое утверждение индустриального века, заключающееся в том, что индивидуальные эгоистические устремления ведут к росту благосостояния каждого, а также к гармонии и миру, тоже не выдерживает критики с теоретической точки зрения, наблюдаемые факты подтверждают его несостоятельность. И все же этот принцип, отрицавшийся только одним из великих представителей классической политэкономии -- Давидом Рикардо, следует считать справедливым. Если человек эгоист, то это проявляется не только в его поведении, но и в его характере. Это значит: хотеть всего для себя; получать удовольствие от обладания самому и не делиться с другими; быть жадным, потому что, если целью является обладание, то индивид тем больше значит, чем больше имеет; испытывать антагонизм к другим людям -- к покупателям, которых надо обмануть, к конкурентам, которых следует разорить, к своим рабочим, которых необходимо эксплуатировать. Эгоист никогда не может быть удовлетворенным, так как его желания бесконечны; он должен завидовать тем, кто имеет больше, и бояться тех, кто имеет меньше. Но он вынужден скрывать свои чувства, чтобы изображать из себя (как перед другими, так и перед самим собой) улыбающегося, разумного, искреннего и доброго человека, каким старается казаться каждый.
Стремление неограниченного обладания с неизбежностью ведет к классовой войне. Утверждение коммунистов о том, что в бесклассовом обществе не будет классовой борьбы, несостоятельно, ибо целью коммунистической системы является осуществление принципа неограниченного потребления. Но поскольку все хотят иметь больше, то образование классов неизбежно, а значит, неизбежна и классовая борьба, а в глобальном масштабе -- война между народами. Алчность и мир исключают друг друга.
Коренные изменения, произошедшие в XVIII в., и вызвали к жизни такие руководящие принципы экономического поведения, как радикальный гедонизм и безграничный эгоизм. В средневековом обществе, как и в других высокоразвитых и примитивных обществах, экономическое поведение определялось этическими принципами. Для теологов-схоластов экономические категории "цена" и "частная собственность" были понятиями нравственной теологии. И если даже теологи с помощью найденных ими формулировок приспособили свой моральный кодекс к новым экономическим требованиям (например, определение Фомы Аквинского понятия "справедливая цена"), то экономическое поведение все же оставалось человеческим и, следовательно, соответствовало нормам гуманистической этики. Однако капитализм XVIII в. в несколько этапов претерпел радикальные изменения: экономическое поведение отделилось от этики и человеческих ценностей. Предполагалось, что экономическая система функционирует сама по себе, в соответствии со своими собственными законами, независимо от потребностей и воли человека. Разорение все большего числа мелких предприятий в интересах роста все более крупных корпораций и сопутствующие этому процессу страдания рабочих представлялись экономической необходимостью, которая вызывала сожаление, но с которой приходилось мириться как с неизбежным следствием некоего закона природы.
Развитие новой экономической системы определялось уже не необходимостью пользы для человека, а необходимостью пользы для системы. Остроту этого противоречия пытались уменьшить с помощью следующего допущения: то, что благотворно для развития системы (или даже для какой-нибудь одной крупной корпорации), благотворно и для людей. Эта логическая конструкция подкреплялась дополнительным утверждением: те качества, которые система требует от человека,-- эгоизм, себялюбие и алчность -- являются якобы врожденными, т.е. присущи человеческой природе. Общества, в которых эгоизм, себялюбие и алчность отсутствовали, считались "примитивными", а их члены -- "наивными, как дети". Люди не могли понять, что эти черты являются не природными склонностями, благодаря которым и развилось индустриальное общество, а продуктом социальных условий.
Возник еще один важный фактор -- изменилось отношение человека к природе: оно стало враждебным. Человек -- "каприз природы" -- по условиям своего существования является ее частью и в то же время благодаря разуму возвышается над ней. Экзистенциальную проблему, стоящую перед ним, человек пытается разрешить, отбрасывая мессианскую мечту о гармонии между человечеством и природой, покоряя природу и преобразовывая ее в соответствии со своими собственными целями до тех пор, пока это покорение не становится все более похожим на разрушение. Захлестнувший человечество дух завоеваний и враждебности не дает возможности увидеть, что ресурсы природы имеют предел и в конце концов будут исчерпаны, и природа отомстит человеку за его грабительское отношение к ней.
Индустриальному обществу свойственно презрение к природе -- как к вещам, которые не произвела машина,-- а также к людям, которые не производят машины (представителям Японии и Китая). Сегодня людей привлекают могучие механизмы, все механическое, безжизненное, и все сильнее охватывает жажда разрушения.
Согласно рассмотренному выше аргументу черты характера человека, порожденного нашей социоэкономической системой, т.е. нашим образом жизни, патогенны и в результате формируют больную личность, а следовательно, и больное общество. Существует, однако, и другое мнение. Оно выдвигается с совершенно новой точки зрения и свидетельствует о необходимости глубоких психологических изменений в человеке в целях избежания экономической и экологической катастроф. В подготовленных по поручению Римского клуба двух докладах (первый -- Д.Медоусом и др., второй -- М.Месаровичем и Э.Пестелем) рассматриваются мировые технологические, экономические и демографические тенденции. М.Месарович и Э.Пестель приходят к выводу, что "избежать крупной, а в конечном счете глобальной, катастрофы" можно только с помощью глобальных экономических и технологических изменений, проведенных по определенному генеральному плану. В качестве доказательства этого тезиса ими приводятся данные, основанные на самом обширном и систематическом исследовании, которое когда-либо проводилось в этой области. (Доклад этих ученых имеет определенные методологические преимущества по сравнению с более ранними исследованиями Д.Медоуса, который, однако, в качестве альтернативы катастрофе предлагает еще более кардинальные экономические преобразования.) Как полагают М.Месарович и Э.Пестель, необходимые экономические изменения возможны только в том случае, "если в ценностях и установках человека (или, как я бы сказал, в ориентации человеческого характера) произойдут фундаментальные изменения, что приведет к возникновению новой этики и нового отношения к природе" (курсив мой -- Э.Ф.). Их выводы подтверждаются мнениями других специалистов, высказанными до и после их доклада.
К сожалению, следует заметить, что оба упомянутых доклада слишком абстрактны и, кроме того, в них не рассматриваются ни политические, ни социальные факторы, без учета которых не возможен никакой реалистический план. Тем не менее в них представлены ценные данные и впервые рассмотрена экономическая картина мирового сообщества, ее возможности и содержащиеся в ней опасности. Вывод авторов о необходимости новой этики и нового отношения к природе особенно ценен, так как это их требование противоречит их же философским положениям.
Э.Ф.Шумахер -- также экономист и в то же время радикальный гуманист -- занимает несколько иную позицию. Он основывает свое требование коренного изменения человека на двух доводах: современное общественное устройство формирует больную личность; экономическая катастрофа неминуема, если социальная система не будет кардинально изменена.
Фундаментальное изменение человека представляется необходимым не только с этической или религиозной стороны, не только как психологическая потребность, обусловленная патогенной природой существующего ныне социального характера, но и как обязательное условие физического выживания человеческого рода. Праведная жизнь уже не рассматривается как исполнение морального или религиозного требования. Впервые в истории физическое выживание человеческого рода зависит от радикального изменения человеческого сердца. Однако изменение сердца человека возможно лишь при таких коренных социально-экономических преобразованиях, которые предоставят ему условия для изменения, а также дадут необходимые мужество и дальновидность.
Все упомянутые выше данные были опубликованы и хорошо известны. Возникает вопрос: неужели не предпринимается никаких серьезных усилий для избежания того, что очень похоже на окончательный приговор судьбы? В то время как в личной жизни только безумный человек может оставаться пассивным перед угрожающей его жизни опасностью, те, кто облечены государственной властью, практически не предпринимают ничего для предотвращения этой опасности, а те, кто вверили им свои жизни, позволяют им бездействовать.
Как случилось, что инстинкт самосохранения -- самый сильный из всех инстинктов -- как будто перестал побуждать нас к действию? Одно из наиболее тривиальных объяснений заключается в том, что та деятельность, которой занимаются наши руководители, создает впечатление, будто они понимают стоящие перед человечеством проблемы и как-то пытаются их решить: бесконечные конференции, резолюции, переговоры позволяют делать вид, что принимаются эффективные меры для предотвращения катастрофы. В действительности же никаких серьезных изменений не происходит, но и руководители и руководимые усыпляют свое сознание и свое желание выжить, создавая видимость того, что путь к спасению им известен и что они совершают правильные действия.
Другое объяснение заключается в следующем: порожденный системой эгоизм заставляет ее лидеров ставить личный успех выше общественного долга. Трудно кого-либо в настоящее время удивить тем, что ведущие политические деятели и представители деловых кругов принимают решения, служащие их личной выгоде, но вредные и опасные для общества. Действительно, если один из столпов современной морали -- эгоизм, почему они должны поступать иным образом? Они как будто не знают, что алчность (как и подчинение) делает людей глупыми, даже когда они в личной жизни преследуют собственные интересы, заботясь о себе, о своих близких (см. Ж.Пиаже "Моральные суждения ребенка"). Рядовые же члены общества также эгоистично поглощены личными делами и вряд ли замечают то, что выходит за пределы их собственного узкого мирка.
Еще одну причину снижения инстинкта самосохранения можно описать таким образом: необходимые изменения в образе жизни людей должны быть настолько радикальными, что сегодня люди отказываются приносить те жертвы, которых потребовали бы эти изменения, предпочитая жить под угрозой будущей катастрофы. Подтвердить подобное достаточно широко распространенное отношение к жизни может описанный Артуром Кестлером случай, который произошел с ним во время Гражданской войны в Испании. Когда поступило сообщение о наступлении войск Франко, Кестлер находился на комфортабельной вилле своего друга. Ясно было, что вилла будет захвачена и Кестлера, скорее всего, расстреляют. Ночь была холодной и дождливой, а в доме было тепло и уютно, и Кестлер остался, хотя по логике вещей должен был бы попытаться спастись бегством. Он пробыл в плену не одну неделю, прежде чем его друзья-журналисты, затратив немалые усилия, чудом спасли его. Такое же поведение характерно для людей, которые отказываются пройти медицинское обследование, страшась узнать диагноз опасного заболевания, требующего серьезной операции, и, скорее, рискнут умереть "своей смертью".
Кроме описанных причин фатальной пассивности человека в вопросах жизни и смерти, существует еще одна, которая, собственно, и побудила меня написать эту книгу. Я имею в виду следующее: в настоящее время мы не располагаем никакими другими моделями общественного устройства, кроме корпоративного капитализма, социал-демократического или советского социализма или технократического "фашизма с улыбающимся лицом". Это мнение в большой степени подтверждается тем фактом, что до сих пор предпринималось весьма небольшое число попыток исследования осуществимости новых моделей общества и проведения экспериментов с ними. Действительно, чтобы создать новые и реалистические альтернативы построения человеческого общества, одного воображения недостаточно. Проблемы социальной реконструкции должны стать, хотя бы отчасти, предметом такого же глубокого интереса со стороны лучших умов современности, какой сегодня вызывают наука и техника.
Главная тема данной книги -- анализ двух основных способов существования: обладания и бытия. В гл. I приводятся некоторые общие наблюдения о различиях между этими двумя способами. В гл. II это различие иллюстрируется примерами из жизни, которые читатель может легко соотнести со своим собственным опытом. В гл. III представлены трактовки бытия и обладания в Ветхом и Новом заветах, а также в сочинениях Мейстера Экхарта. Последующие главы посвящены особенно сложной проблеме -- анализу различий между обладанием и бытием как способами существования: делается попытка теоретических выводов на основе эмпирических данных. Вплоть до последних глав описываются главным образом индивидуальные аспекты этих двух основных способов существования; в последних же главах рассматривается их роль в формировании Нового Человека и Нового Общества и возможные альтернативы пагубному для человека способу существования и катастрофическому социально-экономическому развитию всего мира.
Выбор между обладанием и бытием противоречит здравому смыслу. Обладание представляется естественной жизненной функцией: чтобы жить, мы должны обладать различными вещами. Более того, мы должны получать удовольствие от принадлежащих нам вещей. И может ли вообще возникнуть такая альтернатива в обществе, высшая цель которого -- иметь, и иметь как можно больше, и в котором о человеке можно сказать так: "Он стоит миллион долларов"? При такой установке, наоборот, складывается впечатление, что суть бытия именно и заключается в обладании и что человек -- ничто, если он ничего не имеет. Тем не менее альтернатива "обладание или бытие" была стержнем систем великих Учителей жизни. Будда учит, что человек для достижения наивысшей ступени своего развития не должен стремиться обладать имуществом. Иисус учит: "Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее. Ибо что пользы человеку приобресть весь мир, а себя самого погубить или повредить себе?" [Евангелие от Луки, IX, 24-25]. Согласно учению Мейстера Экхарта, условием обретения духовного богатства и духовной силы должно быть стремление ничем не обладать, сделать свое существо открытым и "незаполненным" -- не позволить "я" встать на своем пути. По Марксу, роскошь -- такой же порок, как и нищета; цель человека -- быть многим, а не обладать многим. (Я упоминаю здесь об истинном Марксе -- радикальном гуманисте, а не о той фальшивой вульгарной фигуре, которую сделали из него советские коммунисты.)
Различия между бытием и обладанием глубоко интересовали меня длительное время, и я пытался найти их эмпирическое подтверждение, используя психоанализ для исследования конкретных индивидов и групп. Полученные результаты привели меня к выводу, что коренную проблему человеческого существования представляют именно различия между любовью к жизни и любовью к смерти; эмпирические антропологические и психоаналитические данные свидетельствуют о том, что обладание и бытие -- это два основных способа существования человека и преобладание одного из них определяет различия в индивидуальных характерах людей и типах социального характера.
Рассмотрим различия между двумя способами существования -- обладанием и бытием -- на примере двух близких по содержанию стихотворений, которые цитирует в своих "Лекциях по дзэн-буддизму" покойный Д.Т.Судзуки. Одно из них -- хокку1 японского поэта XVII в. Басе (1644--1694), другое принадлежит Теннисону -- английскому поэту XIX в. Оба поэта описывают сходные переживания -- свои впечатления при виде цветка, замеченного ими во время прогулки. В стихотворении Теннисона говорится:
Возросший средь руин цветок,
Тебя из трещин древних извлекаю,
Ты предо мною весь -- вот корень, стебелек,
здесь на моей ладони.
Ты мал, цветок, но если бы я понял,
Что есть твой корень, стебелек,
и в чем вся суть твоя, цветок,
Тогда я Бога суть и человека суть познал бы.
Трехстишие Басе звучит так:
Внимательно вглядись:
Цветы "пастушьей сумки"
Увидишь под плетнем!1
Удивительно, насколько разные ощущения вызывает у Теннисона и Басе случайно увиденный ими цветок. Первое желание Теннисона -- обладать им. Он вырывает его с корнем. И хотя стихотворение содержит глубокомысленными рассуждениями о том, что цветок мог бы помочь поэту проникнуть в суть природы Бога и человека, сам цветок, становясь жертвой проявленного к нему интереса, обрекается на смерть. Представленный в этом стихотворении Теннисон, пожалуй сравним с типичным западным ученым, который в поисках истины умертвляет все живое.
У Басе отношение к цветку совсем иное: у поэта не возникает желания сорвать его -- он лишь "внимательно вглядывается", чтобы "увидеть" цветок. Судзуки так комментирует это трехстишие: "Вероятно, Басе шел по проселочной дороге и увидел у плетня нечто малоприметное. Он подошел поближе, внимательно вгляделся и обнаружил, что это всего лишь дикое растение, довольно невзрачное и не привлекающее взгляда прохожего. Чувство, которым проникнуто описание этого незатейливого сюжета, нельзя назвать особенно поэтическим, за исключением, пожалуй, последних двух слогов, которые по-японски читаются как "капа". Эта частица часто прибавляется к существительным, прилагательным или наречиям и придает ощущение восхищения или похвалы, печали или радости и в некоторых случаях при переводе может быть приблизительно передана восклицательным знаком, как это и. сделано в данном трехстишии".
Чтобы постичь природу и людей, Теннисону, как представляется, нужно обладать цветком, и в результате этого обладания цветок погибает. Басе же не хочет погубить цветок, он желает просто созерцать его, но не только -- стать с ним единым целым. Следующее стихотворение Гете в полной мере объясняет различие в позициях Теннисона и Басе:
НАШЕЛ1
Бродил я лесом...
В глуши его
Найти не чаял
Я ничего.
Смотрю, цветок
В тени ветвей,
Всех глаз прекрасней,
Всех звезд светлей.
Простер я руку,
Но молвил он:
"Ужель погибнуть
Я осужден?"
Я взял с корнями
Питомца рос
И в сад прохладный
К себе отнес.
В тиши местечко
Ему отвел,
Цветет он снова,
Как прежде цвел.
Взгляд Гете, прогуливавшегося в лесу без всякой цели, привлекает яркий цветок. У него возникает такое же желание, как у Теннисона: сорвать цветок. Но Гете, в отличие от Теннисона, считает, что это означает погубить его. Для Гете этот цветок является живым существом -- он даже разговаривает с поэтом. Гете решает эту проблему по-иному: не так, как Теннисон или Басе: он берет цветок "с корнями" и пересаживает его "в сад прохладный", не нанося вреда его жизни. Позиция Гете -- промежуточная между позициями Теннисона и Басе: в решающий момент сила жизни побеждает простую любознательность. Понятно, что Гете выражает в этом прекрасном стихотворении свою концепцию исследования природы.
Отношение Теннисона к цветку является выражением принципа обладания, хотя в данном случае не чем-то материальным, а знанием. Отношение Басе и Гете к цветку выражает принцип бытия. Под бытием я понимаю такой способ жизни, при котором человек и не имеет ничего, и не желает иметь что-либо, но счастлив тем, что продуктивно использует свои способности и чувствует себя в единении со всем миром. Гете, безмерно влюбленный в жизнь, один из выдающихся борцов против одностороннего и механистического подхода к человеку, выразил свое предпочтение бытию, а не обладанию во многих своих произведениях. "Фауст" -- яркий пример описания конфликта между бытием и обладанием (Мефистофель -- олицетворение последнего). В небольшом стихотворении "Собственность" поэт с величайшей простотой говорит о ценности бытия:
СОБСТВЕННОСТЬ
Я знаю, не дано ничем мне обладать,
Моя -- лишь мысль, ее не удержать,
Когда в душе ей суждено родиться,
И миг счастливый -- тоже мои,
Он благосклонною судьбой
Мне послан, чтоб сполна им насладиться.
Различие между бытием и обладанием не сводится к различию между Востоком и Западом, а относится к типам общества: одно ориентировано на человека, другое -- на вещи. Для западного индустриального общества, для которого погоня за деньгами, властью и славой -- главный смысл жизни, характерна ориентация на обладание. В обществах, в которых идеи современного "прогресса", не играют главенствующую роль и где отчуждение произошло в меньшей степени, например, в средневековом обществе, у индейцев зуни, в африканских племенах, есть свои Басе. Возможно, что через несколько поколений и у японцев в результате индустриализации появятся свои Теннисоны. И дело вовсе не в том, что (как полагал Юнг) западный человек не может постичь до конца философские системы Востока, например дзэн-буддизм, а в том, что современный человек не может понять дух того общества, которое не ориентировано на собственность и алчность. В самом деле, труды Мейстера Экхарта (столь же сложные для понимания, как сочинения Басе или дзэн-буддизм) и Будды -- это, по сути, лишь два диалекта одного и того же языка.
В последние несколько столетий смысловое значение понятий "бытие" и "обладание" претерпело некоторые изменения, что нашло отображение в западных языках следующим образом: для их обозначения стали чаще использовать существительные и реже -- глаголы.
Существительное обозначает вещь. Можно сказать, что обладаешь вещами [имеешь вещи], например: у меня есть [я имею] стол, дом, книга, машина. Глагол обозначает действие или процесс, например: я существую, я люблю, я желаю, я ненавижу и т.д. Однако все чаще действие выражается с помощью понятия обладания, иными словами, глагол заменяется существительным. Но такое обозначение действия словосочетанием глагола "иметь" с существительным неправомочно с точки зрения правильного употребления языка, так, нельзя владеть процессами или действиями; их можно только осуществлять или испытывать.
Пагубные последствия указанной ошибки были отмечены еще в XVIII в. Так, Дю Маре, описывая данную проблему в посмертно изданной работе "Истинные принципы грамматики" (1769), пишет: "В высказывании "У меня есть [я имею] часы" выражение "У меня есть [я имею]" следует понимать буквально; однако в высказывании "У меня есть идея [я имею идею]" выражение "У меня есть [я имею]" употребляется в переносном смысле. Такая форма выражения неестественна. В рассматриваемом случае выражение "У меня есть идея [я имею идею]" означает "Я думаю", "Я представляю себе это таким образом". Выражение "У меня есть желание" означает "Я желаю", "У меня есть намерение" -- "Я хочу" и т.д.".
Через столетие после того, как Дю Маре обратил внимание на явление употребления существительных вместо глаголов, та же проблема обсуждалась Марксом и Энгельсом в книге "Святое семейство", но более радикальным образом. Их критика "критической критики" Бауэра включает небольшое, но очень важное эссе о любви, в котором цитируется такое утверждение Бауэра: "Любовь... есть жестокая богиня, которая, как и всякое божество, стремится завладеть всем человеком и не удовлетворяется до тех пор, пока человек не отдает ей не только свою душу, но и свое физическое "я". Ее культ -- это страдание, вершина этого культа -- самопожертвование, самоубийство". В ответ Маркс и Энгельс пишут: Бауэр "превращает" любовь в "богиню", и притом "жестокую богиню", тем. что из любящего человека, из любви человека он делает человека любви,-- тем, что он отделяет от человека "любовь" как особую сущность и как таковую наделяет ее самостоятельным бытием" [К.Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т.2, с.22-23]. Маркс и Энгельс указывают здесь на важную особенность -- подмену глагола существительным. Существительное "любовь" как некое понятие для обозначения действия "любить" отделяется от человека как субъекта действия. Любовь превращается в богиню, в идола, на которого человек проецирует свою любовь; в результате этого процесса отчуждения он перестает испытывать любовь, его способность любить выражается теперь поклонением "богине любви". Человек перестает быть активным, чувствующим -- он превращается в отчужденного идолопоклонника.
Даже сам Дю Маре не мог предвидеть, каковы будут языковые изменения в будущем и какие масштабы приобретет за два столетия, прошедшие после опубликования его работы, тенденция заменять глаголы существительными. Приведем типичный, хотя, возможно, и несколько утрированный пример из современного языка. Представим себе, что некто, нуждающийся в консультации психоаналитика, начинает свою беседу с ним таким образом: "Доктор, у меня есть проблема, у меня бессонница. Я имею прекрасный дом, чудесных детей, у меня счастливый брак, но я испытываю беспокойство". Вероятно, несколько десятков лет тому назад этот пациент сказал бы "я обеспокоен" вместо "у меня есть проблема", "я не могу заснуть" вместо "у меня бессонница", "я счастлив в браке" вместо "у меня счастливый брак".
Современный речевой стиль свидетельствует о наличии большой степени отчуждения. Когда я говорю "у меня есть проблема" вместо "я обеспокоен", субъективный опыт как бы исключается: "я" как субъект переживания заменяется на объект обладания. Я преобразовал свое чувство в некий объект, которым я владею, а именно в проблему. Но слово "проблема" -- это абстрактное обозначение всякого рода трудностей, с которыми мы сталкиваемся. Я не могу иметь потому что это не вещь, которой можно обладать, в то время как проблема мною владеть может. Другими словами, я сам себя превратил в "проблему", и теперь мое творение владеет мною. Подобный способ выражаться свидетельствует о скрытом, бессознательном отчуждении.
Можно, конечно, заметить, что бессонница -- это такой же симптом физического состояния, как боль в горле или зубная боль, и поэтому мы как будто имеем такое же право сказать "у меня бессонница", как и "у меня болит горло". И все же эти выражения несколько различны: боль в горле или зубная боль -- это телесные ощущения, которые могут быть разными по силе, но психическая сторона в них выражена слабо. У меня может быть боль в горле, поскольку у меня есть горло, и может быть зубная боль, потому что у меня есть зубы. Бессонница же является не телесным ощущением, а неким психическим состоянием. Если я говорю "у меня бессонница" вместо "я не могу уснуть", то я выражаю таким образом свое желание освободиться от ощущений тревоги, беспокойства и напряжения, которые не позволяют мне уснуть, т.е. бороться с явлением психического порядка, как если бы это был симптом физического состояния.
Рассмотрим еще один пример: выражение "У меня большая любовь к вам". Это выражение бессмысленно, так как любовь -- это не вещь, которой можно обладать, а процесс, определенная внутренняя деятельность, субъектом которой является сам человек. Я могу любить, могу быть влюбленным, но, любя, я ничем не обладаю. В действительности, чем меньше я имею, тем больше я способен любить.
"Иметь" -- простое слово на первый взгляд. Каждый человек что-нибудь имеет: тело1, одежду, жилище и т.д., вплоть до того, чем владеют современные мужчины и женщины: автомобилем, телевизором, стиральной машиной и многим другим. Практически невозможно жить, ничего не имея. Почему же в таком случае обладание должно быть проблемой? Тем не менее история слова иметь свидетельствует о том, что оно представляет собой настоящую проблему. По-видимому, многие считают, что "иметь" -- самая естественная категория существования человека, но они будут удивлены, узнав, что слово "иметь" во многих языках отсутствует. Так, в древнееврейском понятие "я имею" передается косвенной формой "это относится ко мне".
Фактически в большинстве языков понятие "обладание" выражается именно таким образом. Интересно отметить, что в процессе развития многих языков конструкция "это относится ко мне" заменялась конструкцией "я имею", а обратный процесс, как указал Эмиль Бенвенист, не происходил1. Этот факт приводит к мысли, что развитие слова "иметь" связано с развитием частной собственности, причем в обществах, в которых собственностью владеют с целью ее использования, т.е. она имеет утилитарное назначение, такая связь отсутствует. Дальнейшие социолингвистические исследования покажут, в какой степени обоснована данная гипотеза.
В отличие от понятия "обладание", которое является, по-видимому, достаточно простым, понятие "бытие", или такая его форма, как "быть",-- гораздо сложнее и более трудно для понимания. Грамматически глагол "быть" может употребляться в разных качествах: 1) в качестве связки, как, например, в английском языке: "I am tall" ("Я [есть] высокий"), "I am poor" ("Я [есть] бедный"), -- т.е. эта связка выполняет роль грамматического показателя тождества (во многих языках нет слова "быть", употребляемого в таком смысле: так, в испанском языке постоянные свойства, относящиеся к сущности предмета (ser), отличаются от случайных свойств, которые сущности предмета не выражают (estar)); 2) в качестве вспомогательного глагола для образования страдательного залога, как, например, в английском языке: "I am beaten" ("Я избит"), здесь "я" является объектом, а не субъектом действия (ср. с "I beat" -- "Я бью"); 3) в значении "существовать" -- и, как показано у Бенвениста, в этом случае его следует отличать от глагола "быть", употребляемого в качестве связки для обозначения тождества: "Эти два слова сосуществовали и всегда могут сосуществовать, будучи совершенно различными" [Бенвенист, 1974, с.203].
Исследование Бенвениста открывает новое значение слова "быть" как самостоятельного глагола, а не глагола-связки. В индоевропейских языках "быть" выражается корнем "ее", имеющим значение "иметь существование", принадлежать действительности. "Существование" и "действительность" определяются как "нечто достоверное, непротиворечивое, истинное" [там же, с.204]. (В санскрите sant -- существующий, действительный, хороший, истинный; превосходная степень этого слова sattama -- самый лучший.) Таким образом, "быть" по своему этимологическому корню означает нечто большее, чем просто тождество между субъектом и атрибутом, большее, чем описательный термин. "Быть" -- это реальность существования того, кто или что есть; оно констатирует его или ее достоверность и истинность. Утверждение, что кто-то или что-то ость, относится к сущности лица или вещи, а не к его или ее видимости.
Из приведенного предварительного обзора значений слов "иметь" и "быть" можно сделать следующие выводы:
1. Обладание и бытие -- это не просто некие отдельные качества индивида, примером которых могут быть выражения "у меня есть машина", "я белый", "я счастлив" и др., а два основных способа существования, два разных вида ориентации и самоориентации в мире, две различные структуры характера, преобладание одной из которых является определяющим для всего, что человек думает, чувствует, делает.
2. При существовании по принципу обладания отношение к миру выражается в стремлении сделать его объектом владения, в стремлении превратить все и всех, в том числе и самого себя, в свою собственность.
3. Что касается бытия как способа существования, следует различать две его формы. Одна из них является противоположностью обладания, как это показано на примере из работы Дю Маре, и означает жизнелюбие и подлинную причастность к существующему; другая -- противоположность видимости, она относится к истинной природе, истинной реальности личности или вещи в отличие от обманчивой видимости, как это показано на примере этимологии слова "быть" (Бен-венист).
Проанализировать понятие "бытия" сложно еще и потому, что проблема бытия была предметом рассмотрения многочисленнейших философских трудов, и одним из ключевых вопросов западной философии всегда был вопрос "Что есть бытие?". Хотя в данной книге это понятие будет рассматриваться с антропологической и психологической точек зрения, представляется уместным обсудить его и в философском плане, так как его связь с антропологическими проблемами очевидна. Поскольку даже краткий обзор представлений о бытии в истории философии от досократовской эпохи до современности выходит за рамки данной работы, я упомяну лишь об одном наиболее важном моменте: понятиях процесса, деятельности и движения как элементах, внутренне присущих бытию. Как заметил Георг Зиммель, идея о том, что бытие предполагает изменение, т.е. бытие есть становление, связана с именами двух величайших и самых бескомпромиссных философов периода зарождения и расцвета западной философии -- Гераклита и Гегеля.
Сформулированное Парменидом, Платоном и схоластическими "реалистами" положение о том, что бытие есть постоянная, вечная и неизменная субстанция, противоположная становлению, имеет смысл только в случае, если исходить из идеалистического представления, что мысль (идея) есть высшая реальность. Если идея любви (в понимании Платона) более реальна, чем переживание любви, то можно утверждать, что любовь как идея постоянна и неизменна. Но если исходить из существования реальных людей -- живущих, любящих, ненавидящих, страдающих, то можно сделать вывод о том, что нет вообще ни одного существа, которое не находилось бы в процессе становления и изменения. Все живое может существовать только в процессе движения, только изменяясь. Неотъемлемые качества жизненного процесса -- изменение и развитие.
Концепции Гераклита и Гегеля, согласно которым жизнь есть процесс, а не субстанция, перекликаются в восточном мире с философией Будды. В буддизме нет места понятию об устойчивой, неизменной субстанции ни относительно вещей, ни относительно человеческого "я". Ничто не является реальным, кроме процессов1. Современная научная мысль способствовала возрождению философских представлений о "мышлении как процессе", обнаружив и применив их в естественных науках.
Кроме двух способов существования -- обладания и бытия -- следует упомянуть еще об одном проявлении обладания, а именно инкорпорировании. Архаичная форма владения какой-либо вещью, которую человек съедает или выпивает, и представляет собой инкорпорирование. Ребенок на определенной ступени своего развития стремится любую вещь, которую ему хочется иметь, засунуть в рот. Это чисто детская форма владения, характерная для возраста, когда ребенок еще слишком мал, чтобы осуществлять другие формы контроля над собственностью. Во многих разновидностях каннибализма можно обнаружить такую же связь между инкорпорированием и обладанием. Так, съедая человека, каннибал считал, что он таким образом обретает его силы (поэтому каннибализм можно рассматривать как своеобразный магический эквивалент приобретения рабов); людоед верил, что, съев сердце смельчака, обретает его мужество, а съев тотемное животное, обретет божественную сущность, символом которой оно является.
Понятно, что большинство объектов нельзя инкорпорировать физически (а те, в отношении которых это возможно, в процессе усвоения исчезают). Но существуют символическая и магическая формы инкорпорирования. Если я верю, что инкорпорировал образ какого-либо божества, или образ своего отца, или животного, то этот образ не может исчезнуть или быть отобран у меня. Я как бы символически поглощаю предмет и верю, что он символически присутствует во мне. Так Фрейд объяснял суть понятия "сверх-я" -- это интроецированная сумма отцовских запретов и приказаний. Таким же образом можно интроецировать власть, общество, идею, образ: что бы ни случилось, я ими обладаю, они как бы "в моих кишках" и навсегда защищены от любого внешнего посягательства. (Слова "интроекция" и "идентификация" часто употребляются как синонимы, однако не совсем ясно, действительно ли они обозначают один и тот же процесс. Во всяком случае, термин "идентификация" следует применять с осторожностью, так как в некоторых случаях правильнее было бы говорить о подражании или подчинении.)
Многие другие формы инкорпорирования не связаны с физиологическими потребностями, а следовательно, и с какими-либо ограничениями. Потребительство характеризуется установкой, суть которой заключается в стремлении поглотить весь мир. Потребитель -- это требующий соски вечный младенец. Такие патологические явления, как алкоголизм и наркомания, с очевидностью подтверждают это. Особо выделить именно эти два пагубных пристрастия следует потому, что они отрицательно влияют на исполнение человеком его общественных обязанностей. Курение также является пагубной привычкой, но заядлый курильщик не подвергается такому суровому осуждению, как алкоголик и наркоман, потому что курение не мешает индивиду выполнять его общественные функции, а "всего лишь" сокращает его жизнь.
Многочисленные формы потребительства, встречающиеся в повседневной жизни, обсуждаются в последующих главах книги. Здесь же мне хотелось бы лишь заметить, что основными объектами современного потребительства в сфере досуга являются машина, телевизор, путешествия и секс, и, хотя принято считать такое времяпрепровождение активным досугом, правильнее было бы называть его пассивным, В заключение можно заметить, что, по-видимому, в современных развитых промышленных обществах потребление -- наиболее важная из форм обладания. Потреблению присущи противоречивые свойства: с одной стороны, оно способствует уменьшению ощущения беспокойства и тревоги, поскольку то, чем человек владеет, не может быть у него отобрано; но с другой -- оно вынуждает человека потреблять все больше и больше, так как всякое потребление со временем перестает приносить удовольствие. Нынешние потребители вполне могут определять себя по такой формуле: я есть то, чем я обладаю и что я потребляю.
В обществе, в котором мы живем, редко можно встретить какие-либо свидетельства такого способа существования, как бытие, так как это общество в основном подчинено приобретению собственности и извлечению прибыли. Обладание считается многими людьми наиболее естественным способом существования и даже единственно приемлемым образом жизни для человека. В связи с этим уяснить сущность бытия как способа существования или хотя бы понять, что обладание -- это всего лишь одна из возможных жизненных ориентации, весьма трудно. И все же корни обоих этих понятий -- в жизненном опыте человека. Оба находят отражение в нашей повседневной жизни и требуют не отвлеченного, рационального рассмотрения, а вполне конкретного. Будем надеяться, что приведенные далее простые примеры проявлений принципов обладания и бытия в обыденной жизни помогут читателям понять суть этих двух альтернативных способов существования.
Студенты, живущие по принципу обладания, могут слушать лекцию, воспринимать слова, понимать логику построения предложений и их смысл, в конце концов законспектировать все, что сказал лектор, затем выучить записанный текст на память и сдать экзамен. Однако это отнюдь не означает, что содержание лекции станет частью их собственной системы мышления, расширит и обогатит ее. Такие студенты просто фиксируют в тетрадях все услышанное в лекции в виде записей отдельных мыслей или теорий и в лучшем случае сохраняют их. Между содержанием лекции и студентами так и не устанавливается никакой связи, они остаются чуждыми друг другу, разве что каждый из них становится владельцем некой коллекции чужих высказываний (сформулированных лектором или заимствованных им из других источников).
Те студенты, для которых принцип обладания является главным способом существования, не имеют иной цели, кроме стремления следовать тому, что они выучили, либо твердо полагаясь на свою память, либо бережно храня свои записи. Они не стараются создавать или придумывать что-то новое; наоборот, свежие мысли или идеи относительно чего бы то ни было внушают личностям такого типа большое беспокойство, так как все новое принуждает их сомневаться в той фиксированной сумме знаний, которой они овладели. Действительно, человека, для которого основной способ его взаимоотношений с миром -- обладание, любые идеи, суть которых нелегко усвоить и зафиксировать (в памяти или на бумаге), пугают -- как и все, что развивается и изменяется и, следовательно, не поддается контролю.
Те же студенты, которые избрали бытие как основной способ взаимоотношений с миром, усваивают знания совершенно по-иному. Начать хотя бы с того, что они никогда не преступают к слушанию курса лекций -- даже первой из них, будучи tabula rasa. Те проблемы, которые составляют предмет лекции, уже знакомы им, они размышляли над ними ранее, и у них в связи с этим возникли собственные вопросы и проблемы. Они не пассивные вместилища для слов и мыслей, они слушают и слышат, и что очень важно, получая информацию, они реагируют на нее активно и результативно. То, что они слышат, стимулирует их к собственным размышлениям. У них возникают вопросы, и рождаются новые идеи. Для таких студентов лекции -- живой процесс. Все, о чем говорит лектор, они воспринимают с интересом и сразу сопоставляют с жизнью. Они не просто знакомятся с новыми знаниями, которые им нужно записать и выучить. На каждого из таких студентов лекция оказывает определенное влияние, в какой-то степени меняет каждого: после лекции он (или она) уже чем-то отличается от того человека, каким он был до лекции. Разумеется, такой способ усвоения знаний может быть эффективным лишь в том случае, если лектор предлагает своим слушателям материал, стимулирующий их интерес. Переливание из пустого в порожнее не интересует студентов с установкой на принцип бытия; в таких случаях они предпочитают вовсе не слушать лектора и сосредоточиться на собственных мыслях.
Здесь следует хотя бы кратко уделить внимание слову "интерес", которое в наше дни стало таким бесцветным и избитым. Основное значение этого слова заключено в его корне: латинское "inter -- esse" означает "быть в (или) среди" чего-то. В среднеанглийском языке живой, деятельный интерес к чему-либо обозначается словом "to list" (прилагательное "listy", наречие "listily"). В современном английском языке "to list" употребляется только в пространственном смысле: "a ship lists" (корабль кренится"), первоначальный психологический смысл сохранило только отрицательное значение "listless" (вялый, равнодушный, апатичный, безразличный). В прежние времена "to list" означало "активно стремиться к чему-либо", "быть искренне заинтересованным в чем-то". Корень слова тот же, что и у "lust" (сильно, страстно желать чего-либо), но "to list" означало не пассивную отданность, а свободный и активный интерес или стремление к чему-либо. Одно из ключевых слов книги неизвестного автора середины XIV века "Облако неведения" -- "to list". Тот факт, что это слово сохранило в языке только отрицательное значение, свидетельствует об изменении духовной жизни общества за период с XII по XX век.
Вспоминание может происходить либо по принципу обладания, либо по принципу бытия. Главное, чем различаются эти две формы,-- это тип устанавливаемой связи. При вспоминании по принципу обладания такая связь может быть чисто механической, когда, например, связь между двумя последовательными словами определяется частотой их употребления в определенном сочетании, или чисто логической, как связь между противоположными или пересекающимися понятиями; основанием для установления связи могут быть временные и пространственные параметры, величина, цвет; связи могут устанавливаться также в рамках конкретной системы мышления.
Вспоминание по принципу бытия представляет собой активное воспроизведение слов, мыслей, зрительных образов, картин, музыки; другими словами, конкретный факт, который нужно вспомнить, соединяется со связанными с ним многими другими фактами. При этом устанавливаются живые связи, а не механические или логические. Понятия связываются друг с другом в результате продуктивного процесса мышления (или чувствования), которое активизируется при поиске нужного слова. Вот простой пример; если со словами "головная боль" у меня ассоциируется слово "аспирин", то возникает логическая конвенциональная ассоциация. Если же эти слова "головная боль" вызывают у меня такие ассоциации, как "стресс" или "гнев", то я связываю этот факт с его возможными причинами, которые я понял, изучая само явление. Второй тип вспоминания представляет собой акт продуктивного мышления. Метод свободных ассоциаций, предложенный Фрейдом, является наиболее ярким примером этого типа живого вспоминания.
Не очень склонные к сохранению информации люди знают, что для того чтобы их память хорошо работала, они должны испытывать сильный и непосредственный интерес. Так, известны случаи, когда люди вспоминали слова давно ими забытого иностранного языка, если это было жизненно необходимо для них. На основании собственного опыта могу сообщить следующее: не обладая достаточно хорошей памятью, я тем не менее был способен вспомнить содержание сна своего пациента, который анализировал две недели или даже пять лет назад, если мне приходилось снова лицом к лицу встретиться с этим человеком и сосредоточиться на его личности. А всего за пять минут до этого я был абсолютно не в состоянии вспомнить этот сон -- в этом не было особой необходимости.
Вспоминание по принципу бытия предполагает оживление в памяти того, что человек видел или слышал ранее. Если мы попытаемся представить себе когда-то виденное лицо какого-то человека или какой-нибудь пейзаж, то сами можем испытать такое продуктивное восстановление в памяти. Вспомнить сразу мы не сможем ни то, ни другое; нам необходимо воссоздать этот предмет, мысленно оживить его. Такое восстановление в памяти не всегда бывает легким -- ведь для того, чтобы вспомнить то или иное лицо или определенный пейзаж, мы должны были в свое время смотреть на него достаточно внимательно. Когда такое вспоминание совершается, человек, чье лицо мы вспоминаем, предстает перед нами настолько живым, а пейзаж настолько отчетливым, как будто этот человек или пейзаж сейчас физически присутствует перед нами.
В качестве примера того, как происходит восстановление в памяти лица или пейзажа по принципу обладания можно рассмотреть манеру очень многих людей рассматривать фотографии. Фотография, вызывая обычно такую реакцию: "Да, это он" или "Да, мне случалось бывать здесь", служит таким людям лишь вспомогательным средством для опознания человека или места и, следовательно, становится для них своего рода отчужденной памятью.
Еще одну форму отчужденной памяти представляют собой записи. Фиксируя то, что я хочу запомнить, я приобретаю уверенность в том, что владею информацией, и потому не стараюсь удержать ее в своей голове. Я уверен в своей собственности -- только потеряв записи, я теряю также и память об этой информации. Я утрачиваю свою способность к запоминанию, так как мой банк памяти превратился в экстернализованную в виде записи часть меня самого.
Как известно, людям, живущим в современном обществе, приходится держать в памяти множество самых разных сведений. Понятно, что хранение какой-то части этой информации в виде записей (заметок, книг и др.) неизбежно. Наблюдая за собой, легко убеждаешься в том, что при ведении записей всякого рода способность к запоминанию уменьшается. Здесь могут оказаться небесполезными несколько типичных примеров. Один из них ежедневно можно наблюдать в магазинах: сегодня продавец лишь в редчайших случаях пользуется устным счетом -- элементарное сложение двух-трех чисел он выполняет с помощью счетной машины. Другой пример относится к учебному процессу. Преподавателям хорошо известно, что те студенты, которые тщательно записывают на лекциях каждую фразу, скорее всего поймут и запомнят меньше, чем те, кто полагается на свою способность понять и, значит, запомнить хотя бы самое главное. Далее, музыканты знают, что тем, кто очень легко читает ноты с листа, без партитуры музыкальный текст запомнить труднее1. (В качестве примера музыканта, ориентированного на принцип бытия, можно привести Тосканини, который, как известно, обладал феноменальной памятью.) И наконец, последний пример: работая в Мексике, я заметил, что память неграмотных людей или тех, кто редко прибегает к записям, намного превосходит память хорошо образованных жителей развитых стран. Этот факт, кроме всего прочего, позволяет предположить, что грамотность не является таким уж большим благом, как это принято было считать до сих пор, особенно если люди пользуются ею для того, чтобы поглощать информацию, обедняющую их воображение и способность к переживанию.
Различия между принципами обладания и бытия хорошо иллюстрируют два вида бесед. Представим себе сначала типичную картину спора, возникшего во время беседы двух людей. Один из них, А, имеет мнение X, а второй, В,-- мнение У. Каждый из них, отождествляющий себя со своим собственным мнением, озабочен тем, чтобы найти лучшие, т.е. более веские аргументы, и отстоять свою точку зрения. Ни один из них не собирается ее изменить и не надеется, что изменится точка зрения оппонента. Каждый из них боится изменить и собственное мнение -- именно потому, что оно является одной из частей его собственности и утрата его означала бы потерю части собственности.
В беседе, которая не имеет характера спора, ситуация несколько отличается от описанной выше. Многим знакомы чувства, которые испытываешь при встрече с человеком, занимающим видное положение, или известным, или действительно обладающим некими достоинствами, или с тем, от кого мы хотим что-то получить: хорошую работу, любовь, восхищение. В подобных обстоятельствах большинство людей проявляют, по крайней мере, легкое беспокойство и часто "готовят" себя к важной для них встрече. Они обдумывают темы разговора, которые могли бы заинтересовать их собеседника; они заранее продумывают начало беседы; некоторые даже составляют себе план -- той ее части, которая отводится им самим. Они подбадривают себя, думая о том, что они имеют. свои прошлые успехи и личное обаяние (или свою способность внушать другим страх, если такое качество кажется им ценным), свои общественное положение, связи, внешность, одежды. Другими словами, они мысленно оценивают свои достоинства и достижения и, исходя из этой оценки, намереваются в предстоящей беседе выложить "товар лицом". Хорошо владеющий этим искусством человек действительно способен произвести впечатление на многих, хотя это впечатление лишь частично будет результатом хорошего исполнения избранной роли, так как здесь в большой степени может сказаться и неумение большинства разбираться в людях. Если, однако, исполнитель не будет искусен, его игра покажется фальшивой и скучной и не вызовет интереса.
В корне отличаются от описанного типа людей те, кто к любой ситуации подходит без всякой предварительной подготовки и не использует никаких средств для поддержания уверенности в себе. Их реакция непосредственна и результативна; они забывают о себе, о своих знаниях и положении в обществе. Их собственное "я" не препятствует им, и именно поэтому они в состоянии реагировать на другого человека и его мысли всем своим существом. У них рождаются новые идеи, потому что они не держатся ни за одну из них. Если люди, ориентированные на обладание, полагаются на то, что они имеют, то ориентированные на бытие люди опираются на то, что они есть, т.е. на то, что они живые существа и что в ходе беседы обязательно родится что-то новое, если они будут оставаться самими собой и смело на все реагировать. Они живы и целиком вовлекаются в разговор, потому что их не сдерживает озабоченность тем, что они имеют. Присущая им живость нередко заражает собеседника и помогает ему преодолеть собственный эгоцентризм. Таким образом, беседа из своеобразного товарообмена (где в качестве товара выступают информация, знания или общественное положение) превращается в диалог, в котором уже неважно, кто прав. Соперники, стремящиеся победить друг друга, превращаются в собеседников, в одинаковой степени получающих удовлетворение от взаимного общения; они расстаются, унося в своей душе не торжество победы или горечь поражения (чувства, в равной степени бесплодные), а -- радость. (В психоаналитической терапии именно подобная способность врача подбодрить пациента, пробудить в нем интерес к жизни является существенно важным фактором оказания помощи пациенту. Никакая "доза" психоанализа не будет эффективной, если лечение проходит в бездушной и унылой атмосфере.)
Приведенные выше рассуждения о беседе в равной степени относятся и к чтению, которое представляет собой (во всяком случае должно быть таковым) беседу между автором и читателем. Разумеется, в чтении (впрочем, как и в личной беседе) большое значение имеет, кто является автором (собеседником). Чтение дешевого, не отличающегося высокими художественными достоинствами романа подобно сну наяву. Такое чтение не вызывает продуктивной реакции; текст просто проглатывается, как проглатывается телевизионное шоу или хрустящий картофель, который мы жуем, глядя в телевизор. Однако чтение романа, например, Бальзака может побуждать совершать внутренюю работу -- сопереживать, т.е. такое чтение происходит по принципу бытия и является продуктивным. Между тем в наше время большинство людей читают по принципу потребления или обладания. С первых же страниц автор стремится возбудить любопытство читателя, его охватывает желание узнать фабулу романа: останется ли в живых герой или умрет, соблазнит ли он героиню или же ей удастся устоять; он хочет знать ответы на все эти вопросы. Сам роман лишь играет роль своего рода возбудителя; кульминация переживания читателя -- это "счастливый" или "несчастливый" конец. Зная конец, он обладает всей историей, которая становится для него почти столь же реальной, как если бы она жила в его собственной памяти. Однако знания его от этого не стали шире: действующие лица романа остались им не поняты, и поэтому ему не удалось глубже познать суть человеческой природы или самого себя.
Подобные способы характерны и для чтения книг по философии и истории. Метод чтения таких книг формируется (или, точнее, деформируется) в ходе обучения. Цель обычной школы -- снабдить каждого учащегося определенным объемом "культурной собственности" и в конце обучения выдать документ, удостоверяющий, что его владелец обладает по крайней мере минимумом этой собственности. Студентов обучают читать книгу так, чтобы они могли повторить основные мысли автора. Платона, Аристотеля, Декарта, Спинозу, Лейбница, Канта, Хайдеггера, Сартра студенты "знают" именно таким образом. Разница между уровнями образования в средней школе и аспирантуре заключается главным образом в величине приобретаемой культурной собственности, которая приблизительно соответствует количеству той материальной собственности, которой эти студенты будут владеть в будущем.
Учащиеся, которые способны наиболее точно повторить мнение каждого из философов,-- это так называемые отличники. Их можно сравнить с хорошо информированными экскурсоводами в музеях. Они учат только то, что не выходит за пределы такой суммы знаний, которая составляет некую собственность. Они не учатся мысленно беседовать с философами, обращаться к ним с вопросами; они не учатся примечать присущие тем или иным авторам противоречия, понимать, где автор опустил какие-то проблемы или обошел спорные вопросы; они не учатся отличать те новые идеи, которые принадлежат самому философу, от всего того, что отражает лишь "здравый смысл" того времени, в котором он жил и творил; они не учатся прислушиваться к автору, чтобы понимать, когда в нем говорит только голос рассудка, а когда его слова идут и от ума, и от сердца; они не учатся распознавать истинность или ложность доводов автора и еще многое другое.
Люди, читающие по принципу бытия, часто приходят к выводу, что получившая высокую оценку книга не имеет либо абсолютно никакой ценности, либо весьма ограниченную. Они могут полностью понять содержание книги, а иногда даже глубже самого автора, которому все им написанное представляется весьма важным.
Еще один пример, хорошо иллюстрирующий различие между принципами обладания и бытия,-- реализация власти. Наиболее важный момент выражается здесь в различии между сущностями понятий "обладать властью" и "быть властью". Почти все мы, по крайней мере в какие-то моменты нашей жизни, должны употреблять власть. При воспитании детей люди -- хотят они того или не хотят -- осуществляют власть: и чтобы защитить своих детей от грозящих им опасностей, и чтобы дать им какие-то наставления, скажем, о поведении в разных ситуациях. Для большинства мужчин патриархального общества женщина также служит объектом власти. В бюрократических, иерархически организованных обществах, подобных нашему, власть осуществляют большинство составляющих такие общества членов, исключение составляют лишь люди самого низкого социального уровня, являющиеся объектами власти.
Наше понимание власти, соответствующее тому или иному способу существования, зависит от нашего осознания того, что достаточно широкий термин "власть" имеет два совершенно различных значения: власть может быть либо "рациональной", либо "иррациональной". Рациональная власть, основанная на компетентности, способствует росту человека, который ее осуществляет. Иррациональная власть держится на силе и служит для эксплуатации того, кто ей подчиняется. Это различие рассмотрено мной в моей книге "Бегство от свободы".
В примитивных обществах, в которых охота или собирательство служит основным источником существования, власть реализует лицо, способное, по всеобщему признанию членов общества, выполнять эту задачу. Качества, которыми должен обладать такой человек, в большой степени зависят от конкретных обстоятельств; как правило, такими качествами являются: жизненный опыт, мудрость, великодушие, мастерство, "внешность", храбрость. Во многих племенах нет постоянной власти -- она устанавливается тогда, когда в ней возникает необходимость. Либо имеются разные представители власти для осуществления ее в различных сферах: ведения войн, отправления религиозных обрядов, решения споров. Когда качества, на которые опирается данная власть, ослабевают или исчезают, сама власть перестает существовать. Сходную форму власти можно наблюдать в сообществах приматов: здесь также компетентность зачастую определяется не физической силой, а такими качествами, как опыт и "мудрость". Х.М.Р.Дельгадо (1967) с помощью чрезвычайно избирательного эксперимента с обезьянами показал, что если доминирующее животное утрачивает хотя бы на миг качества, на которых основана его компетентность, оно теряет свою власть.
Власть по принципу бытия основывается как на том, что призванное осуществлять власть лицо компетентно для выполнения определенных социальных функций, так и на самой сущности личности, достигшей высокой ступени развития. Такие личности "излучают" власть, и у них нет необходимости всякий раз доказывать ее приказами, угрозами и подкупами. Сам облик таких высокоразвитых индивидов -- даже больше, чем их слова и дела,-- говорит о том, чем может стать человек. Именно такими были великие Учители человечества; подобных личностей хотя и не достигших столь высокой ступени совершенства, можно встретить на всех уровнях образования и среди представителей самых разных культур. (Все это имеет непосредственное отношение и к проблеме воспитания. Если бы родители сами были более развитыми и последовательными людьми, то вряд ли авторитарный и демократический под-ходы к воспитанию различались бы между собой столь полярным образом. Нуждаясь в авторитете, осуществляющем свою власть по принципу бытия, ребенок реагирует на него с величайшей готовностью. Однако он восстает против давления или пренебрежительного отношения со стороны людей, чье собственное поведение показывает, что сами они в свое время не утруждали себя теми усилиями, которых требуют теперь от подрастающего ребенка.)
В иерархически организованных обществах, гораздо более крупных и сложных, чем те, где люди заняты охотой и собирательством, основанная на компетентности власть уступает место власти, основанной на общественном статусе. Это не означает, что существующая власть обязательно некомпетентна; это значит, что компетентность не является неотъемлемым элементом власти. Во многих случаях эти две категории никак не связаны между собой. Если страной правит монарх, то его компетентность определяется качествами, обусловленными лишь случайным сочетанием генов; взять в руки власть с помощью убийства и предательства может и бессовестный преступник; в современных же демократических обществах к власти могут прийти люди, обязанные своим избранием фотогеничной внешности или той сумме денег, которую они в состоянии потратить на предвыборную кампанию.
Однако серьезные проблемы возникают даже тогда, когда власть основана на компетентности: руководитель может быть компетентным в одной области и некомпетентным в другой -- например, государственный деятель может обладать качествами, необходимыми для ведения войны, и оказаться несостоятельным в условиях мира; руководитель, отличавшийся в начале карьеры честностью и мужеством, может со временем утратить эти качества, не устояв перед искушением власти; старость или различные заболевания также способны привести к тем или иным видам деформации. Кроме того, следует принять во внимание, что членам небольшого племени гораздо легче оценить поведение облеченного властью лица, чем миллионам людей какой-либо страны, которым во время предвыборной кампании преподносят искусственный образ кандидата, созданный усилиями специалистов по рекламе и пропаганде.
Независимо от причин утраты качеств, составляющих компетентность, в большинстве крупных и иерархически организованных обществ происходит процесс отчуждения власти. Первоначальная реальная или мнимая компетентность власти переносится на олицетворяющие ее мундир или титул. Эти внешние признаки зачастую заменяют настоящую компетентность и определяющие ее качества. Король (воспользуемся этим титулом как символом власти такого типа) может быть глупым, порочным, злым человеком, т.е. в высшей степени некомпетентным для того, чтобы быть властью; тем не менее он обладает властью. Пока он носит королевский титул, считается, что он имеет качества, которые делают его компетентным. Даже если король голый, все верят, что на нем роскошные одежды.
То, что люди принимают мундиры или титулы за реальные признаки компетентности, не происходит само собой. Те, кто обладают этими символами власти и извлекают из этого выгоду, должны подавить у подчиненных им людей способность к реалистическому, критическому мышлению и заставить их верить вымыслу. Каждому, кто даст себе труд задуматься над этим, известны махинации пропаганды и методы, с помощью которых подавляются критические суждения, известно, каким покорным и податливым становится разум, усыпленный избитыми фразами, и какими бессловесными делаются люди, теряя независимость, способность верить собственным глазам и полагаться на собственное мнение. Поверив в вымысел, они перестают видеть действительность в ее истинном свете.
Различие между принципами обладания и бытия в сфере знания можно выразить двумя формулировками: "У меня есть знания" и "Я знаю". Обладание знанием означает приобретение и сохранение имеющихся знаний (информации); знание же функционально, оно участвует в процессе продуктивного мышления. Глубокие высказывания таких мыслителей, как Будда, иудейские пророки, Иисус, Мейстер Экхарт, Зигмунд Фрейд и Карл Маркс помогут нам понять, как проявляется принцип бытия применительно к знанию. По их мнению, знание начинается с осознанием обманчивости наших обычных чувственных восприятий, т.е. осознание того, что наше представление о физической реальности не соответствует "истинной реальности" и, главным образом, в том смысле, что большинству людей, живущих как бы в полусне, не ведомо, что большая часть всего, что они почитают за истину или считают очевидным, всего лишь иллюзия, порожденная суггестивным воздействием той социальной среды, в которой они живут. Таким образом, подлинное знание начинается с разрушения иллюзий, с раз-очарования [Ent-täuschung]. Знать -- значит проникнуть за внешнюю оболочку явления до самых его корней, а следовательно, и причин; знать -- значит "видеть" действительность такой, какова она есть, без всяких прикрас. Знать не означает обладать истиной; это значит проникнуть за поверхность явления и, сохраняя способность критически к нему относиться, стремиться активно приближаться к истине.
Способность творчески проникать в глубь вещей выражает древнееврейское слово jadoa, что означает познать и любить полно и глубоко. Будда, Просветленный, призывает людей пробудиться и освободиться от иллюзорного представления о том, будто обладание вещами ведет к счастью. Иудейские пророки также призывают людей пробудиться от сна и осознать, что идолы, которым они поклоняются,-- это их собственные создания, они иллюзорны. Иисус провозглашает: "Истина сделает вас свободными!". Мейстер Экхарт рассуждает о знании и о Боге таким образом: "Знание -- это не какая-то определенная мысль; оно стремится, скорее, сорвать [все покровы] и бескорыстно и в наготе своей устремляется к Богу, пока не достигнет и не постигнет его" [Blakeny,с.243]. ("Нагота" и "нагой" -- излюбленные слова Мейстера Экхарта, так же, как и его современника, неизвестного автора книги "Облако неведения".) Согласно Марксу, человек должен избавиться от иллюзий и создать такие условия, которые позволяют ему жить без них. На идее разрушения иллюзий ("рационализации") с целью осознания неосознаваемой реальности основана и концепция самопознания Фрейда. (Этого последнего из философов-просветителей можно назвать революционным мыслителем -- в смысле философии Просвещения XVIII, а не XX века.)
Все упомянутые мыслители задавались вопросом о спасении человечества; все они подвергали критике принятые обществом стереотипы мышления. Для них цель знания -- не достоверность "абсолютной истины", с которой человек чувствует себя комфортно, а процесс самоутверждения человеческого разума. Для тех, кто знает, незнание равносильно знанию, поскольку и то, и другое является частью процесса познания, хотя в этом случае незнание не означает невежества бездумных. Оптимальное знание по принципу бытия -- это знать глубже, а по принципу обладания -- иметь больше знаний.
Цель современной системы образования, как правило, заключается в том, чтобы научить людей приобретать знания как некое имущество, в той или иной степени соразмерное с той собственностью и тем общественным положением, которые они, скорее всего, будут иметь в будущем. Получаемый минимум знаний достаточен для того, чтобы люди могли выполнять должным образом свои служебные обязанности. Помимо этого, для более полного ощущения собственной значимости, каждый из них получает в отдельной упаковке "знания-люкс", причем размер такой упаковки зависит от вероятного общественного положения данного лица в будущем. Учебные заведения -- это фабрики, производящие подобные упаковки со "всесторонними" знаниями, хотя сами они обычно утверждают, что их целью является ознакомление учащихся с выдающимися достижениями человеческого разума. Многие колледжи особенно изобретательны по части создания таких иллюзий. На их "шведском столе" знаний можно найти многое -- от философии и искусства Древней Индии до экзистенциализма и сюрреализма. Для того чтобы чувствовать себя свободно, учащимся достаточно отведать по кусочку от разных блюд, никто не побуждает их сосредоточиться на каком-то одном предмете и даже не требует от них, чтобы они дочитывали книгу до конца. (Радикальная критика этой системы обучения, хорошо показывающая многие ее недостатки, дана Айваном Илличем.)
В зависимости от того, по какому принципу -- обладания или бытия -- используется понятие "веры", оно может иметь два совершенно различных значения в религиозном, политическом или личном смысле.
В первом случае вера -- это обладание неким ответом, не нуждающимся ни в каких рациональных доказательствах. Ответ этот состоит из созданных другими людьми формулировок, которые человек принимает в силу того, что он этим "другим" -- как правило, бюрократии -- подчиняется. В результате человек приобретает чувство уверенности, основанное на реальной (либо только воображаемой) силе бюрократии, и как бы получает пропуск, позволяющий примкнуть к большой группе людей. Это освобождает человека от тяжелой необходимости самостоятельно мыслить и принимать решения. Имея этот ответ, человек чувствует себя одним из beati possidentes -- счастливых обладателей истинной веры. Вера по принципу обладания придает уверенность; она претендует на утверждение абсолютного неопровержимого знания, которое представляется правдоподобным, так как сила тех, кто распространяет и защищает эту веру, кажется непоколебимой. Действительно, разве не предпочел бы каждый уверенность, если бы взамен нужно было лишь отказаться от своей независимости?
При установке на обладание Бог, олицетворяющий изначально высшую ценность нашего внутреннего опыта, становится неким идолом. Согласно воззрениям пророков, идол -- это сотворенная нами самими вещь, на которую мы проецируем свою собственную силу, обедняя при этом самих себя. Мы подчиняемся собственному созданию, и посредством такого подчинения в отчужденной форме происходит наше общение с самим собой, и так же, как я могу обладать идолом, поскольку это вещь, идол, поскольку я подчиняюсь ему, в то же время обладает мной. Якобы присущие Богу качества, лишь только он превращается в идола, становятся такими же чуждыми моему личному опыту, как и политические доктрины. Этого идола можно превозносить как Милосердного Бога и -- одновременно совершать его именем любые жестокости; точно так же отчужденная вера в человеческую солидарность не останавливает людей перед самыми бесчеловечными действиями, не подвергнутыми ни малейшим сомнениям. Кто хочет обрести уверенность, кто хочет иметь готовые ответы на все жизненные вопросы, не стремясь искать их самостоятельно,-- тот верит по принципу обладания.
Совершенно иное явление -- вера по принципу бытия. Можно ли жить без веры? Разве не должен младенец доверить себя груди своей матери? Разве все мы не должны верить в других людей, в тех, кого мы любим, наконец, в самих себя? Разве можем мы жить без веры в справедливость норм нашей жизни? Действительно, без веры нами овладевают бессилие, безысходность и страх.
Вера по принципу бытия -- это прежде всего не верование в определенные идеи (хотя это также может иметь место), а внутренняя ориентация, установка человека. Правильнее было бы сказать, что человек верит, а не что у него есть вера. (Психологическое различие между верой, которая есть доверие [fides qua creditur], и верой как доверие [fides qua creditur] отражает аналогичное различие между содержанием веры и актом веры.) Человек может верить самому себе и другим людям, а религиозный человек может верить в Бога. Бог Ветхого завета -- это прежде всего отрицание идолов-богов, которых человек может иметь. Понятие Бога с самого начала трансцендентно, хотя, возможно, оно и создано по аналогии с каким-нибудь восточным властелином. Бог не должен иметь имени, запрещено делать любые его изображения.
С развитием иудаизма и христианства делается попытка достичь полной деидолизации Бога, или -- точнее -- попытка борьбы с опасностью превращения его в идола с помощью постулирования невозможности каких-либо утверждений о качествах Бога. В христианском мистицизме -- от Псевдо-Дионисия Ареопагита до неизвестного автора книги "Облако неведения" и Мейстера Экхарта -- это происходит более радикально: понятие Бога имеет тенденцию стать концепцией, в которой Бог фигурирует как Единое, "Божество" (Ничто), приближаясь, таким образом, к представлениям, отраженным в Ведах и неоплатонической философии. Такая вера в Бога поддерживается у человека присущим ему внутренним ощущением божественных качеств в самом себе; это непрерывный процесс активного порождения самого себя или, по Мейстеру Экхарту, вечного рождения Христа внутри нас самих.
Моя вера в самого себя, в других, в человечество, наконец в нашу способность стать людьми в полном смысле этого слова также предполагает уверенность -- но основанную на моем личном опыте, а не на подчинении какому-нибудь авторитету, который предписывает мне во что верить. Это уверенность в истине, которая не может быть доказана с помощью рационально неопровержимых фактов; тем не менее у меня есть собственные субъективные основания для того, чтобы быть в ней уверенным. ("В иврите вера обозначается словом "emunah" -- уверенность; "amen" означает "воистину, несомненно!.)
Будучи уверенным в честности какого-нибудь человека, я тем не менее не могу утверждать, что он сохранит свою честность в будущем; строго говоря, если бы он остался честным до своего смертного часа, то даже это не могло бы опровергнуть следующую позитивистскую точку зрения: неизвестно, не поступился ли бы он своей честностью, если бы прожил дольше. Моя уверенность основана на глубоком знании других людей и собственного прошлого опыта любви и честности. Такое знание возможно лишь в той мере, в какой я могу отрешиться от собственного "я" и увидеть другого человека таким, каков он есть, понять структуру его характера, его индивидуальность и общечеловеческую сущность. Только в этом случае я могу знать, на что способен этот человек, что он может сделать и чего не может. Это, разумеется, не означает, что я могу предсказать все его поведение в будущем, но главные линии его поведения, обусловленные такими чертами его характера, как честность, чувство ответственности и т.д., можно было бы определить (см. главу "Вера как черта характера" в книге "Человек как он есть").
Такая вера основывается на фактах, следовательно, она рациональна. Но эти факты нельзя "доказать" методами традиционной позитивистской психологии; я, живой человек, выполняю роль инструмента, который способен их "уловить" и "зарегистрировать".
Любовь также имеет два разных значения в зависимости от того, имеем ли мы в виду любовь по принципу обладания или бытия.
Если бы человек мог иметь любовь, она должна была бы существовать в виде какой-то вещи, субстанции, которой человек может обладать как собственностью. Но такой вещи, как "любовь", не существует -- это абстракция. Быть может, это неземное существо или богиня -- но никому до сих пор не удалось увидеть эту богиню. В действительности же существует лишь акт любви. Любить -- это форма продуктивной деятельности, предполагающая проявление интереса и заботы, познание, душевный отклик, изъявление чувств, наслаждение. Любовь может быть направлена на человека, дерево, картину, идею. Она возбуждает и усиливает ощущение полноты жизни. Это процесс самообновления и самоочищения.
Человек, испытывающий любовь по принципу обладания, стремится лишить объект своей "любви" свободы и держать его под контролем. Такая любовь не дарует жизнь, а душит, убивает ее. Обычно, когда люди говорят о своей любви, они злоупотребляют этим словом, чтобы скрыть, что в действительности они любви не испытывают. Многие ли родители любят своих детей? На этот вопрос все еще нет ответа. Так, Ллойд де Моз пишет о том, что история западного мира двух последних тысячелетий полна свидетельствами ужасных проявлений жестокости родителей по отношению к собственным детям -- начиная от физических истязаний и кончая издевательствами над их психикой. Это говорит о таком безразличном, собственническом и просто садистском отношении к ним, что вполне можно утверждать, что любящие родители -- это, скорее, исключение, чем правило.
Подобный вывод можно сделать и о браке. Основан ли он на любви, или, согласно традициям прошлого, на существующих обычаях, или является браком по расчету -- действительно любящие друг друга супруги представляются исключением. Расчет, обычай, общие экономические интересы, обоюдная привязанность к детям, взаимозависимость или взаимная вражда и страх -- все это принимается за "любовь", пока один или оба партнера не признаются, что они не любят и никогда не любили друг друга. В наши дни в этом вопросе можно отметить некоторый прогресс: люди стали смотреть на жизнь более реалистично, и многие из них уже больше не считают, что испытывать к кому-либо сексуальное влечение -- значит любить и что теплые, хоть, может, и не очень близкие отношения с друзьями -- проявление любви. В результате новых взглядов люди стали честнее, а также стали чаще менять партнеров. Это не обязательно означает, что любовь возникает чаще; новые партнеры могут так же мало любить друг друга, как и старые.
На примере "влюбившихся друг в друга" мужчин и женщин можно часто со всеми конкретными подробностями наблюдать переход от "влюбленности" к иллюзии любви-"обладания". В период ухаживания оба еще не уверены друг в друге, однако каждый старается покорить другого. Оба полны жизни, привлекательны, интересны, даже прекрасны -- радость жизни всегда делает лицо прекрасным. Оба еще не обладают друг другом; следовательно, энергия каждого из них направлена на то, чтобы быть, т.е. отдавать другому и стимулировать его. Однако после женитьбы ситуация очень часто в корне меняется. Каждая из сторон имеет, согласно брачному контракту, исключительное право на владение телом, чувствами и вниманием партнера. Но теперь уже нет необходимости никого завоевывать, ведь любовь превратилась в нечто такое, чем человек обладает,-- своего рода собственность. Незачем уже больше прилагать усилия для того, чтобы быть привлекательными и вызывать любовь -- в результате оба начинают надоедать друг другу, и красота их исчезает. Они разочарованы и озадачены. Разве они уже не те люди, которыми были прежде? Не совершили ли они ошибку?
Каждый из супругов, как правило, пытается отыскать причину произошедшей перемены в своем партнере и чувствует себя обманутым. И никто из них не видит, что теперь они уже не те, какими были в период влюбленности друг в друга. Ошибочное представление, согласно которому любовь можно иметь, привело их к тому, что они перестали любить. Вместо того чтобы любить друг друга, они теперь довольствуются тем, что имеют: деньгами, домом, детьми, общественным положением. Итак, в некоторых случаях брак, основывавшийся вначале на любви, превращается в некое "совместное предприятие", в котором эгоизм одного соединяется с эгоизмом другого и образует нечто целое -- "семью".
Если пара не может преодолеть желания еще раз испытать чувство любви, у того или другого из партнеров может возникнуть иллюзия, будто новый партнер (или партнеры) способен удовлетворить его жажду. Им кажется, что единственное, что им хочется иметь,-- это любовь. Но для них любовь не является выражением их бытия; это богиня, которой они жаждут покоряться. Их любовь неизбежно терпит крах, потому что -- как поется в одной старинной французской песенке -- "любовь -- дитя свободы", и в конце концов тот, кто поклонялся богине любви, становится настолько пассивным, что превращается в надоедливое, утратившее остатки своей былой привлекательности существо.
Однако нельзя не признать, что для двух любящих друг друга людей брак может быть и наилучшим решением. Вся трудность заключается не в браке, а в собственнической экзистенциональной сущности обоих партнеров и в конечном счете всего общества. Приверженцы таких современных форм совместной жизни, как групповой брак, смена партнеров, групповой секс и др., пытаются, насколько я могу судить, всего лишь уклониться от проблемы, которую создают существующие для них в любви трудности, избавляясь от скуки с по мощью все новых и новых стимулов и стремясь обладать как можно большим числом любовников вместо того, чтобы научиться любить хотя бы одного. (См. обсуждение различия между стимулами, "повышающими активность" и, напротив, "усиливающими пассивность", в гл.10 моей книги "Анатомия человеческой деструктивности".)
Оставь то, что имеешь, освободись от всех пут: будь! -- это одна из главных идей Ветхого завета.
История иудейских племен начинается с того, что первый иудейский герой -- Авраам -- получает приказ покинуть свою страну и свой род: "Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую я укажу тебе" [Бытие, XII, 1]. Авраам должен оставить то, что имеет,-- свою землю и свою семью,-- и отправиться в неизвестность. Но потомки Авраама, пустив корни на новой почве и создав новые кланы, оказались под еще более тяжким бременем. В Египте иудеи разбогатели и обрели могущество -- и именно поэтому они стали рабами: они утратили идею единого Бога, Бога своих предков -- номадов-кочевников, и начали поклоняться идолам -- богам богачей, ставших впоследствии их властителями.
Второму иудейскому герою -- Моисею -- Бог поручает освободить его народ, вывести иудеев из той страны, которая стала для них домом (хотя в конечном счете они были в этом доме рабами), и уйти в пустыню, чтобы "праздновать". Весьма неохотно и с большими опасениями иудеи последовали за своим вождем Моисеем в пустыню.
Пустыня -- это ключевой символ освобождения иудейского народа; это не родной дом: здесь нет ни городов, ни богатств; здесь живут номады-кочевники, у которых нет имущества, а есть лишь самое необходимое для жизни. Так сложилось исторически, что традиции номадов-кочевников вошли в рассказ об Исходе, и вполне возможно, что именно эти традиции и определили тенденцию борьбы против всех видов нефункциональной собственности и выбор жизни в пустыне как подготовку к свободному существованию. Однако эти исторические факторы лишь усиливают значение пустыни как символа свободной, не связанной никакими узами, никакой собственностью жизни. Некоторые из основных символов иудейских праздников в основе своей связаны с пустыней. Опресноки -- это хлеб тех, кто спешит покинуть страну своего рабства, это хлеб странников. "Suka" ("куща" -- шалаш), аналог скинии'-- шатра, ее легко построить и легко собрать. Как говорится в Талмуде, это "временное жилище", в котором живут, в отличие от "постоянного жилища", которым владеют.
Иудеи сожалели, о египетских "котлах с мясом", о постоянных жилищах, о скудной, но гарантированной пище, о зримых идолах. Их пугали неизвестность и бедность жизни в пустыне. Они говорили: "О, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб Досыта! Ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы все собрание это уморить голодом" [Исход, XVI, 3]. На протяжении всей истории освобождения Бог откликается на моральную нестойкость людей -- он обещает накормить их: утром -- хлебом, вечером -- перепелками. Но добавляет к этому два важных повеления; первое: каждый должен взять еды по своей потребности. "И сделали так сыны Израилевы, и собрали, кто много, кто мало. И мерили гомором, и у того, кто собрал много, не было лишнего, а у того, кто мало, не было недостатка. Каждый собрал, сколько ему съесть" [Исход, XVI, 17-18].
Как видим, здесь -- впервые -- сформулирован принцип, который стал широко известным благодаря Марксу: каждому -- по его потребностям. Право быть сытым устанавливалось без каких-либо ограничений. Бог выступает здесь в роли кормящей матери, насыщающей своих детей. Дети имеют право быть накормленными -- для этого им не нужно ничего достигать. Второе повеление Господне направлено против алчности, накопительства, собственничества: народу Израилеву было предписано не оставлять пищу до утра. "Но не послушали они Моисея и оставили от сего некоторые до утра; и завелись черви, и оно воссмердело; и разгневался на них Моисей. И собирали его рано по утру, каждый сколько ему съесть; когда же обогревало солнце, оно таяло" [Исход, XVI, 20-21].
В связи со сбором пищи вводится и установление соблюдения Субботы (Shabbat). Моисей велит сынам Израилевым в пятницу собрать вдвое больше: "Шесть дней собирайте его, а в седьмой день -- суббота; не будет его в этот день" [Исход, XVI, 26].
Соблюдение Субботы -- важнейшее из библейских установлений и установлений иудаизма на протяжении всей его истории. Это -- единственная в узком смысле религиозная заповедь из Десяти Заповедей: на ее соблюдении настаивали даже те пророки, которые выступали против веры в обряды. Во время 2000-летней диаспоры эта заповедь наиболее строго соблюдалась, хотя достаточно часто это было весьма нелегким делом. Для рассеянных по миру, бессильных, нередко презираемых и преследуемых людей Суббота была, можно сказать, источником жизни: евреи поддерживали свою гордость и чувство собственного достоинства, когда по-царски праздновали Субботу. Но разве Суббота -- это не день отдыха в мирском смысле слова, освобождения людей хотя бы на один день от бремени труда? Разумеется, это именно так, и в этом смысле Субботе придается значение одной из великих инноваций в развитии человечества. Однако если бы только этим все и ограничивалось, Суббота вряд ли играла бы ту центральную роль в жизни евреев, которую я описал выше.
Чтобы лучше понять роль Субботы, следует глубже проникнуть в суть этого института. Это не отдых как таковой, означающий отсутствие как физической работы, так и умственных усилий. Это -- отдых в смысле восстановления полной гармонии между природой и человеком. Нельзя ничего разрушать и ничего строить: Суббота -- день перемирия в сражении, которое человек ведет со всем миром. Нарушением этой гармонии считается даже выдергивание из земли стебелька травы или зажигание спички. И в социальном плане не должно происходить никаких изменений. Именно по этой причине по улице запрещается что-либо нести (даже если это не тяжелее носового платка), в то время как в собственном саду переносить тяжести разрешается. И дело не в том, что запрещаются любые усилия -- нельзя переносить никакие предметы с одного находящегося в частном владении участка земли на другой, потому что такое перемещение представляет собой, по сути, перемещение собственности. В Субботу человек должен жить так, как будто он ничего не имеет, он не преследует никаких целей, за исключением одной -- быть, т.е. выражать свои изначальные потенции в молитвах, ученых занятиях, еде, питье, пении, любви.
Суббота -- день радости, так как в этот день человек целиком и полностью остается самим собой. Вот почему Суббота в Талмуде называется предвосхищением мессианских времен, а мессианские времена -- нескончаемой Субботой, днем, когда собственность и деньги, скорбь и печаль -- все табу; днем, когда побеждают время и царит чистое бытие. Вавилонский Шапату -- исторический предшественник Субботы -- был днем печали и страха. Современное воскресенье -- день веселья, потребления, бегства от самого себя. Можно задаться вопросом: быть может, стоит восстановить Субботу как день всеобщей гармонии и мира, день, предвосхищающий будущее человечества?
Еще один вклад еврейского народа в мировую культуру, сравнимый по своему значению с празднованием Субботы,-- это образ мессианских времен. Наряду с Субботой этот образ поддерживал жизнь и надежду еврейского народа, который никогда не сдавался, несмотря на жестокие разочарования, постигшие его из-за лжемессий, начиная от Бар-Кохбы во II веке и до наших дней. Как и Суббота, это образ таких времен, когда собственность потеряет смысл, когда страху и войнам придет конец, а целью жизни станет реализация наших сущностных сил1.
История Исхода оканчивается трагически. Сыны Израилевы не выдерживают жизни без собственности, без обладания. И хотя они могут обходиться лишь тем, что ежедневно посылает им Бог, не имея постоянного жилища и пищи, они не могут жить без зримо присутствующего "лидера".
После того как Моисей исчезает на горе, иудеи в отчаянии. Им необходимо чему-то поклоняться, и они побуждают Аарона сделать им нечто зримое -- золотого тельца. Конечно, можно было бы сказать, что таким образом сыны Израилевы расплачивались за ошибку Бога, разрешившего им взять с собой из Египта золото и драгоценности. Это золото стимулировало у них жажду богатства; и в час отчаяния собственническая структура их существования возобладала. Аарон делает из их золота тельца, и народ говорит: "Вот Бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!" [Исход, XXXII, 4].
Из жизни ушло целое поколение, и даже Моисею не было разрешено вступить на новую землю. Однако новое
1 Концепция мессианских времен проанализирована мною в книге "Вы будете как боги". Установление Субботы обсуждается и в этой книге, и в главе "Ритуал Субботы" в книге "Забытый язык". поколение, как и их отцы, было неспособно к свободной, не связанной никакими узами жизни, не могло жить на земле и не быть привязанным к ней. Они завоевали новые земли, истребили своих врагов, обосновались на этих землях и поклонялись своим идолам. Их племенная демократия превратилась в подобие восточной деспотии -- хоть и меньшего масштаба, но с большими стремлениями подражать великим государствам того времени. Революция потерпела крах, ее единственным завоеванием, если его можно назвать таковым, было то, что иудеи из рабов превратились теперь в господ. Этот небольшой народ сегодня мог бы быть совершенно забыт, оставшись лишь в примечаниях к анналам истории Ближнего Востока, если бы не новые идеи, которые впервые были высказаны его революционными мыслителями и пророками, не испорченными в отличие от Моисея бременем лидерства и необходимостью применять диктаторские методы (например, при массовым уничтожении мятежников, возглавляемых Кореем).
Эти революционные мыслители -- иудейские пророки -- обновили образ человеческой свободы -- освобожденного от собственнических помыслов бытия и выступили против поклонения идолам -- творениям человека. Они были бескомпромиссны и предсказывали, что народ снова будет изгнан и утратит землю, если станет тянуться к ее материнскому лону в кровосмесительном желании обладания, если не сумеет жить на ней свободно, т.е. любя ее и не теряя при этом себя. Для пророков изгнание с земли было хотя и не трагическим, но единственным путем к окончательному освобождению; после нового изгнания жизнь в пустыне была уготована не для одного, а для многих поколений. Однако, даже предсказывая повторное изгнание в пустыню, пророки не давали угаснуть вере иудейского народа, в конечном счете всего рода человеческого, рисуя образ мессианских времен, когда наступят желанные мир и изобилие, но при этом не будут изгнаны или уничтожены те, кто ранее населял эту землю.
Истинными последователями иудейских пророков стали великие ученые, раввины и прежде всего Рабби Иоханан бен Закаи -- основатель диаспоры. Когда во время войны против римлян (70 г. н.э.) иудейские предводители решили, что лучше всем умереть, чем потерпеть поражение и лишиться своего государства, Рабби Закаи совершил "предательство". Он тайно покинул Иерусалим, сдался командующему римской армией и испросил разрешения основать еврейский университет. Это было началом богатой еврейской традиции и одновременно утраты всего, что имели евреи: не стало ни государства, ни храма, ни духовной и военной бюрократии, ни жертвенных животных, ни храмовых обрядов. Евреи потеряли все и сохранились лишь как группа людей, у которых не было ничего, кроме идеалов бытия: знать, учиться, мыслить и ожидать прихода Мессии.
Идеи Ветхого завета -- протеста против собственнического существования -- продолжает развивать Новый завет, где эти идеи носят даже более радикальный характер, чем в Ветхом завете. Ветхий завет -- творчество номадов-скотоводов и независимых крестьян, а не нищего угнетенного класса. Фарисеи -- ученые мужи, которые спустя тысячу лет написали Талмуд,-- были представителями среднего класса --.от бедняков до хорошо обеспеченных членов общества. Обе группы были проникнуты духом социальной справедливости, защиты бедняков, помощи всем обездоленным, например вдовам и национальным меньшинствам. Но в целом они не заклеймили богатство как зло, не считая его несовместимым с принципом бытия (см. книгу Л.Финкелстайна "Фарисеи").
Первые христиане, напротив, представляли собой в основном группу бедных, угнетенных, презираемых, одним словом, париев общества, которые, подобно некоторым ветхозаветным пророкам, жестко критиковали богатых и власть предержащих, бескомпромиссно осуждали богатство, светскую и церковную власть и клеймили их как явное зло (см. книгу "Догма о Христе"). И действительно, как говорил Макс Вебер, нагорная проповедь -- это манифест великого восстания рабов. Ранние христиане, объединенные духом человеческой солидарности, выдвигали иной раз и идею коллективной собственности на все материальные блага (А.Ф.Утц обсуждает вопросы общинной собственности у ранних христиан и аналогичные примеры из древнегреческой истории, которые, по-видимому, были известны Луке).
Революционный дух раннего христианства особенно отчетливо проявляется в самых древних частях Евангелия, которые были известны христианским общинам, еще не отделившимся от иудаизма. (Эти части Евангелия могут быть связаны с общим источником -- Матфеем и Лукой; специалисты Нового завета называют их Q -- от немецкого Quelle, что значит "источник". Этому вопросу посвящена фундаментальная работа Зигфрида Шульца, в которой он разграничивает более ранний и более поздний пласты традиции Q.)1
В упомянутых высказываниях главная мысль заключается в том, что люди должны избавиться от всяческой алчности и жажды наживы и полностью освободиться от установки обладания; далее, позитивные этические нормы должны основываться на общности и солидарности. Это главное этическое положение применимо и к отношениям между людьми, и к отношению человека к вещам. Решительный отказ от собственных прав [Евангелие от Матфея, V, 39-42; от Луки, VI, 29 и далее] и заповедь "возлюби своего врага" [Евангелие от Матфея, V, 44-48; от Луки, VI, 27 и далее, 32-36] подчеркивают, причем даже сильнее, чем заповедь Ветхого завета "возлюби ближнего своего", глубокую заботу о других людях и полный отказ от всякого эгоизма. Заповедь, призывающая не судить других [Евангелие от Матфея, VIII, 1-5; от Луки, VI, 37 и далее, 42 и далее], является дальнейшим развитием принципа забвения своего "я", чтобы полностью посвятить себя пониманию других и их счастью.
И от обладания вещами следовало отказаться так же решительно. Древнейшие нормы общинной жизни предписывали полный отказ от собственности; они предостерегали от накопления богатств: "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкопывают и не крадут; ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше" [Евангелие от Матфея, VI, 19-21; от Луки, XII, 33 и далее]. В таком же духе говорит и Иисус: "Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие" [Евангелие от Луки, VI, 20; от Матфея, V, 3]. И действительно, ранние христиане представляли собой общину нищих и страждущих, проникнутых апокалипсическим убеждением, что согласно Божественному плану спасения, настало время для окончательного исчезновения существующего порядка.
Одной из версий мессианства, распространенной в некоторых иудаистских кругах того времени, была апокалипсическая концепция "страшного суда". Окончательному спасению и страшному суду будут предшествовать хаос и разрушение столь ужасные, что в Талмуде раввины молили Бога о том, чтобы им не довелось служить в это время. Новым же в христианстве было то, что Иисус и его последователи считали, что время это теперь (или в ближайшем будущем) уже наступило.
Действительно, небезынтересно провести параллель между положением ранних христиан и тем, что происходит в мире сейчас. Многие люди -- ученые, а не религиозные фанатики (за исключением организации "Свидетели Иеговы") -- убеждены в том, что мир приближается к окончательной катастрофе. Это разумное и научно обоснованное мнение. Первые христиане находились в совершенно ином положении. Они жили в очень небольшой части Римской империи в период ее могущества и славы. Не было никаких тревожных признаков катастрофы. И все же эта группа нищих палестинских евреев была уверена в скором падении этой могущественной империи. Конечно, строго говоря, они заблуждались. Так как вторичного явления Иисуса не произошло, его смерть и воскресение интерпретируется в Евангелии как начало новой эры, и после смерти императора Константина была предпринята попытка передать посредническую роль Иисуса папской церкви. В конечном счете для практической жизни церковь стала олицетворять -- фактически, а не теоретически -- новую эру.
Следует более серьезно отнестись к раннему христианству, чем это делает большинство людей, и осознать почти неправдоподобный радикализм этой небольшой группы людей, которая вынесла приговор существующему миру, основываясь лишь на своем моральном убеждении и ни на чем более. В то же время большинство иудеев, не принадлежавших к беднейшей и наиболее угнетаемой части населения, избрало иной путь. Они отказались верить, что уже настала новая эра, и продолжали ждать Мессию, который придет тогда, когда все человечество (а не только евреи) достигнет такого уровня развития, который позволит установить царство справедливости, мира и любви в историческом, а не в эсхатологическом смысле.
Сравнительно более позднего происхождения источник "Q" относится к одному из последующих этапов развития христианства. И здесь, в рассказе об искушении Иисуса Сатаной, обнаруживается все тот же выраженный в весьма сжатой форме принцип: осуждаются жажда вещей, стремление к власти и другие проявления принципа обладания. В ответ на первое искушение -- превратить камни в хлебы (что символизирует жажду материальных ценностей) Иисус отвечает: "Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих" [Евангелие от Матфея, IV, 4; от Луки, IV, 4]. Затем Сатана искушает Иисуса, обещая дать ему полную власть над природой (в нарушение законов тяготения) и, наконец, обещает ему неограниченное право владения всеми царствами на земле, но и это Иисус отвергает [Евангелие от Матфея, VI, 5-10; от Луки, VI, 5-12]. (Райнер Функ обратил мое внимание на тот факт, что искушение Иисуса происходит в пустыне, и, таким образом, вновь возникает тема Исхода.)
Как видим, Иисус и Сатана олицетворяют два противоположных принципа: Сатана -- все, что связано с материальным потреблением, с властью над природой и человеком; Иисус -- начало бытия, а также идею, что отказ от обладания -- это предпосылка бытия. Итак, мир следует принципам Сатаны с евангельских времен. Но все же торжество этих принципов не уничтожило порыва осуществить истинное бытие, выраженное Иисусом, а также многими другими великими Учителями до и после него.
Некоторые еврейские общины, например, ессеи и та община, в которой были составлены рукописи Мертвого моря, следовали нормам этического ригоризма, связанного с отрицанием ориентации на обладание в пользу ориентации на бытие. Такое направление прослеживается на протяжении всей истории христианства в деятельности религиозных группировок, проповедовавших обет нищеты и отказ от собственности.
Еще одно проявление радикальных концепций раннего христианства можно в той или иной степени обнаружить в писаниях отцов церкви, которые подвергались влиянию идей древнегреческих философов о частной и общинной собственности.
Ограниченный объем данной книги не позволяет мне сколько-нибудь подробно рассмотреть эти учения, а также соответствующую теологическую и социологическую литературу1. В целом можно сделать вывод, что ранние церковные мыслители -- хотя и в разной степени -- резко осуждали роскошь и корыстолюбие и выражали презрение к богатству; однако по мере того как церковь превращалась во все более могущественный институт, эти взгляды делались все менее радикальными.
Юстин в середине II в. н.э. пишет: "Мы, кто однажды возлюбил превыше всего богатства [движимое имущество] и собственность [землю], обращаем теперь все, что мы имеем, в общую собственность и делимся ею с теми, кто живет в нужде". В "Послании к Диогнету" (также II в. н.э.) есть очень интересный отрывок, перекликающийся с выраженной в Ветхом Завете мыслью о бесприютности: "Всякая чужая страна -- их [христиан] отечество, и каждое отечество для них чужое". Тертуллиан (III в.) рассматривал торговлю как следствие корыстолюбия, считая, что она не нужна людям, чуждым жадности и алчности. Он утверждал, что торговля всегда таит в себе опасности идолопоклонства. Корыстолюбие было для него корнем всех зол1.
Василий Великий, как и другие отцы церкви, был убежден, что цель всех материальных благ -- служить людям: он формулировал свою мысль таким образом: "Тот, кто отбирает у другого одежды, называется вором; но разве тот, кто может, но не дает одежды бедняку, заслуживает иного имени?" (цитируется А.Ф.Утцем). Некоторые авторы усматривают в трудах Василия коммунистические тенденции, так как он подчеркивал, что изначально вещи принадлежали всем. Я закончу этот краткий обзор предостережением Иоанна Златоуста (IV в.): ничто не следует производить или потреблять в чрезмерном количестве. Он заявляет: "Не говорите: "Я пользуюсь тем, что мне принадлежит",-- вы пользуетесь тем, что не ваше; потворство и эгоизм делают все ваше не вашим; вот почему я называю это не вашим добром, потому что вы пользуетесь им с ожесточенным сердцем и утверждаете, что так правильно, что вы один живете на то, что ваше".
Можно было бы и дальше продолжать цитировать взгляды отцов церкви о безнравственности частной собственности и эгоистичном использовании любой собственности. Но и эти приведенные выше немногочисленные высказывания свидетельствуют о постоянном отрицании ориентации на обладание, начиная с евангельских времен, на протяжении всего раннего христианства и в последующие века. Даже выступавший против явно коммунистических сект Фома Аквинский приходит к выводу, что институт частной собственности оправдан лишь постольку, поскольку он наилучшим образом служит целям удовлетворения всеобщего благосостояния.
В классическом буддизме еще сильнее, чем в Ветхом и Новом заветах, подчеркивается первостепенное значение отказа от приверженности к любому виду собственности, в том числе и к своему собственному "я"; буддизм отрицает концепцию неизменной субстанции и даже стремление к самосовершенствованию1.
Различие между двумя способами существования -- обладанием и бытием -- с непревзойденными до сих пор глубиной и ясностью описал и проанализировал Мейстер Экхарт -- один из ведущих деятелей доминиканского ордена в Германии, ученый, теолог, самый глубокий и радикальный представитель немецкого мистицизма. Наибольшее воздействие имели его проповеди на немецком языке, которые оказали влияние не только на его современников и учеников, но и на немецких мистиков, живущих после него; и сегодня их читают те, кто интересуется и ищет аутентичное руководство к нетеистической, рациональной и все же "религиозной" философии жизни.
Я цитировал Экхарта, пользуясь изданиями, подготовленными Й.Л.Квинтом: 1. Meister Eckhart. Die Deutchen Werke (это фундаментальное издание, я ссылаюсь на него как на "Quint D.W."); 2. Meister Eckhart. Deutschen Predigten und Traktate (на этот источник я ссылаюсь как на "Quint D.P.T."), а также английским переводом Раймонда Б.Блекни "Мейстер Экхарт" (в ссылках "Blankney"). Замечу, что издания Квинта содержат только те отрывки, аутентичность которых, по его мнению, уже доказана, текст же Блекни включает и те работы, аутентичность которых Квинтом еще не признана. Однако сам Квинт указывает, что его признание аутентичности является лишь предварительным, так как вполне возможно, что аутентичность многих других приписываемых Экхарту работ также будет со временем доказана. Цифры в скобках в примечаниях к источнику цитирования относятся к проповедям Экхарта соответственно тому порядку, в котором они идентифицированы в этих трех источниках.
Классическим изложением взглядов у Экхарта на модус (принцип) обладания является его проповедь о нищете, основанная на тексте Евангелия от Матфея (V, 3): "Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное". Что же такое духовная нищета? -- именно этот вопрос обсуждает Экхарт в своей проповеди. Он начинает с того, что говорит не о внешней нищете, бедности, отсутствии вещей, хотя такой вид нищеты и следует одобрить. Он хочет рассуждать о внутренней нищете -- той, к которой относится текст Евангелия, понимаемый им таким образом: "Тот нищ, кто ничего не желает, ничего не знает и ничего не имеет" [Blakney, 28; Quint D.W., 52; Quint D.P.T., 32].
Что же собой представляет человек, который ничего не желает? Скорее всего, мы бы с вами ответили, что это мужчина или женщина, ведущие аскетическую жизнь. Но Экхарт имеет в виду совсем не это: он обрушивается на тех, кто понимает отсутствие каких-либо желаний как аскетический образ жизни и внешнее соблюдение религиозных обрядов. Всех, кто придерживается этой концепции, от считает людьми, цепляющимися за свое эгоистическое "я". "Этих людей называют святыми, основываясь на видимости, в душе же они -- невежды, ибо им не открылось подлинное значение божественной истины".
Рассматриваемый Экхартом вид "желания" является основополагающим и в буддийской мысли -- это алчность, жажда вещей и приверженность свое