Оцените этот текст:




     Введение
     Защита от умного или умная защита
     Что мы делаем, когда видим сны
     Добиться и умереть
     Самовосприятие и поисковое поведение
     Философия иллюзий или, надо ли смотреть правде в глаза
     Поисковая активность и социальная патология
     Парадоксальный сон: парадоксы природы и парадоксы науки
     Гипноз - мост к непознанному
     Поведение и расщепленный мозг
     Мозг и две стратегии мышления: парадоксы и гипотезы
     Психология творчества
     Парадоксы творчества
     Две стороны мозга и парапсихология
     Слабость образного мышления - проявления и последствия
     Механизм формирования неврозов: психобиологический подход
     Шизофрения - психобиологическая проблема
     Анорексия: неправильно ориентированный поиск
     До и после рождения (отношения с матерью)
     Ребенок, родители, мир: классический треугольник
     Преодоление "обученной беспомощности" (как и почему еврейская
     реальность не соответствует нормам психологической науки)
     Два полушария и проблемы психотерапии
     Философия и практика психологии




     Эта  книга  написана по принципу построения китайских  шаров  (шаров,
вставленных  друг  в  друга).  Изложенная в  ней  оригинальная  концепция,
получившая  международную известность, объединяет  новые  представления  о
принципах   регуляции  поведения,  об  основах  целостности  личности,   о
механизмах развития психических и психосоматических заболеваний, о функции
сна  и  двух  полушарий мозга. Но внутри этого основного  шара  содержится
множество  других,  более  мелких, объясняющих  все  на  свете:  механизмы
творчества,  парапсихологические феномены, действие  психотерапии  и  т.п.
Автор  рассматривает издание этой книги как пробный шар и в случае  успеха
намерен запустить еще несколько таких же.

     (Доктор Вадим Ротенберг. Год рождения - 1941г.
     Окончил  1-й Московский Медицинский Институт в 1964г., аспирантуру  в
Лаборатории  Нервных  и  Гуморальных Регуляций АН СССР  в  1969г.  Защитил
докторскую диссертацию в 1979г.
     С   1990   года   живет  в  Израиле.  Старший  лектор  Тель-Авивского
университета.
     Область  интересов:  психофизиология сна  здоровых  людей  и  больных
психическими   и   психосоматическими  заболеваниями;  проблема   стресса;
патогенез  неврозов, шизофрении, депрессии, психосоматических заболеваний;
нейропсихоиммунология;     психофизиология    межполушарных     отношений;
психофизиология памяти; психофизиология творчества; психология личности.
     Автор  концепции поисковой активности (экспериментальное  обоснование
которой  проведено  совместно  с проф. В.  В.  Аршавским).  Эта  концепция
связывает в единую систему представлений устойчивость организма к  стрессу
и  заболеваниям  (психическим и психосоматическим), поведение  человека  и
высших   животных,  функцию  быстрого  сна  и  сновидений,  роль  мозговых
катехоламинов, функциональную роль правого и левого полушария в восприятии
мира   ,  формировании  "образа  Я"  и  механизмах  памяти.  Это  наиболее
интегральная  из  всех современных психофизиологических  концепций  и  она
позволяет  по-новому и в едином контексте взглянуть на  многие  актуальные
проблемы   медицины,  психологии  и  физиологии  и  устранить  целый   ряд
противоречий  и  парадоксов.  Концепция носит философско-мировоззренческий
характер. Основные ее положения были сформулированы между 1971 и 1980 гг.,
но многие конкретные аспекты были разработаны позже.
     В  последние  годы его биография попала чуть ли не во все  престижные
биографические издания: Американские издания "Кто есть Кто в Мире"  (1999,
2000), "Кто есть Кто в Науке" (1999), "Кто есть Кто в Медицине" и т.д.;
     Английские   издания  Кембриджского  Международного   Биографического
Центра: "Международная Регистрация Профилей" (1990), "Выдающиеся люди  20-
го  Века",  "Выдающиеся Интеллектуалы 20-го Века" и т.д. Этим  Центром  он
дважды (1993\4 и 1999\2000гг.) был признан Человеком Года.
     Помимо   научных  публикаций  на  русском,  английском,  немецком   и
французском   языках, В. Ротенберг является автором ряда  публицистических
статей и  сборника стихотворений.)




     Знаменитое  предложение  Сократа,  адресованное  каждому  из  нас,  -
"Познай   самого   себя"  -  к  счастью,  невыполнимо.  К   счастью,   ибо
исчерпывающее  познание  самого сложного явления  природы  -  человеческой
личности  - означало бы остановку в развитии нашего коллективного  разума,
да и прогресса в целом. А потому процесс самопознания бесконечен.
     Но  это лишь философский аспект проблемы. Если же говорить об аспекте
психологическом,   то   невозможность   полного   самопознания   и    даже
невозможность познания наиболее значимых движений собственной души  -  это
просто необходимое условие нормального существования.
     Из  всех  бесчисленных субъективных личностных ценностей  есть  одна,
неизмеримо  превосходящая  все остальные и  тем  не  менее  парадоксальным
образом   часто  ускользающая  от  внимания  человека.  Эта   ценность   -
потребность в самоуважении, в достаточно высокой самооценке, а по существу
-  потребность  в  мире  с  самим собой. Только  сохранение  самоуважения,
представление  о себе как о достойной фигуре, соответствующей  собственным
идеалам  позволяет человеку сохранять целостное поведение, оптимизм  перед
лицом    неудач   и   трудностей   и   высокую   активность   в   условиях
неопределенности,  то  есть  в условиях повседневного  существования,  где
неопределенность   сопутствует  самым  важным  судьбоносным   решениям   и
поступкам:  решению кем быть в этой жизни, с кем связать свою судьбу,  как
вести  себя  в условиях конфликта между желанием и долгом и т.п.  Человек,
утративший  самоуважение, находится в постоянном конфликте с самим  собой,
сам  себя  отвергает и сам с собой не согласен, что очень быстро  приводит
либо  к  дезорганизованному  поведению, либо к депрессии,  которая  делает
невозможным любое поведение.
     Между  тем,  у каждого из нас всегда достаточно оснований для  такого
внутреннего конфликта. Более того, чем выше и сложнее душевная организация
человека,  тем  чаще  возникают  у него противоречивые,  взаимоисключающие
потребности.  Так,  желание добиться успеха и заслужить признание  нередко
приводит   к  враждебности  к  потенциальным  соперникам  -  к  тем,   кто
превосходит  нас талантами или работоспособностью. Но такая  враждебность,
основанная  на  зависти, унизительна для человека с  высокой  самооценкой,
искренне  полагающего, что талант и работоспособность достойны уважения  и
что  он  сам  этими свойствами не обделен. Чтобы внутренний конфликт  -  в
данном  случае между "недостойной" завистью и уважением к себе - не привел
к  расстройству  поведения  и  к депрессии,  человек  использует  механизм
психологической    защиты,    изощренными    и    хитроумными    способами
предотвращающий снижение самооценки.
     Поразительно,  до  какой степени самые умные и образованные  люди  не
способны  оценить  адекватно собственные переживания  и  подлинные  мотивы
своих  поступков.  Приведу всего два примера, но, на  мой  взгляд,  весьма
выразительных.
     Несколько  лет  тому назад один выдающийся американский  психолог,  с
именем   которого   связано  целое  большое  направление   в   психологии,
опубликовал статью о сновидениях, в которой в качестве иллюстрации  привел
собственный сон. В этом сне он играл в карты с друзьями, и на руках у него
были  прекрасные  карты,  сплошные козыри.  Однако  как  только  он  начал
выбрасывать  эти  карты на стол, все они, одна за другой,  превращались  в
мелочь,  которую  противники могли легко побить.  Для  любого  специалиста
смысл  такого сновидения совершенно прозрачен: сон этот свидетельствует  о
глубокой  внутренней  неуверенности человека, о его  сомнении  в  качестве
собственных "козырей". Трактовка эта не вызывает сомнений, и к тому же мне
пришлось  убедиться в процессе личных контактов, как болезненно  уязвим  и
мучительно  неуверен  в себе этот действительно талантливый,  но  и  очень
амбициозный  человек,  и с какой острой ревностью и  подозрительностью  он
относится  к  чужим идеям и успехам. Нет сомнения, что он  отнюдь  не  был
склонен   сделать   эти   свои   комплексы  достоянием   широкой   научной
общественности. Нет также сомнения, что при его уровне квалификации он без
труда  определил бы подлинное значение этого прозрачного сна, если бы  его
рассказал  ему  кто-то  другой.  Однако  он  остался  полностью   слеп   к
собственному сновидению и прокомментировал его так: "Этот сон отражает мою
любовь к игре в покер".
     Другой    пример,   и   тоже   сновидение,   и   тоже    рассказанное
квалифицированным психологом. Моя коллега, доктор наук, рассказала мне как-
то  сновидение,  сильно ее взволновавшее. Она шла во сне  в  сопровождении
сотрудников  лаборатории по большому пляжу и внезапно провалилась  в  яму,
которую  сама  она  определила  весьма примечательно:  "глубокий  песчаный
карьер".   Выбраться  из  нее  самостоятельно  она  не  могла.  Сотрудники
столпились на краю этого "карьера" и протягивали ей руки, но она не  могла
до  них  дотянуться. "Что бы мог означать этот сон?" - с тревогой спросила
она  меня.  Разумеется, я не мог объяснить ей прямо, что он  означает,  но
даже  если бы я не знал обо всех ее глубоких внутренних сомнениях в  своей
профессиональной компетентности и соответствии уровню других  сотрудников,
я  легко  бы  вывел  все  это из самого сновидения.  Даже  слово  "карьер"
является  перефразом слова "карьера". О значимости игры слов в сновидениях
много писал знаменитый французский психолог Лакан.
     Воистину,  прав  Станислав Ежи Лец - "никому не  рассказывайте  своих
снов, а вдруг к власти придут психоаналитики! "
     Описано  более двадцати способов психологической защиты,  оберегающей
личность от самодискредитации, а наше сознание - от нежелательных  знаний.
Они  могут  быть разделены на несколько групп в соответствии с  механизмом
действия.  Есть защиты, блокирующие поступление информации на входе  и  не
позволяющие  видеть и слышать то, что может вызвать у человека  чрезмерную
тревогу  или  подорвать  его самооценку. Когда в процессе  острого  спора,
затрагивающего   значимые  для  человека  моральные  аспекты,   вы   вдруг
замечаете,  что  ваш  собеседник как бы не слышит  ваши  наиболее  сильные
аргументы, с очевидностью выставляющие его в неблагоприятном свете  -  это
значит, что в игру вступил этот механизм защиты. Закономерен вопрос -  как
же удается человеку не услышать именно то, чего он слышать не должен, ведь
это  означает,  что он как бы заранее знает то, от чего именно  он  должен
защититься.  На  первый взгляд, мы попадаем в логический парадокс.  Долгое
время  этот вопрос оставался без ответа. 20 лет назад я предложил решение,
которое, может быть, не верно, но по крайней мере изящно.
     Мы  часто  сталкиваемся  с ситуацией, когда  нейтральная  или  слегка
неприятная информация, не угрожающая самооценке, статистически закономерно
несет   за  собой  нечто  совершенно  невыносимое.  В  результате   такого
предшествующего обучения нейтральная информация срабатывает как сигнальная
и  на  какое-то  время  повышается порог  восприятия.  Например,  если  мы
обращаемся  к  собеседнику: "А хочешь, я докажу тебе,  что  ты  неискренен
(непорядочен, завистлив, мелочен и т.д.)?" - этой или подобной  фразой  вы
предупреждаете его систему психологической защиты, что надо быть начеку  и
лучше бы профилактически выключиться из этого спора, хотя бы на время.  Не
удивляйтесь,  если  после  этого часть ваших  аргументов  пропадет  втуне,
останется не услышанной - вы сами сделали для этого все, что могли.
     Эта  система перцептуальной защиты (защиты на уровне восприятия), как
и  все  системы  защиты, часто весьма изощрена и включается  при  малейшем
намеке  на  возможные  неприятные новости.  Тем  не  менее  она  не  очень
эффективна.  Во-первых, она может не сработать, если по каким-то  причинам
предупреждающая информация отсутствует или не воспринята - и тогда то, что
угрожает  самооценке,  попадает  в  мозг,  воспринимается,  и  для  защиты
необходимо  прибегнуть  уже  к  другим механизмам.  Во-вторых,  она  может
срабатывать  с  большой  избыточностью, принимая за сигнальную  информацию
нечто  вполне безобидное, и в результате человек теряет часть  необходимой
ему  информации. Наконец, при определенных условиях этот вид защиты  может
стать  опасным  для  физического здоровья. Есть категория  людей,  которые
любой  намек  на собственное физическое неблагополучие воспринимают  очень
личностно.  Они как бы не могут позволить себе болеть, ощущая болезнь  как
недостойную  слабость.  Уважение  к  себе  включает  у  них   уважение   к
собственному   организму.  Для  этих  людей  заболевание  -   своеобразная
психотравма, крах самовосприятия. Перцептуальная защита не позволяет  этим
людям заметить неблагополучие в собственном организме и обратиться к врачу
вовремя,  а  когда  болезненные симптомы все же  пробивают  брешь  в  этой
защите, нередко бывает уже поздно. Установлено, что женщины с таким  типом
защиты  нередко  просматривают первые признаки  опухоли  молочной  железы.
Врачи  и близкие, знающие о существовании такого механизма защиты,  должны
быть особенно внимательны к любым симптомам у тех, кто не склонен обращать
внимание на свое здоровье и вроде бы стыдится болеть.
     Если  же  говорить  не  о  медицинской, а о  психологической  стороне
проблемы, то столкнувшись с "глухотой" и "слепотой" собеседника,  надо  не
злиться и не обвинять его в невнимательности, а задуматься, не наносит  ли
общение с вами удар по самовосприятию другого человека.
     Следующая  группа защитных механизмов - это рационализация. Используя
эти   механизмы,   человек  невольно  и  бессознательно  подменяет   смысл
воспринятого  сообщения другим, менее травматичным для него и  позволяющим
активно  на  это  сообщение  реагировать. Так, завистливый  и  агрессивный
человек, столкнувшись с успехами соперника, объясняет себе, что это не  он
завидует,   а   ему   завидуют,  что  он  сам  нуждается   в   защите   от
неспровоцированной  агрессии  соперника. Для  такой  защиты  все  средства
хороши, ибо это ведь его хотят безвинно оскорбить, унизить или уничтожить.
Нападение - лучшая защита.
     Приписывание собственных качеств другому называется проекцией, и этот
механизм  повинен  во  многих  недоразумениях и  неразрешимых  конфликтах,
включая  межнациональные, когда представителю другой  нации  приписывается
все,  от  чего сам хотел бы избавиться. Зло, будучи воплощенным в  другом,
становится  объектом  яростной агрессии, тем  более  непримиримой,  чем  в
большей  степени  подлинным источником этого зла  являются  закоулки  души
самого  агрессора.  Ситуация становится удобной -  можно  без  ущерба  для
совести бороться с собственными недостатками в другом.
     Нередко рационализация принимает другой характер - человек борется во
имя   высших  истин  и  справедливости,  а  в  основе  лежит  все  та   же
враждебность,  вызванная  опасением признать себя  слабее  и  недостойнее.
Вспомните,  как  Сальери  в  маленькой  трагедии  Пушкина  объяснял   себе
покушение   на   убийство  Моцарта  необходимостью   восстановить   высшую
справедливость  в  музыке.  Невозможно подсчитать,  сколько  людей,  якобы
одержимых  жертвенностью или благородным негодованием, в  действительности
борются   за  сохранение  "лица"  при  совершении  отнюдь  не  благородных
поступков.  Но не спешите бросать упрек -он не по адресу, ибо  человек  не
повинен  в деятельности своих механизмов защиты. Однако если вы понимаете,
как  они  срабатывают,  вы  можете  своим  поведением  нейтрализовать   их
негативное  действие  на  благо себе и партнера. Главное,  что  необходимо
помнить  -  не  старайтесь нанести удар по самоуважению другого,  ибо  его
защитные  механизмы  постараются  трансформировать  ваш  удар  в  бумеранг
сокрушительной силы.
     Порой    защита    по   типу   рационализации   выполняет    воистину
приспособительную  роль, позволяя человеку снизить уровень  эмоционального
напряжения безо всякого ущерба для себя и других. Вспомним поведение  лисы
в  басне Крылова "Лиса и виноград". Убедившись в недостижимости цели, лиса
вместо  того, чтобы грызть себя за недостаточную ловкость и настойчивость,
объяснила  себе,  что  ей  вовсе  и  не  хочется  этого  винограда.  Такое
обесценивание  нереализуемой потребности - очень важный компонент  защиты,
особенно если недостижимая цель при этом замещается достижимой.
     Другой   вполне   благородный   вид  рационализации   -   это   такая
трансформация  поведения,  когда  человек  вместо  того,  чтобы  следовать
разрушительным  побуждениям,  начинает вести  себя  прямо  противоположным
образом.  Так, человек завидующий вместо того, чтобы дать волю  зависти  и
правдоподобно  объяснить себе свою враждебность, начинает  из  кожи  лезть
вон,   чтобы   помочь  сопернику  и  создать  ему  "статус   максимального
благоприятствования".  При этом он возвышается над  тем  же  соперником  в
собственных  глазах,  воспринимая себя как  человека  более  благородного,
способного  на  жертвы ради других, пусть даже неоцененные.  Именно  такая
возможность почувствовать себя морально выше соперника является  подлинной
движущей  силой  этого  поведения. И тем не менее -  дай  бог  всем  нашим
соперникам, и особенно в креслах начальников, именно такой психологической
защиты, и пусть они чувствуют себя благородными благодетелями.
     Если  же  все  эти механизмы оказываются недостаточно сильными  и  не
достаточно  защищают личность, тогда включается мощный, но одновременно  и
разрушительный  механизм  вытеснения.  При  вытеснении  неприемлемая   для
субъекта  информация поступает в мозг, но ее не удается  трансформировать.
Спровоцированные  ею  потребности  не  удается  в  закамуфлированном  виде
реализовать в поведении, и она вместе с этими мотивами просто убирается из
сознания.  Однако, оставаясь в бессознательном, эта опасная информация  не
теряет своей взрывчатой силы и вызывает ту неопределенную тревогу, которая
не  дает  усидеть  на  месте,  и в то же время  выглядит  беспредметной  и
беспричинной.  Такая  тревога - первый шаг к  возникновению  невроза.  При
формировании  невроза  она  приобретает  в  глазах  человека   подмененное
объяснение, псевдообъяснение, и человек начинает беспокоиться без  видимых
причин  за  свое здоровье, или боится открытых или закрытых пространств  и
т.п.
     Неисчислимы  возможности псевдообъяснения этой тревоги,  вызванной  в
действительности  вытеснением неприемлемой информации. Однако  чаще  всего
невроз, к счастью, не возникает, ибо при вытеснении вступает в свои  права
еще один очень интересный механизм психологической защиты - сновидения. Мы
начали  эту  статью со сновидений, которые проиллюстрировали неспособность
человека  до  конца  разобраться в собственных  мотивах  и  проблемах.  Но
сновидения  сами  играют  важную роль в психической  жизни.  Это,  однако,
требует самостоятельной главы.




     Сновидения  всегда  считались  одним  из  самых  загадочных   явлений
человеческой  психики.  Каждый из нас неоднократно интуитивно  чувствовал,
что  в  некоторых сновидениях содержится важный для нас, но  неразгаданный
смысл.  Недаром ведь сновидения часто сопровождаются острыми переживаниями
-  страхом,  тревогой, отчаянием или напротив - радостью и подъемом.  А  в
дополнение к этим личным переживаниям можно нередко услышать об открытиях,
сделанных  в  сновидениях великими людьми, или о  сновидениях,  в  которых
предугадывалось будущее.
     Парадокс,  однако,  состоит в том, что именно  это  почти  мифическое
состояние  психики  оказалось за последние десятилетия изученным  успешнее
многих других. Это не значит, что загадка разрешена: в науке, как правило,
накопление  новых  интереснейших  фактов приводит  к  возникновению  новых
вопросов.  Выдающийся французский ученый профессор Жуве, внесший  решающий
вклад  в  науку о сне, сказал: "Мы все еще ничего не знаем о  сне,  но  на
более высоком уровне".
     Разумеется,  это преувеличение. В изучении сна и сновидений  наука  о
мозге и психике продвинулась дальше, чем в каком-либо ином направлении.  В
1953   г.   был  открыт  феномен  "быстрого  сна",  того  физиологического
состояния, во время которого человек регулярно видит сны. Это был огромный
научный   прорыв   в  неведомое.  Появилась  возможность   изучать   связь
психических  переживаний  в  сновидениях  с  объективными  изменениями   в
организме: с электрической активностью мозга; с движениями глаз,  которые,
как оказалось, направляются в сторону зрительных образов наших сновидений;
с  изменениями  пульса и давления крови; с колебаниями уровня  гормонов  в
нашей крови.
     С   самого  начала  научного  изучения  сновидения  подтвердили  свою
репутацию  загадочных незнакомцев. Оказалось, что мозг во время сновидений
активен  так,  как  он  активен в бодрствовании во время  самых  серьезных
жизненных  событий, при решении сложных задач. Но в то же время напряжение
мышц,  их  тонус,  падает,  как  если  бы  спящий  находился  в  состоянии
максимального  эмоционального расслабления  и  покоя.  Это  наблюдается  в
"быстром сне" и у человека, и у животных. Из-за этого быстрый сон  получил
название "парадоксальный сон". Эксперименты профессора Жуве помогли решить
эту  загадку.  В  мозгу животного есть скопление нервных  клеток,  которые
отвечают  за падение мышечного тонуса, за полную обездвиженность во  время
"быстрого   сна".  Когда  этот  участок  мозга  разрушили,   исследователи
обнаружили фантастическую картину: животное, погрузившись в "быстрый сон",
не пробуждаясь и не открывая глаз, начинало двигаться по своей камере, как
бы   чтото   выискивая;  или  вдруг  ударялось  в  бегство,  спасаясь   от
несуществующего    противника;    или,   наоборот,    атаковало    кого-то
отсутствующего.  Тогда  стало понятно, что мышцы расслабляются  для  того,
чтобы  мы  не  приняли участие в собственных сновидениях, как  в  реальных
событиях.  Такое участие не только помешало бы нам спать, но  и  могло  бы
стать  опасным  для нас самих и наших близких. Одновременно  подтвердилось
то,  что не вызывало сомнений у многих владельцев домашних животных, - что
животные, как и люди, видят сны.
     "Быстрый  сон", а значит и сновидения, занимают около  1/5-1/4  всего
сна.  Это состояние регулярно 4-5 раз повторяется в течение ночи, и значит
каждый  из нас каждую ночь от рождения до смерти просматривает не менее  4
сновидений.  Чаще всего мы их не запоминаем, потому что не пробуждаемся  в
это время. Если здорового человека регулярно будить в "быстром сне", он  в
90
     случаев  рассказывает увиденный сон. Более того, это состояние  очень
важно для мозга и организма. Если человека или животное регулярно будить в
самом  начале "быстрого сна", не давая видеть сновидения, то  в  ту  ночь,
когда   им   дают   отоспаться  без  помех,  "быстрый   сон"   значительно
увеличивается, занимая порой половину всего сна.
     Если же систематически лишать человека или животное "быстрого сна"  и
сновидений, то происходят значительные изменения психики и поведения.
     Животных  обычно  лишают  "быстрого сна",  помещая  их  на  маленькую
деревянную  площадку  в бассейне с водой. Когда наступает  "быстрый  сон",
мышечный  тонус  падает, животное сваливается в воду и  просыпается.  Если
продолжать  эксперимент  достаточно долго, то  в  этих  условиях  животное
нередко  погибает,  хотя его систематически кормят и  поят.  Лишь  недавно
ученые осознали, что гибель происходит вследствие сочетания двух факторов:
стресса,  связанного  с  невозможностью  активного  поведения,  и  лишения
"быстрого  сна".  Каждый  из  этих факторов  в  отдельности  к  гибели  не
приводит, а вот их сочетание оказывается непереносимым. Для понимания роли
сновидений этот факт очень важен.
     Человека  на  маленькую площадку в бассейне не поместишь.  Поэтому  у
людей   "быстрый   сон"   устраняют,   пробуждая   человека   при   первых
физиологических  признаках этого состояния. Было много  споров  о  влиянии
такого  лишения  "быстрого  сна"  на  дальнейшее  поведение  человека.   В
некоторых   исследованиях   подавление  "быстрого   сна"   вызывало   даже
галлюцинации.  Но  это  оказалось достаточно редким  исключением.  Гораздо
более   постоянным  эффектом  лишения  сновидений  является  изменение   в
механизмах  психологической защиты. Было показано, что лишение  сновидений
усиливает  механизм  вытеснения: человек  "забывает"  именно  те  события,
которые ему наиболее неприятны и угрожают его самовосприятию. Однако такое
"забывание" не проходит безболезненно: человек становится более  тревожным
и напряженным, и он менее защищен от стресса.
     Потребность  в  сне  у  разных  людей различна.  Есть  люди,  которым
достаточно  5  часов  сна в сутки, чтобы чувствовать себя  хорошо,  Это  -
короткоспящие.  А есть люди, которым необходимо не менее 9-10  часов  сна.
Оказалось, что у долгоспящих вдвое больше "быстрого сна".
     Малоспящие  -  это  люди с сильной психологической  защитой  по  типу
отрицания  неприятностей или их переосмысления. Они энергичны, инициативны
и  напористы и не очень углубляются в тонкости переживаний и межличностных
отношений. А долгоспящие - это чаще высокочувствительные люди со сниженным
порогом  ранимости, более тревожные, склонные к колебаниям  настроения.  И
все  эти черты, особенно тревожность, усиливаются к вечеру, перед сном,  и
уменьшаются утром. Можно полагать, что во время сновидений эти люди как-то
справляются со своими эмоциональными проблемами и отпадает необходимость в
их вытеснении. Сновидения помогают разрешить вытесненные конфликты.
     Сновидения  выполняют и другую важную функцию. При лишении  "быстрого
сна"  человек хуже справляется с задачами, требующими творческого подхода.
В  связи  с  этим возникло даже предположение, что само решение творческих
задач  происходит  в сновидениях и что в этом их основной  смысл.  Ведь  и
впрямь  были  поразительные  примеры творческих  открытий  в  сновидениях.
Например,  Кекуле  увидел во сне бензольное кольцо в виде  змеи,  кусающей
свой хвост.
     Но  задумаемся  на  минуту: не слишком ли мал  коэффициент  полезного
действия сновидений, если их основная функция - решение сложных творческих
задач?   Сколько   серьезных  открытий,  совершенных  во   сне,   известно
человечеству? Полагаю, что пальцев рук или, в крайнем случае, и ног хватит
для  перечисления. А между тем миллиарды людей каждую ночь  на  протяжении
десятилетий  видят  по  4-5 снов. Было бы неэкономно  со  стороны  природы
создать  механизм со столь низким КПД, если даже каждое открытие бесценно.
Кроме того, в состоянии творческого экстаза потребность в сне уменьшается,
а с ним и потребность в "быстром сне". Создается совсем уже парадоксальная
ситуация:   сновидения  нужны  для  творчества,  а  в  момент   наивысшего
творческого подъема их становится меньше.
     А  в  довершение  всего недавно экспериментально доказано,  что  даже
когда  после сна со сновидениями приходит решение проблемы, сама  проблема
не  всегда  фигурирует  в  сновидении. То  есть  сновидение  опосредованно
оказывает  положительное влияние на творческую активность, решая  какие-то
другие   задачи  и  внутренние  конфликты.  Интересно,  что   и   значимые
эмоциональные  проблемы далеко не всегда сами представлены в  сновидениях.
Психологи и психоаналитики обнаружили, что сновидения могут способствовать
укреплению  психологической защиты и освобождению от  груза  неразрешенных
конфликтов,  даже  если  сами  эти  конфликты  никак  не  представлены   в
содержании  сновидения.  Как  и в ситуации с  решением  творческих  задач,
реальный конфликт и реальная психологическая проблема может быть подменена
в  сновидения совершенно другой. Но если эта воображаемая другая  проблема
решается успешно, то сновидение выполняет свою приспособительную функцию и
способствует  эмоциональной стабилизации. Кроме того, если  признать,  что
участие в психологической защите является основной функцией сновидений, то
как  объяснить функцию сновидений у животных? У них ведь нет ни внутренних
конфликтов, ни механизмов психологической защиты.
     Мне   посчастливилось  предложить  универсальную   гипотезу   функции
сновидений   в  рамках  концепции  поисковой  активности.  Согласно   этой
концепции,  поисковая  активность, направленная на  изменение  ситуации  в
условиях  неопределенности, играет решающую роль в адаптации и  сохранении
здоровья.   Отказ   от  поиска,  капитуляция,  напротив,   повышает   риск
заболевания. Это закономерность биологическая. Без поискового поведения не
было  бы  прогресса  ни отдельного индивида, ни всей  популяции  в  целом.
Поэтому  поиск, который требует серьезных энергетических затрат и  усилий,
должен   вознаграждаться  и  гарантироваться,  по  крайней  мере,  хорошим
здоровьем и высокой стрессоустойчивостью. Однако в сложных обстоятельствах
человек  или животное все же нередко капитулируют, отказываются от поиска,
от попыток изменить эти обстоятельства, и в таких случаях риск заболеваний
резко  возрастает.  Поэтому для таких случаев необходим запасной  механизм
восстановления поисковой активности.
     Защита  по типу вытеснения - это, по существу, отказ от поиска.  Ведь
внутренний  конфликт при этом не решается и нет больше никаких попыток  ни
примирить  враждующие мотивы, ни удовлетворить один из  них  в  поведении.
Вытеснение  -  это  вариант капитуляции перед лицом  трудной,  конфликтной
ситуации. И как всякая капитуляция, вытеснение отрицательно сказывается на
здоровье:  тревога  повышается,  нарушаются  функции  внутренних  органоз.
Поэтому   усранение  вытеснения  -  одна  из  частных,  конкретных   задач
сновидения.
     Восстановление  поисковой  активности - это  самостоятельная  задача,
независимо  от  того,  чем именно вызван отказ  от  поиска.  И  поэтому  в
сновидении  реальная  проблема вполне может быть  заменена  искусственной.
Важно только, чтобы в процессе решения этой искусственной проблемы человек
проявил  достаточно высокую поисковую активность, ибо эта  активность  как
процесс, независимо от содержания, обладает основной ценностью. Сновидения
создают  прекрасные  условия  для этой задачи:  человек  отключен  от  той
реальности,  которая привела к капитуляции, и может заняться любой  другой
проблемой. Важно лишь, чтобы он получил опыт активного и успешного решения
этой проблемы.
     В  действительности  тот же принцип используется  и  в  психотерапии,
когда вместо того, чтобы бесполезно бороться с ситуацией, которая выглядит
нерешаемой, человека ориентируют на самореализацию в других сферах  жизни.
И  неожиданно  для него самого конфликт утрачивает свою остроту  или  даже
находит  нестандартное решение. Важно только, чтобы человек  не  утрачивал
способности  к  поиску  - важно и для здоровья, и  для  решения  различных
проблем.   Вот   это  восстановление  поисковой  активности   и   является
центральной задачей сновидений.




     Эта глава будет посвящена изложению концепции поисковой активности, о
которой  я  вкратце  упомянул в главе о сновидениях.  Концепция  поисковой
активности была создана... от безвыходности. В учении о стрессе, в науке о
происхождении  психосоматических  заболеваний  накопилось  слишком   много
противоречий.  К психосоматическим относятся заболевания, в  происхождении
которых  решающая  роль принадлежит психическому, эмоциональному  фактору.
Это  язвенная  болезнь двенадцатиперстной кишки, гипертоническая  болезнь,
ишемическая  болезнь сердца, многие аллергические и некоторые  эндокринные
заболевания. В последнее время к этому списку все чаще добавляют  опухоли,
особенно  злокачественные.  Таким образом,  психосоматические  заболевания
являются  наиболее  разрушительными и стоят на первом месте  среди  причин
смерти и инвалидности.
     Давно  уже  стало  банальным утверждение,  что  отрицательные  эмоции
вредны  для  здоровья, а положительные полезны. Все мы знаем из популярной
литературы, что отрицательные эмоции вызывают стресс. А поскольку  все  мы
также  знаем  на собственном опыте, что избежать отрицательных  эмоций  не
удается, то существование в условиях постоянного стресса следует принимать
как  данность. Если же стресс и впрямь неминуемо ведет к психосоматическим
заболеваниям, то все мы потенциальные пациенты и следует с этим смириться.
     Смиряться,  однако,  не  хочется.  Хочется  поискать  выход  из  этой
логической  мышеловки. И когда начинаешь задумываться  над  утверждениями,
которые  так  легко  принимаются за аксиомы, появляются  первые  сомнения.
Действительно,  самый массовый и длительный из всех известных  стрессов  -
война  - отнюдь не увеличивает число психосоматических заболеваний.  Более
того,  во  время  второй мировой войны и в действующих армиях,  и  в  тылу
сократилось число психосоматических заболеваний. Это звучит парадоксально:
переизбыток  отрицательных эмоций, страх за себя и  близких,  тяжелый,  не
ограниченный во времени труд, хроническое недоедание - а психосоматические
заболевания идут на убыль.
     Еще более поразительным примером является здоровье узников фашистских
концлагерей. Когда союзники освободили тех, кому посчастливилось дожить до
освобождения,  врачи  буквально  руками развели:  несмотря  на  физическое
истощение  и  гигантское нервное напряжение, у этих  людей  не  только  не
выявлялись  какие-либо новые болезни, приобретенные  в  концлагере,  но  и
нередко  отсутствовали  признаки  тех  заболеваний,  с  которыми   они   в
концлагерь  попадали. Не следует делать из этого вывод, что  концлагерь  -
лучшее  место  для  лечения  психосоматических заболеваний.  Очень  многие
погибли  в  лагерях как раз от обострения этих заболеваний и не дожили  до
освобождения.  Но если один и тот же фактор - лагерный стресс  -  в  одних
случаях  приводит к ухудшению здоровья и гибели, а в других  случаях  даже
способствует  улучшению соматического состояния, значит  сам  по  себе  он
ничего  не  может  объяснить  и  необходимо искать  другие,  сопутствующие
обстоятельства, которые и являются решающими для здоровья.
     В  этой  связи заслуживает внимания другой интересный факт: у  многих
бывших   узников  концлагерей,  которые  при  освобождении  были  здоровы,
заболевания  начались  через некоторое время после освобождения,  на  фоне
гораздо более благополучных условий и лучшего настроения. В медицине такой
феномен  известен давно и получил название "болезней достижения".  До  тех
пор,  пока  человек  борется за какую-то особо важную  цель  -  не  важно,
карьера  это, идея или внимание любимой женщины, он здоров, хотя трудности
при достижении цепи нередко портят ему настроение. Но вот цель достигнута,
победа  одержана. Если это была конечная цель, из тех, о которых  говорят:
"Добиться  и  умереть" - эта метафора, к сожалению, нередко воплощается  в
реальность,  -  появляется депрессия, иногда вплоть до  самоубийства,  или
психосоматические заболевания. Мы назвали этот синдром "синдромом  Мартина
Идена"  -  помните этого героя Джека Лондона, который успешно  боролся  со
всеми  трудностями жизни и неудачами, но не сумел справиться с успехом?  А
мои  друзья, работавшие в московской Академической поликлинике для научных
работников,  придумали собственный термин: "Постдиссертационный  синдром".
Человек делает диссертацию, преодолевая одно препятствие за другим, и  при
этом  вполне  здоров,  а  потом  достигает  вожделенной  цели  -  защищает
диссертацию  -  и  вскоре попадает в больницу. Впрочем, этого  никогда  не
случалось,  если диссертация рассматривалась не как финал  всех  усилий  и
право на заслуженный отдых, а как трамплин для более творческой работы.
     Какая  же  общая закономерность лежит за всеми этими фактами?  Почему
отрицательные  эмоции могут порой способствовать здоровью, а положительные
- ухудшать его? Почему стресс может быть не только вреден, но и полезен?
     Концепция поисковой активности отвечает на эти вопросы. Я создал  эту
концепцию  в  творческом  содружестве с  прекрасным  физиологом,  доктором
биологических   наук   В.  В.  Аршавским,  и  мы  обобщили   исследования,
проведенные  на  людях  и  животных. И в экспериментах  на  животных  было
показано,   что   положительные  эмоции  могут  снижать   сопротивляемость
организма,  а  явные отрицательные эмоции - такие, как страх  или  ярость,
могут  эту сопротивляемость повышать. Ибо водораздел проходит не по  знаку
эмоций,  а  по характеру поведения. До тех пор, пока человек или животное,
даже  испытывающее  страх  или гнев, сохраняет  поисковое  поведение,  его
здоровью ничего не угрожает.
     Что  же  такое поисковое поведение? Это активное поведение в условиях
неопределенности,  когда  человек не имеет  возможности  со  стопроцентной
уверенностью  прогнозировать результаты своей  активности  (будут  ли  они
успешными  или  нет).  Однако  он  способен  адекватно  оценивать   каждый
промежуточный   результат  на  пути  к  конечной  цели  и   соответственно
корригировать  свое  поведение.  Этим поисковое  поведение  отличается  от
панического,  которое тоже осуществляется в условиях неопределенности,  но
человек  не  может  извлечь  уроков из своих ошибок  или  случайных  удач.
Неуверенность в окончательном результате как раз и придает поведению черты
поискового,  тогда  как  полная уверенность в конечном  результате  делает
поведение  автоматическим и стереотипным. Интересно, что  паника  тоже  на
определенном  этапе приобретает черты стереотипности, а  завершается,  как
правило,   капитуляцией   или  депрессией   -   т.е.   поведением,   прямо
противоположным    поисковому.    Депрессия,    подавленность,     апатия,
безынициативность  или неупорядоченная тревога, вызванная  вытеснением  из
сознания  неприемлемого мотива (см. предыдущую главу) - все это проявления
отказа от поиска. Отказ от поиска снижает сопротивляемость организма, даже
если  сам  этот отказ не сопровождается отрицательными эмоциями  (как  при
болезнях достижения).
     В  этом  фундаментальном законе, связывающем поисковое  поведение  со
здоровьем,  заложен глубокий философский смысл. Поисковая активность  сама
по  себе  требует  серьезных усилий и больших энергетических  затрат.  Она
толкает  человека или животное на поиск неизведанного, нового, необычного,
даже  потенциально опасного. Легче - не искать, легче жить по стереотипам,
заранее безошибочно предугадывая последствия каждого шага. Но если  каждый
член  сообщества откажется от поиска, то не только он остановится в  своем
внутреннем  развитии  -  остановится  прогресс  всей  популяции  в  целом,
остановится,  если говорить о человеческом обществе, развитие цивилизации.
Даже  развитие  мозга  каждого  индивида  в  большой  степени  зависит  от
поискового  поведения,  и  в  то же время высокоразвитый  мозг  в  большей
степени  способен  к  организации такого поведения.  Когда  мы  говорим  -
поведение  -мы имеем в виду поведение в самом широком смысле  слова:  сюда
относится и "психическое поведение" - мысли, фантазии, творчество -  важно
только, чтобы процесс мышления не носил стереотипный, рутинный характер.
     Повидимому, именно для того, чтобы как-то скомпенсировать и оправдать
все сложности и неудобства, причиняемые субъекту его поисковым поведением,
оно  и  оказалось так тесно связанным со здоровьем. Здоровье - та  золотая
монета, которой природа расплачивается за готовность к риску (в том  числе
-  интеллектуальному).  Недаром  специальное  исследование  показало,  что
большинство выдающихся людей, удостоенных за свои достижения упоминания  в
энциклопедиях,  жили  дольше, чем в среднем  их  современники.  Понятно  и
сохранение  здоровья у выживших узников концлагерей  -  это  результат  их
безостановочной  повседневной борьбы за сохранение  жизни  и  достоинства.
Такая  борьба  в  условиях лагеря требовала высокой поисковой  активности.
Находят свое объяснение и болезни достижения - если человек по доброй воле
прекращает  поисковое  поведение, особенно  если  оно  раньше  было  очень
выражено, такой "перепад" серьезно бьет по здоровью.
     Для  здоровья безразлично, в каком направлении развивается  поисковое
поведение. Поиск, осуществляемый авантюристом и негодяем - поиск  способов
обеспечить  себя за счет других, - так же защищает здоровье, как  и  поиск
ответа  на  вопросы, мучающие все человечество. Природа аморальна.  Однако
разрушающий  поиск  эгоистов  и психопатов вызывает  сопротивление  других
людей и приносит меньше удовлетворения, чем созидательный поиск творцов.
     Важно  понять,  что  сам процесс поиска имеет  большее  значение  для
здоровья,  чем его прагматический результат. Можно не прийти  к  успешному
решению   проблемы,  но  пока  продолжается  процесс  поиска,  сохраняется
здоровье и сохраняется надежда. Отказ от поиска убивает то и другое.
     Если  поисковая активность так важна для индивида и более того -  для
развития  популяции, то почему же поведение отказа не исчезло  в  процессе
эволюции как вредное и лишнее? Скорее всего, потому что каждый индивид  на
раннем  этапе  своего  развития, в младенчестве получает  неизбежный  опыт
пассивного,  зависимого  поведения;  его  собственные  физиологические   и
психологические    возможности   для   поискового   поведения    еще    не
сформировались, они формируются только постепенно и при активной поддержке
родителей.  Если  же  эта стимулирующая поддержка, позволяющая  преодолеть
исходный страх перед поиском, выражена недостаточно, то пассивная  позиция
закрепляется  и  в  будущем  при каждой очередной  сложности  способствует
поведению отказа, капитуляции. Таким образом, от нашего воспитания зависит
не только поведение детей, но и их здоровье.
     Именно   с   отсутствием  эмоционального  контакта  и   эмоциональной
поддержки  связаны все последствия раннего отрыва от матери. На  детенышах
обезьян было показано, что сначала этот отрыв вызывает реакцию протеста  и
страха,  быстро сменяющегося паникой. А затем наступает апатия,  снижаются
все  первичные  влечения (например, аппетит), резко уменьшается  поисковая
активность  и,  что самое катастрофическое, - это часто носит  необратимый
характер.  Даже  возвращение  матери не восстанавливает  ни  эмоциональных
контактов  с  ней,  ни  активного поведения.  Есть  критический  период  в
развитии  высокоразвитого  животного, когда  может  свершиться  переход  к
активному  поиску,  и  если в этот период наносится  травма,  связанная  с
отсутствием  родительской  поддержки, это оставляет  след  на  всю  жизнь.
Вспомним, какую важную роль придавал Фрейд ранним психологическим  травмам
в  развитии  неврозов.  Концепция поисковой  активности  помогает  связать
теоретические   положения   психоанализа  с  современными   биологическими
концепциями.
     Постоянные   наказания,  особенно  подавление  инициативы,   так   же
блокируют   поисковое  поведение,  как  и  безоговорочное  и   безудержное
поощрение,  стремление защитить ребенка (да и взрослого) от любых  усилий.
Судьба  СССР  -  грандиозный эксперимент, показывающий,  к  чему  приводит
подавление поискового поведения. Отказ от поиска характеризовал и верхи, и
низы  великой державы. Сложилась ситуация, когда низы не хотели и не умели
жить  ни  по-старому,  ни  по-новому, а верхи не умели  управлять  ни  по-
старому, ни по-новому. Ибо слишком долго для прорыва наверх требовалась не
инициатива, а соблюдение стереотипных правил игры.
     Подавленная поисковая активность всегда и страшно мстит за себя как в
судьбе одного человека, так и в судьбе общества.
     Каковы   же   психологические  механизмы,  поддерживающие   поисковое
поведение?  И  напротив,  благодаря  каким  особенностям  личности   может
сформироваться стойкий отказ от поиска, даже если в раннем детстве не было
прямых  для  этого  предпосылок  и ребенок получал  необходимую  поддержку
матери?   Это   очень  интересный  и  серьезный  вопрос,   имеющий   самое
непосредственное   отношение   к  педагогике,   а   также   к   механизмам
психологической защиты, о которых мы писали в первой главе. Но он  требует
подробного обсуждения, и мы обсудим его в следующей главе.




     В  предыдущей  главе мы обсудили вопрос о поисковом поведении  как  о
гарантии  физического здоровья. Темой этой главы являются  психологические
предпосылки поискового поведения.
     Однако   целесообразнее   начать   с   рассмотрения   психологических
предпосылок противоположного состояния - отказа от поиска, потому что  это
состояние  гораздо  легче воспроизвести в эксперименте.  Определенный  тип
отказа  от поиска получил название обученной беспомощности. Это  важный  и
интересный  феномен. Первые исследования были проведены  на  животных.  Их
помещали  в  клетку,  через  пол  которой  пропускали  электрический  ток,
систематически,  но  с  неравными  промежутками  времени.  Таким  образом,
животное  никогда не могло чувствовать себя в безопасности. Вначале  после
каждого удара током оно металось по камере в поисках спасения. Потом,  как
бы  убедившись,  что  спасения  нет  и  все  усилия  бесполезны,  животное
замирало,  забивалось  в  угол камеры и с покорной безнадежностью  ожидало
следующего  наказания.  Это  был типичный  отказ  от  поиска,  и  животное
расплачивалось за это своим здоровьем: у него выпадала шерсть  (а  остатки
ее  становились дыбом), появлялись желудочно-кишечные расстройства и  язвы
желудка,  снижался аппетит, повышалось артериальное давление. Но обученной
беспомощностью  этот  феномен  был назван потому,  что  в  этом  состоянии
животное  не могло воспользоваться возможностями для спасения,  даже  если
они  неожиданно  появлялись:  если в клетку помещался  рычаг,  нажатие  на
который выключало ток, животное не догадывалось это сделать. В то же время
наивное  животное, еще не прошедшее длительной обработки, быстро пробовало
нажать   на   рычаг   и   тем  самым  начинало  контролировать   ситуацию.
Следовательно, при выработке обученной беспомощности животное  учили,  что
от его поведения ничего не зависит.
     В исследованиях на людях применяли другую методику. Током их не били,
это  запрещено  законом.  С ними обходились более жестоко.  Им  предлагали
решать  различные интеллектуальные задачи, якобы для проверки  их  уровня.
Все  задачи  не имели решения, но люди об этом не знали. Они  пытались  их
решать, но всякий раз безуспешно. Их дружески и удивленно корили: " Что же
вы  не  справляетесь  с  такими  простыми заданиями?  Мы  ожидали  от  вас
большего.  У  других это получалось лучше" - и так далее, в том  же  духе.
После  нескольких  таких  комментариев, подрывающих  уверенность  в  себе,
большинство людей впадало в состояние тревоги, отчаяния, словом,  тяжелого
стресса,  ибо  наносился  удар по их самооценке. И  тут-то  им  предлагали
простую,  решаемую  задачу,  а  они с ней  тоже  не  справлялись.  Процесс
обучения (беспомощности) прошел успешно...
     Сначала   исследователи  предполагали,  что  дело  именно   в   опыте
длительных  неудач, в представлении, что от поведения человека  ничего  не
зависит.  Тогда возникла идея, что можно повысить устойчивость человека  к
выученной беспомощности, как бы иммунизировать его против этого состояния.
Для  этого  достаточно предварительно вооружить его опытом, что  он  легко
справляется  с  задачами  и полностью контролирует  ситуацию.  По  замыслу
исследователей,   получив  такой  опыт,  человек  уже  не   поддастся   на
провокацию,  у него не возникнет чувство беспомощности при столкновении  с
нерешаемыми  задачами  и  он сохранит способность  к  решению  тех  задач,
которые  поддаются  решению.  Был  поставлен  эксперимент.  Одной   группе
испытуемых   давали  очень  легкие  задачи,  решаемые   по   стереотипному
алгоритму.  В  100%  случаев  испытуемые  справлялись  с  этими  задачами,
приобретая  опыт  успешности. Другой группе испытуемых  давали  достаточно
сложные,  но  решаемые  задачи.  Эти  испытуемые  справлялись  с  задачами
примерно  в  половине  случаев. После этого  обеим  группам  давали  серию
нерешаемых  задач,  а  затем проверяли, удалось  ли  выработать  обученную
беспомощность.  Для  этого им вновь предлагали средней  сложности  задачу,
имевшую решение.
     Вопреки исходной гипотезе, более устойчивыми оказались те испытуемые,
которые  с  трудом  и лишь в половине случаев справлялись  с  тренирующими
задачами.  Это значит, что не опыт успеха сам по себе, а опыт  преодоления
трудностей, опыт активного поискового поведения "иммунизирует" человека  к
неудачам,   повышает   его  сопротивляемость.  Легко  достигнутый   успех,
напротив,  детренирует поисковую активность и в сущности  не  способствует
повышению уверенности в своих силах.
     Этот  эксперимент  имеет аналог в реальной жизни. Лет  тридцать  пять
назад,  когда  золотая  медаль при окончании  школы  обеспечивала  в  СССР
поступление  в институт без экзаменов, внезапно возникла проблема  золотых
медалистов.  Способные ребята, попадая в институты, нередко не справлялись
с  нагрузкой  и отчислялись за неуспеваемость. А происходило следующее.  В
школах  для  тех,  кто, по мнению педагогов, мог претендовать  на  медаль,
нередко создавался статус максимального благоприятствования. Их промахи не
замечались,  неудачные ответы считались случайными и  не  учитывались,  им
нередко давали возможность исправить оценку повторной пересдачей; там, где
они  отвечали на четверку, их вытягивали на пятерку и т.п. В результате  у
них подспудно формировалось справедливое ощущение, что не они работают  на
ситуацию, а ситуация работает на них. Необходимость в поисковом поведении,
в приложении усилий уменьшалась или отпадала. Комфортные условия приводили
к детренированности. И когда после этого они попадали на льготных условиях
в  институты,  где  уже никаких льгот не было, они  были  не  в  состоянии
мобилизоваться для преодоления трудностей.
     Итак,   опыт   поискового   поведения  в   прошлом   важный   фактор,
обеспечивающий   сохранность   поискового   поведения   даже    в    самых
неблагоприятных   условиях.  Но  кроме  этого,  большое   значение   имеют
психологические установки. Человек, полагающий, что его удачи  случайны  и
обусловлены определенным стечением обстоятельств (удачей, чьей-то  помощью
и т.п.), а неудачи закономерны и стабильны, капитулирует перед трудностями
быстрее,  чем  человек с противоположными установками. Тот, кто  полагает,
что потерпел неудачу только в этом конкретном виде деятельности, тогда как
с  другими  задачами может справиться успешно, менее склонен  к  выученной
беспомощности,  чем  тот, кто в своих представлениях  распространяет  опыт
конкретной неудачи на любые виды деятельности. Тот, кто считает,  что  его
неудачи  обусловлены  его личными дефектами, не поддающимися  исправлению,
более  подвержен обучению беспомощности, чем тот, кто связывает неудачи  с
внешними обстоятельствами.
     Если  все это обобщить, то можно сделать вывод, что человек с высокой
самооценкой, при всех обстоятельствах сохраняющий уважение к  себе,  более
устойчив к неудачам, чем человек с чувством внутренней ущербности. Высокая
самооценка  и  уважение  к  себе  это  неисчерпаемый  резервуар  поисковой
активности.  Особенно  наглядно это проявляется в творчестве.  В  процессе
любого   творчества,  художественного  или  научного,  отдельные   неудачи
неизбежны. Человек с высокой самооценкой извлекает из этих неудач уроки  и
ищет  другие пути. Он ориентирован на задачу, а не на подтверждение  своих
возможностей.   Для   человека   с  низкой   самооценкой   любая   неудача
оборачивается личностным крахом, он прежде всего оценивает самого себя  и,
выставив себе отрицательную оценку, приходит в отчаянье.
     В  предыдущей  главе,  обсуждая соотношение  поисковой  активности  и
здоровья, мы писали об узниках концлагерей, которые сумели уцелеть и  даже
сохранить  физическое здоровье в этих нечеловеческих  условиях.  Некоторые
выдающиеся  психологи,  такие,  как В.  Франкл  и  К.  Беттельхейм,  также
пережившие  концлагерь,  поделились  своими  наблюдениями  на  этот  счет.
Устойчивее  всех  оказались  те,  кто  совершал  необязательные  поступки:
регулярно  умывался, делал гимнастику, следил за своей  одеждой,  старался
помочь другим. Соблюдение этих простых, на первый взгляд, правил поведения
требовало в условиях концлагеря высокой самодисциплины и серьезных усилий,
ибо  гораздо  легче и естественнее было махнуть на все рукой  и  плыть  по
течению. Течение, однако, влекло прямиком в воды Стикса, к преждевременной
гибели,   а   в   этих   необязательных,  нерегламентированных   поступках
проявлялось поисковое поведение.
     Но  для  настоящей  статьи  всего интереснее,  что  самым  устойчивым
социальным слоем в этих условиях оказались бывшие аристократы. Это кажется
парадоксальным:  ведь  аристократы менее всего были подготовлены  к  такой
жизни  своим  прошлым опытом. Однако гораздо существеннее  оказалось,  что
аристократы  с  раннего  детства воспитывались в  традициях  самоуважения,
уважения  себя  как личности и представителя рода, независимо  от  внешних
условий. И это уважение к себе, сохранение собственного достоинства давало
силы  для необязательного, на первый взгляд, поведения. Но отказ от  этого
поведения означал бы неуважение к себе.
     В  то  самое  время, когда узники отчаянно боролись  за  выживание  и
сохранение   себя  как  личностей  в  концлагерях  Европы,  другая   драма
разыгрывалась  в  Палестине.  Спасшиеся  от  Катастрофы  немецкие   евреи,
принадлежавшие   к  интеллектуальной  элите  общества  (врачи,   инженеры,
адвокаты, журналисты, профессора университетов) обнаружили, что их  знания
и опыт не могут быть востребованы. В стране был всего один университет, не
было  ни адвокатских контор, ни крупных предприятий, ни достаточного числа
больниц. Люди с высшим образованием занялись строительством домов и дорог,
уборкой  улиц.  К  сожалению, это был отнюдь не последний случай  массовой
переквалификации в строители и чернорабочие. Но немецкие евреи оставили  в
истории страны миф, основанный на реальных фактах, и миф этот очень  важен
для  понимания  психологии устойчивости к стрессу.  Передавая  друг  другу
кирпичи на строительстве, они не называли друг друга по имени или фамилии,
а  обращались  друг к другу так, как в прошлой жизни на улицах  Берлина  и
Мюнхена: Господин доктор... господин адвокат... господин профессор...
     Что  это было? Отождествление себя с утраченной профессией? Нежелание
смотреть   фактам   в   лицо?  Демонстративное  игнорирование   неприятной
реальности?
     Думаю,  что нет. Это не было отождествление себя с профессией, потому
что такое отождествление в новых условиях могло вести только к депрессии и
ностальгии,  а  немецкая  алия оказалась на  редкость  стойкой.  Это  было
отождествление  себя  с прошлыми достижениями, со способностью  добиваться
поставленной  цели  вопреки всему, с собственной  одаренностью  и  умением
работать.  А этого у человека не может отнять никто, только он  сам  может
вдруг в этом усомниться. Можно не дать человеку работать по профессии,  но
нельзя  лишить  человека уважения к себе за то, что он в свое  время  стал
хорошим  специалистом. Прошлый успех может стать поводом  для  бесконечной
ностальгии, парализующей любую активность; но он же может стать источником
уважения к себе и веры в себя, стимулирующей поисковую активность в новой,
сложной  ситуации. Немецкие евреи дали образец именно такого поведения,  и
поэтому  при  первой  же  возможности они открыли  юридические  конторы  и
инженерные бюро, заняли кафедры в университетах и места в новых больницах.
Пример, достойный изучения и подражания.
     Только высокое уважение к себе позволяет отнестись к сложной ситуации
как  к  игровой: этот ход не удался, попробуем другой; этот  шаг  оказался
ошибочным, зайдем с другой стороны. Уинстон Черчилль писал: "Если дверь не
открывается,  разбегись  и  толкни.  Если  она  все  равно  не  открылась,
разбегись  подальше  и толкни сильней." Если все еще  не  удалось,  значит
разбег  должен быть больше, а толчок более сильным. Но ведь каждый удар  о
закрытую  дверь сопровождается ушибом, порой весьма болезненным. Чтобы  не
отказаться  от  попыток,  надо  относиться  к  болезненным  ударам  как  к
естественному  условию  игровой ситуации. В азарте игры  боль  переносится
легче. Но это возможно только тогда, когда удар не приходится по самолюбию
и   человек  сохраняет  способность  пошутить  над  собственной  неудачей.
Английский премьер доказал собственной судьбой справедливость своих  слов.
Когда  после  победного завершения войны англичане  отправили  в  отставку
того,  кто  вдохнул  в  них  энергию сопротивления  Гитлеру,  Черчилль  не
смирился  с  поражением  и  вскоре  вновь  стал  премьером.  Ему   помогла
неистощимая  поисковая  активность, опиравшаяся  на  несокрушимую  веру  в
самого  себя. И она же помогла ему сохранить работоспособность и  здоровье
до  90  с лишним лет, несмотря на нарушение всех медицинских рекомендаций,
избыточный вес, малоподвижность, гаванские сигары и коньяк.
     И  последнее,  что  необходимо помнить. Наше уважение  к  себе,  наше
самовосприятие  формирует наших детей. И чтобы они выросли  с  психологией
духовной  аристократии, а не с психологией чиновника  (Я  начальник  -  ты
дурак,  ты начальник - я дурак), им необходимо видеть перед собой  образец
такой психологии и такого поведения.




     "Предположим,  тебе  удалось пробить головой  стену.  Что  ты  будешь
делать в соседней камере?" Станислав Ежи Лец
     Я давно люблю и охотио цитирую этот едкий, мудрый, скептичный и такой
еврейский  афоризм  пана  Станислава.  Мне  всегда  казалось,  что   ясное
понимание   неизбежного  наличия  "соседней  камеры"   свидетельствует   о
трезвости взгляда на мир, об умении "смотреть правде в глаза" и  ничем  не
обольщаться.  И лишь недавно я ясно и с удивлением осознал,  что  все  эти
высоко ценимые мною качества никогда не мешали мне упорно биться головой в
стенку,  испытывая прочность того и другого. Более того, я  всегда  высоко
ценил  в  других эту готовность к бессмысленному, казалось бы,  пробиванию
стен,  и  меня  удручало, когда мои друзья делали слишком уж  прагматичные
выводы  из  цитированного  афоризма  и предпочитали  довольствоваться  той
камерой, в которой уже сидели, оберегая собственную голову и чужую  стену.
Как  совместить  мое безоговорочное согласие с позицией  Ежи  Леца  н  мою
полную  неспособность  принять эту позицию  как  руководство  к  действию?
Мешает  ли  мне  принять ее мой еврейский иррациональный  темперамент,  не
желающий   считаться  с  реальностью,  или  есть  на  то   другие,   менее
субъективные    в    более    основательные    причины?    За    очевидной
непоследовательностью  моего  поведения  стоят  некоторые  фундаментальные
психологические  законы,  которые  делают  достойной  обсуждения   частную
подробность  моей  биографии.  Прежде всего  опишем  один  психологический
эксперимент.
     Группе  здоровых испытуемых и группе больных депрессией  предлагалось
выполнить   серию   не   очень  сложных  технических  задач.   Особенность
эксперимента   состояла  в  том,  что  результативность  испытуемого   при
выполнении этих задач зависела не только от его усилий и умения, но  и  от
скрытого вмешательства экспериментатора, который мог способствовать успеху
или,   напротив,   неудаче.   Таким   образом,   ситуация   не   полностью
контролировалась   испытуемым,  и  он  был  предупрежден,   что   возможно
вмешательство внешних факторов, влияющих на решение, но не знал, как часто
эти  факторы будут вмешиваться. Именно это и предлагалось ему  оценить  по
завершении  эксперимента.  Иными словами, ему предлагалось  определить,  в
какой  степени  он сам контролировал ситуацию, а в какой степени  ситуация
была  под  контролем внешних сил. Предполагалось, что здоровые  испытуемые
оценят ситуацию более адекватно, чем депрессивные больные; ожидалось,  что
больные  в силу их пассивности и низкой самооценки, будут чаще приписывать
себе  ответственность за неудачи, тогда как успех будут  воспринимать  как
следствие   внешних  воздействий.  Результат  эксперимента  опроверг   это
предположение   и  вызвал  изумление  экспериментаторов.  Оказалось,   что
депрессивные больные значительно точнее оценивают степень своего  контроля
над  ситуацией,  причем  не только при неудачах, но  и  в  случае  успеха.
Здоровые   же  испытуемые  продемонстрировали  явно  выраженную  тенденцию
переоценивать  собственный  вклад  в  успех  и  считали,   что   это   они
контролируют   ситуацию   и   добиваются  удач,   хотя   на   самом   деле
экспериментатор  им  подыгрывал. Таким образом,  здоровые  люди  оказались
склонны к необоснованному оптимизму и завышению своих возможностей,  тогда
как  депрессивные больные проявили неожиданную точность в своих оценках  и
самооценках.
     Этот эксперимент поставил психологов перед очень серьезной проблемой.
Рассматривая способность к объективному восприятию реальности  как  высшую
самостоятельную ценность, известный американский психолог  проф.  Селигман
пришел  к выводу, что депрессия имеет положительную сторону: она позволяет
объективнее   воспринимать  реальность,  освобождает  от   необоснованного
оптимизма,  искажающего восприятие. Селигман даже предположил,  что  из-за
этого  ценного качества умеренная депрессия имеет важное приспособительное
значение и именно поэтому не исчезла в процессе эволюции. Подразумевается,
что  всем  нам не худо быть немного депрессивными и благодаря этому  более
реалистичными.  Однако врачу-психиатру очень трудно  согласиться  с  такой
позицией.  Прежде всего, депрессия, даже умеренно выраженная, сопряжена  с
душевным  страданием  и уже по одному этому не может быть  "рекомендована"
человеку.  Во-вторых,  известно,  что депрессия  снижает  сопротивляемость
организма   ко   всем  вредным  воздействиям,  способствует  возникновению
соматических  заболеваний,  вплоть до самых  тяжелых,  снижает  адаптивные
способности  организма и в силу всех этих причин не может  играть  никакой
положительной,  приспособительной роли в эволюции.  В-третьих,  если  даже
депрессия  способствует более объективному взгляду на себя и на мир,  этот
взгляд   не  имеет  практического  значения,  ибо  депрессия  одновременно
блокирует  активное  поведение, так что никакой, самый  трезвый  подход  к
действительности не может реализоваться в поведении и привести к изменению
ситуации  в  желательном направлении. А зачем в таком случае "видеть  все,
как  есть", право же, это только способствует дополнительным мучениям, что
и  характерно для депрессии. Но в таком случае остается предположить нечто
противоположное:   неспособность   к   строго   объективному    восприятию
реальности,  оптимистический взгляд на вещи и на самого  себя,  эавышенное
представление  о  собственных возможностях и о способности  контролировать
ситуацию  -  все  эти особенности присущи здоровому человеку  потому,  что
позволяют ему активней бороться с трудностями и бросать миру вызов вопреки
отсутствию твердых, гарантированных шансов на выигрыш. В самом деле  -  ни
одна  задача, требующая нестандартного, творческого подхода, и впрямь ведь
не  имеет  очевидных решений и "объективно" выглядит нерешаемой, поскольку
ни  разу  не  была  решена  в прошлом. И почти любой  риск,  без  которого
невозможно  ни  одно серьезное начинание, представляется  неоправданным  с
точки зрения холодной логики и подсчета всех "за" и "против" - до тех пор,
пока  его не оправдает вовсе не гарантированный вначале успех. Это значит,
что  реальность  нельзя  оценивать  как  статичную,  то  есть  по  тем  ее
признакам,  которые она проявляет на данный момент, - в ее  оценку  должен
имплицитно  входить  также и учет предполагаемой  активности  человека  по
изменению реальности, и этот параметр остается субъективным и сомнительным
до тех пор, пока не реализуется. Его нельзя учесть вполне объективно - но,
с  другой  стороны, его нельзя и не учитывать. А для того, чтобы ничто  не
помешало   этому   потенциалу  реализоваться,  человек  должен   сохранять
оптимистический взгляд на свои возможности. Мы уже писали в этой  книге  о
"поисковой активности" - активности в условиях неопределенности.
     Вера  в  собственные  возможности,  оптимизм,  пусть  даже  несколько
избыточный  с  позиции  трезвого наблюдателя,  необходимы  для  проявления
поискового  поведения. Между тем, даже в тех случаях, когда эта активность
не  приводит  к успешному решению реальных задач, один бесспорный  выигрыш
она  гарантирует - выигрыш в здоровье, ибо сам процесс поиска как  таковой
повышает сопротивляемость организма к любым вредным факторам ("не  догоню,
так  хоть  согреюсь").  Так  что же, в конечном  счете,  предпочтительней:
объективно   оценить  задачу  как  нерешаемую,  а  свои  возможности   как
недостаточные,  отказаться от поиска решения и в  результате  утратить  не
только  шанс на решение задачи, но и ухудшить собственное здоровье  -  или
подойти  к  проблене с неоправданным оптимизмом, включиться в активное  ее
решение  и  по  крайней  мере  выиграть такую непреходящую  ценность,  как
здоровье, а там, глядишь, и создать своей активностью неучтенные, да и  не
существовавшие ранее шансы на выигрыш? Ответ представляется однозначным, и
именно поэтому здоровые люди, в отличие от больных депрессией, видят мир в
более  розовых  тонах,  чем  он объективно того заслуживает.  Есть  правда
объективного,  компьютерного учета всех статичных  факторов  реальности  и
есть  более  высокая  истина динамичного поиска,  который  эту  реальность
преобразует.  Для  предельного  обострения  проблемы  приведем   следующий
пример.   Каждый  человек  смертен,  и  перед  неизбежностью  собственного
исчезновения   любая   активность  может  считаться   бессмысленной.   Это
объективная  реальность, и депрессивные больные нередко  ее  осознают.  Но
здоровые   люди  наделены  способностью  игнорировать  эту  реальность   и
продолжать   активное   поведение,  руководствуясь  иллюзией   бессмертия,
воспринимая  неминуемую смерть как абстракцию. Если бы не эта иллюзия,  не
этот  необоснованный оптимизм, смерть каждого из нас наступила бы  раньше,
из-за  отчаяния  и  депрессии.  Но еще важнее,  что  остановилось  бы  все
развитие  человечества,  имеющее  гораздо  большее  значение,  чем  судьба
каждого  из нас в отдельности, ибо все общество превратилось бы в  большую
палату  депрессивных  больных. Следовательно,  тот  факт,  что  за  стеной
действительно находится соседняя камера, отнюдь не означает, будто  биться
головой  о  стену  совершенно  нелепо - глядишь,  в  результате  и  камера
расширится.
     Так действует этот закон на уровне индивидуальной психологии. Так  же
действует  он  и  на уровне социальной психологии больших групп,  примером
чего   является   создание   еврейского  государства.   Разве   объявление
независимости  в  условиях  1948 года не было проявлением  необоснованного
оптимизма  по отношению к реальности? Однако само объявление независимости
изменило  эту  реальность  -  по  меньшей мере,  изменило  психологический
климат,  и  это  оказалось решающим. "Тот, кто не верит в чудо,  не  может
считаться  в  Израиле реалистом", - сказал Бен-Гурион, и в этом  парадоксе
заключена   глубокая  психологическая  правда,  ибо  вера  в  чудо   (т.е.
"необоснованный"  оптимизм), определяя человеческую  активность,  способна
эту  реальность изменить. И поэтому другим названием этой главы  могло  бы
быть: "Два афоризма - Бен Гурион против Ежи Леца".




     В предыдущих главах я довольно подробно обосновал концепцию поисковой
активности  (созданную  всего  лишь  20  лет  назад  и  потому   все   еще
воспринимаемую  научным  сообществом в  качестве  новой  и  оригинальной).
Согласно  этой  концепции, активное поведение в условиях  неопределенности
(поисковое поведение) является важнейшим фактором соматического  здоровья,
предотвращает  возникновение  психосоматических  заболеваний  и   повышает
устойчивость  организма  к  стрессу. Напротив, отказ  от  поиска  является
неспецифической   и   универсальной   предпосылкой   к   развитию    самых
разнообразных форм патологии.
     Однако можно ли утверждать, что поисковая активность полезна всегда и
во  всем?  Если  говорить о телесном здоровье, то  безусловно  можно:  для
нашего  организма  совершенно безразлично, в какую сторону  мы  направляем
наше  поисковое поведение и каковы его последствия для нашего  социального
окружения. Однако для самого социального окружения, т.е. для людей,  среди
которых  мы  существуем,  это далеко не безразлично.  Поисковое  поведение
может  проявляться  в  творчестве,  в  борьбе  за  благородные  идеалы,  в
альтруистическом  поведении,  наконец, в попытках  преодолеть  собственные
слабости и отрицательные тенденции. Во всех этих случаях поиск оказывается
не  только  спасительным для здоровья, но и в высшей степени  благотворным
для  морального климата в малой или большой группе. Я вспоминаю,  с  какой
белой  завистью  я читал о психологической атмосфере в научной  "школе  Н.
Бора",  превосходно  отраженной в книге Данина.  Зависть  вызывала  именно
атмосфера научного поиска и взаимной поддержки в процессе этого поиска.  В
таком   психологическом   климате   проявляются   и   усиливаются   лучшие
человеческие качества.
     Однако,  к сожалению, это далеко не единственный и, может быть,  даже
не самый распространенный способ реализации поискового поведения. Активное
поведение  в  условиях неопределенности вполне может быть  разрушительным,
направленным  на  достижение  не просто эгоистических,  а  даже  низких  и
опасных  целей.  В  этом  случае оно не утрачивает  своего  положительного
воздействия на физическое здоровье человека, склонного к такому поведению,
но крайне отрицательно влияет на моральное здоровье всего общества.
     Лет 15 назад у меня возникла дискуссия с видным немецким психиатром и
философом,  основателем  движения "Динамическая  психиатрия"  Г.  Аммоном.
Аммон  развивал  представления о двух типах агрессивности:  деструктивной,
т.е.  разрушительной (этот вид агрессивности подробно описан  классическим
психоанализом)   и   так  называемой  конструктивной  агрессивности.   Под
последним  термином Аммон подразумевал, в сущности, то  же  самое,  что  я
называл  поисковым  поведением, но только  с  положительным  знаком:  сюда
относится  активное и полезное преобразование мира, творчество, открытость
по отношению к новому и т.п. К сожалению, само понятие агрессивности имеет
слишком отрицательную репутацию и даже прилагательное "конструктивная"  не
может  эту  репутацию  изменить, поэтому я предпочитаю  термин  "поисковое
поведение",  тем  более, что за этим термином стоят объяснения  конкретных
механизмов  воздействия  поведения  на здоровье  и  серьезные  философские
обоснования. Однако поисковое поведение не дифференцирует конструктивное и
деструктивное поведение, а для анализа социальных последствий  это  весьма
желательно.
     Итак,  вернемся  к дискуссии с Аммоном. Как выдающийся  гуманист,  Г.
Аммон  придавал конструктивной агрессивности высокую моральную ценность  и
предположил,  что этот тип агрессивности преобладает у здоровых  творчески
ориентированных людей, тогда как деструктивная агрессивность характеризует
асоциальных психопатов (личностей без сформированных социальных установок)
и  больных  с  психосоматическими заболеваниями. Аммон  полагал,  что  при
психосоматических заболеваниях деструктивная агрессивность  направлена  не
против  общества,  а  против самого человека. Я же,  исходя  из  концепции
поисковой  активности, возражал против такого представления и предположил,
что   психосоматические  больные  характеризуются   низким   уровнем   как
конструктивной,   так   и   деструктивной   агрессивности.   Исследования,
проведенные  в  школе Аммона, подтвердили мою точку зрения:  психопаты  по
уровню  агрессивности  (преимущественно  деструктивной,  но  отчасти  и  с
включением     конструктивных    элементов)    оказались    противоположны
психосоматическим больным, у которых оба вида агрессивности приближаются к
нулевой  отметке,  по крайней мере в период обострения заболевания.  Аммон
описал этот феномен как дефицит агрессивности, я же предпочитаю говорить о
снижении  поисковой активности, независимо от ее направленности.  Из  этих
исследований  вытекают два важных вывода: во-первых, поисковая  активность
может быть разрушительной и представлять опасность для социума, во-вторых,
даже в этом случае она сохраняет свое защитное влияние на здоровье.
     Если  перейти  от исследований на больных к повседневному  опыту,  то
каждый   читатель   может  привести  примеры  "опасного",  разрушительного
поискового  поведения.  В  начале  главы  я  привел  в  качестве   образца
творческой  атмосферы  институт  Бора  в  30-е  годы  этого  столетия.   К
сожалению,  многие  ученые, и не только выходцы из СССР,  могут  вспомнить
прямо противоположные примеры разрушительного психологического климата  во
многих научных лабораториях. Я заинтересовался этим феноменом и провел  не
столько  научное исследование, сколько частное детективное  расследование,
беседуя  с  сотрудниками таких лабораторий. Выяснилось, что для  них  была
характерна  одна и та же динамика поведения руководителя.  Будучи  исходно
человеком  активным  и инициативным, с высокой потребностью  в  достижении
успеха и нередко даже с определенным уровнем творческих способностей, этот
руководитепь,  по  мере  достижения административных  постов,  все  меньше
интересовался  наукой  и  вообще  тем  делом,  ради  которого  лаборатория
создавалась,   и  все  больше  -  конкурентными  отношениями   с   другими
заведующими    лабораториями.    Конструктивное    поисковое     поведение
прекращалось,  выдыхалось  (этому  очень способствовали  общие  социальные
условия  "наказуемости инициативы"). Но высокая потребность в  поиске  как
таковом сохранялась, организм требовал ее удовлетворения, организм угрожал
сбоем  и  нарушением  здоровья  в  случае  отказа  от  поиска.  Между  тем
творческая деятельность уже утратила привлекательность, ученый терял  темп
и  отставал  от  развития науки в то время, которое тратил на  создание  и
упрочение  карьеры.  И реально оставался только один путь  для  реализации
поискового  поведения  - путь закулисной борьбы и взаимного  подсиживания,
путь  интриг  и  административных восторгов. Когда  убеждаешься,  с  какой
страстью  заслуженный  в  прошлом  человек  отдается  мелочной  борьбе  за
совершенно  недостойные  интересы, поневоле  закрадывается  сомнение,  что
человеком  движут только рациональные (пусть даже крайне  эгоистические  и
аморальные, но все же рациональные) мотивы. Возникает подозрение, что  его
толкает  на этот путь едва ли не какая-то биологическая мотивация,  нечто,
требующее  немедленного удовлетворения. Я полагаю, что это  потребность  в
поисковом   поведении,   принявшая  крайние  анти-социальные   формы.   Не
исключено,   что  в  глубине  собственного  подсознания  такой   начальник
чувствует  унизительность  своего поведения; но организм  властно  требует
активности,  никакая другая форма активности уже невозможна, и  подспудное
недовольство  собой, по механизму психологической защиты, трансформируется
в  ненависть  и  агрессивность по отношению  к  другим  -  и  особенно  по
отношению  к тем своим подчиненным, которые еще не утратили способности  к
конструктивной поисковой активности, к научному творчеству.  Поразительно,
с  какой  закономерностью такой начальник начинает  преследовать  наиболее
одаренных  своих  сотрудников, способствующих процветанию его  собственной
лаборатории, ее конкурентоспособности. Возникает парадоксальная  ситуация:
администратор еще может найти общий язык, договориться со своими реальными
конкурентами - такими же карьеристами, как он сам, но не может примириться
с  существованием собственного одаренного сотрудника, повышающего  рейтинг
его лаборатории.
     Однако  по психоаналитическим механизмам это вполне объяснимо:  такой
сотрудник  становится постоянным укором начальнику,  который  не  смог  до
конца  вытравить из своего подсознания ни воспоминания о счастье  подлинно
творческой деятельности, ни адекватную оценку такой деятельности. А потому
существование  человека,  способного  к  конструктивному  поиску,  снижает
самооценку начальника и провоцирует комплекс неполноценности. В результате
вся  деструктивная  агрессивность, весь  нереализованный  запас  поисковой
активности направляется на тех, кто мог бы восстановить творческий  климат
в  коллективе,  и  коллектив переходит в состояние стагнации.  Мне  больше
всего  знакома  эта динамика в научных коллективах, но, к  сожалению,  это
характерно и для других групп и целых социальных систем. В романе О.  Форш
"Одеты  камнем"  один  из  героев говорит, что убивший  в  себе  художника
становится злодеем. Я бы сказал, не только художника - человек,  угасивший
в  себе  творческую  искру, легко может стать злодеем, ибо  потребность  в
поиске,  подобно запруженному ручью, находит себе другое  русло  и  заодно
способна размыть моральные ценности. Неправильно ориентированный  поиск  -
страшная   разрушительная  сила,  ибо  тесно  связан  с   потребностью   в
самосохранении.
     Концепция  поисковой  активность  позволяет  по-новому  взглянуть  на
старую  проблему  юношеской агрессивности. Долгое время  считалось,  да  и
сейчас  многие  придерживаются  мнения, что агрессивность  -  неотъемлемое
биологическое свойство юности, и следовательно с ним бесполезно  бороться.
Однако  некоторые факты позволяют усомниться в таком обобщении. Во-первых,
согласно  этой концепции, биологическая агрессивность зависит  от  пола  и
свойственна  преимущественно мальчикам. Между  тем,  в  последние  годы  в
России    неоднократно   обсуждалась   проблема   беспричинной    девичьей
агрессивности.   Во-вторых,   большой   опыт   наблюдения   и   воспитания
свидетельствует  о  том,  что  избыточная  агрессивность   -   отнюдь   не
универсальное свойство юности. У многих благополучно развивающихся  юношей
нет   и  намека  на  агрессивное  поведение.  Чем  больше  юноша  поглощен
интересующими его делами - будь то учеба, кружки, спорт или хобби,  -  тем
менее   он   агрессивен.   Напротив,   отсутствие   стабильных   интересов
предрасполагает  к  агрессии  и  другим формам  отклоняющегося  поведения.
Рассуждая в русле концепции поисковой активности, можно сказать, что чем в
большей  степени  поисковая активность находит выражение  в  адекватном  и
продуктивном поведении, тем меньше шансов для деструктивной агрессивности.
Но   это  значит,  что  агрессивность  поддается  регуляции  и  воспитание
правильных  установок  и нормальных интересов играет  решающую  роль.  Это
означает  также,  что недостаточно подавить агрессивное поведение  угрозой
наказания  -  необходимо предоставить человеку альтернативную  возможность
для  самореализации,  для осуществления поискового  поведения.  Без  такой
альтернативы  подавление  агрессивности может  привести  к  депрессии  или
психосоматическим заболеваниям.




     40  лет  назад  был  открыт феномен парадоксального  (быстрого)  сна,
сопровождающегося  сновидениями. Его назвали  парадоксальным,  потому  что
выраженная  активация мозга в этот период сна, сопоставимая  с  активацией
мозга  во  время самого напряженного бодрствования парадоксальным  образом
сочеталась с максимальным расслаблением мышечной мускулатуры. Было  быстро
установлено, что и у человека, и у животных парадоксальный сон  появляется
со  строгой  периодичностью (у человека до 4-5 раз за  ночь)  и  что  мозг
сопротивляется  любой попытке искусственно предотвратить  появление  этого
вида  сна.  За  последние десятилетия наука о сне развивается экстенсивно,
ежегодно  растет  число  публикаций  в журналах  и  монографиях  (достигая
сегодня  уже  1500  в  год),  но  одновременно  растет  число  фактов,  не
получающих   достаточного  научного  объяснения  и,  на   первый   взгляд,
противоречащих  друг  другу. Парадоксальным образом ведущие  исследователи
стараются  избегать обсуждения этих противоречий и как бы  по  молчаливому
соглашению   обходят  их  в  своих  публикациях.  Этот  заговор   молчания
становится опасен для дальнейшего развития науки, ибо, по большому  счету,
наука  -  это  не реестр фактов, а их объяснение и сведение в определенную
систему  взглядов.  &Вот  почему  организационный  комитет  II  Всемирного
Конгресса  по сну, состоявшегося в сентябре 1995 г. на Багамских островах,
охотно  принял предложение профессора В. Ковальзона организовать в  рамках
Конгресса  специальное обсуждение "Парадоксы парадоксального сна".  Мне  и
профессору М. Жуве - безоговорочно признанному лидеру мировой науки о  сне
-  было  предложено  председательствовать на этом обсуждении,  которое  по
составу  участников  было самым представительным  на  Конгрессе.  В  числе
участников был президент Конгресса профессор А. Рехтшаффен, чей  атлас  по
анализу  структуры  сна  используется  во  всем  мире;  последние  10  лет
профессор А. Рехтшаффен в своей знаменитой лаборатории в Чикаго проводил у
животных  депривацию  (подавление)  всего  сна  и  парадоксального  сна  и
обнаружил,  что лишение парадоксального сна неизбежно приводит животных  к
гибели,  если  животное  помещено на небольшую площадку,  со  всех  сторон
окруженную водой, и таким образом никакое активное поведение невозможно. В
то   же   время  конкретной  причины  гибели  животных  чикагской   группе
исследователей найти не удалось. Результаты эти тем более удивительны, что
по данным профессора В. Ковальзона, полное лишение парадоксального сна, но
осуществляемое  не  на  водной площадке, а с помощью  прямого  раздражения
мозга   в   условиях  свободного  поведения,  не  приводит  ни   к   каким
катастрофическим  последствиям. &Проблема становится  еще  более  сложной,
если  учесть,  что  лишение парадоксального сна у  больных  депрессией  не
только  не  приводит  к  отрицательным  результатам,  но  и  очень   часто
способствует  уменьшению  депрессии.  Разумеется,  у  больных  никогда  не
проводят   столь  длительную  депривацию  парадоксального   сна,   как   в
экспериментах  на  животных,  но  в данном  случае  важна  противоположная
направленность  тенденций:  при  лишении  парадоксального  сна  по  методу
"водной  площадки"  есть  тенденция к снижению  резистентности  и  гибели,
депривация  по  методу  Ковальзона  оказывается  нейтральной,  а   лишение
парадоксального  сна  и  сновидений  у  депрессивных  больных  имеет  даже
лечебный эффект. Так нужен ли организму парадоксальный сон, всегда  ли  он
нужен одинаково и если все-таки нужен, то зачем? В это противоречие вносят
свою   существенную  лепту  и  данные  по  фило-  и  онтогенезу.  Согласно
классическим исследованиям, зачатки парадоксального сна появляются  только
у  птиц,  он  отсутствует у более примитивных видов животных  и  достигает
максимального  развития у высших млекопитающих и человека.  Следовательно,
чем  более  высокое  место  занимает животное  на  иерархической  лестнице
интеллектуального развития, тем больше у него парадоксального  сна.  Но  и
здесь  не  обходится  без парадоксов. Такое высокоразвитое  животное,  как
дельфин,  чей  мозг  по своим возможностям уступает только  человеческому,
либо   совсем  лишен  парадоксального  сна,  либо  имеет  его  в  мизерных
количествах.  Это  данные доктора Л. Мухаметова  -  еще  одного  участника
совещания.  Если  дельфин обходится без парадоксального сна,  значит,  нет
соответствия  между уровнем развития мозга и потребностью в парадоксальном
сне.   К  этому  же  выводу,  на  первый  взгляд,  подталкивают  и  данные
онтогенеза:  парадоксального  сна особенно  много  вскоре  после  рождения
ребенка,  когда он занимает 40-50% от всей длительности сна, а с возрастом
его   представленность   уменьшается  вдвое.   Таким   образом,   динамика
парадоксального сна в онтогенезе противоположна его динамике в филогенезе,
что также требует объяснения. &В обсуждении приняли участие профессора  Р.
Картрайт  из Чикаго и один из лидеров бостонской группы исследователей  Р.
Гринберг.  С  именами  этих  ученых связаны пионерские  исследования  роли
парадоксального   сна  в  психической  жизни  человека.  Они   убедительно
показали,  что у здорового человека парадоксальный сон и связанные  с  ним
сновидения обеспечивают адаптацию к эмоциональному стрессу, играют  важную
роль   в   механизмах   психологической  защиты,   способствуют   усвоению
непривычной  и  травмирующей  информации, противоречащей  прошлому  опыту.
Согласно  Р.  Гринбергу,  в сновидении происходит  как  бы  приспособление
"неудобной",   конфликтной   информации  к  привычным   представлениям   и
установкам  поведения, к сформировавшимся ранее механизмам психологической
защиты.  Эксперименты  с депривацией парадоксального  сна,  проведенные  в
лабораториях этих ученых, подтвердили, что лишение этой фазы сна  приводит
к изменению всей иерархии психологической защиты, к усилению вытеснения, к
психологической дезадаптации. Такое понимание функции парадоксального  сна
помогает  объяснить повышенную потребность в этом типе сна при  депрессии,
проявляющуюся  ранним  появлением  первого  эпизода  парадоксального   сна
(иногда  - через несколько минут после засыпания вместо положенных  80-100
минут),  а в ряде случаев - и увеличением его общего содержания  в  ночном
сне.  Однако  такое  представление о защитной функции парадоксального  сна
находится   в  очевидном  противоречии  с  приведенными  выше  данными   о
терапевтическом действии его депривации при депрессии: если этот  сон  так
важен  для  психологической  адаптации и  его  потребность  при  депрессии
повышена,  то  каким  образом  его  подавление  помогает  освободиться  от
депрессии?   &Кроме   того,  из  представлений   об   адаптивной   функции
парадоксального сна и сновидений при эмоциональном стрессе,  казалось  бы,
однозначно  следует,  что  в  условиях стресса парадоксальный  сон  должен
увеличиваться   и   адаптация   возможна  только   при   его   увеличении.
Экспериментальные исследования выявляют, однако, значительно более сложную
картину:  в  некоторых случаях и у людей, и у животных стресс  приводит  к
увеличению  парадоксального  сна,  но  в  других  случаях  происходит  его
уменьшение,  и притом с очень хорошим эффектом -благополучным преодолением
стрессовой  ситуации.  Увеличение или уменьшение  парадоксального  сна  не
зависит от характера стресса - один и тот же стресс может вызвать у  одних
субъектов    увеличение,   а   у   других   -уменьшение   представленности
парадоксального  сна,  и  в результате в целом  для  группы  эффект  может
выглядеть как нулевой. Какие же факторы определяют изменение сна в стрессе
и  как  это  изменение  связано  с функцией  парадоксального  сна?  Вопрос
остается  открытым.  &Весьма сложна роль парадоксального  сна  в  усвоении
новой информации, в обучении и запоминании. С одной стороны, показано, что
для запоминания материала, не находящегося в противоречии с прошлым опытом
и   не  требующего  творческого  подхода,  парадоксальный  сон  не  играет
существенной  роли:  он  не  увеличивается в процессе  такого  обучения  и
усвоение  такой информации не страдает при его депривации. Для запоминания
непривычной  информации,  к  усвоению которой субъект  исходно  не  готов,
парадоксальный   сон   нужен:  только  после  его   увеличения   наступает
критический перелом в процессе обучения, а депривация не позволяет достичь
существенных  успехов.  Но,  с  другой стороны,  известно,  что  состояние
творческого  подъема  в процессе решения задач, значимых  для  человека  и
требующих   небанального   подхода,  нередко  сопровождается   уменьшением
потребности  в  сне, его укорочением - и прежде всего за  счет  уменьшения
длительности парадоксального сна. Стимуляторы центральной нервной системы,
такие, как амфетамин, улучшают запоминание, способствуют обучению - и в то
же  время  подавляют  парадоксальный  сон.  Наконец,  один  из  участников
обсуждения, канадский психолог профессор К. Смит показал во многочисленных
исследованиях, что увеличение парадоксального сна происходит не  только  в
процессе  обучения, до закрепления в памяти нового материала, но  и  через
некоторое время после такого закрепления. Смысл этого увеличения  остается
не   вполне  понятным:  если  парадоксальный  сон  нужен  для  закрепления
материала  в  памяти,  то  после завершения этого процесса  потребность  в
парадоксальном  сне должна снижаться. &Наконец, еще один  очень  серьезный
вопрос, обсуждавшийся на этом увлекательном заседании, - можно ли считать,
что  парадоксальный сон всегда выполняет одну и ту же  фукцию?  Нельзя  ли
говорить  о  качественных  отличиях  между  функционально  полноценным   и
функционально неполноценным парадоксальным сном? Я выдвинул  эту  гипотезу
много лет назад на основании результатов моих исследований: оказалось, что
у эмоционально высоко чувствительных, но здоровых людей парадоксальный сон
насыщен яркими сновидениями; в стрессовой ситуации их становится больше  и
они   становятся  более  яркими  и  необычными,  и  при  этом  сохраняется
психическое   здоровье.   В  то  же  время  у   больных   психическими   и
психосоматическими заболеваниями, несмотря на их еще более выраженную, чем
у   здоровых,  эмоциональную  чувствительность  и  уязвимость,  сновидений
меньше,  они  менее  красочны  и подробны,  бедны  образами  и  событиями.
Обеднению    сновидений    сопутствуют   и    физиологические    изменения
парадоксального  сна:  пульс во время этой стадии сна  претерпевает  менее
выраженное   учащение   по   сравнению  со  здоровыми,   а   электрическое
сопротивление  кожи  снижается. Эти данные  были  подтверждены  позднее  в
других  лабораториях  мира и, в частности, одним из участников  обсуждения
профессором  Мендельсоном.  Он показал также,  что  в  процессе  успешного
лечения психически больных число отчетов о сновидениях увеличивается,  что
может   свидетельствовать  о  восстановлении  функциональных  возможностей
парадоксального сна.
     В  процессе обсуждения я высказал предположение, что представление  о
функционально полноценном и функционально неполноценном парадоксальном сне
в  сочетании  с  концепцией поисковой активности  может  помочь  устранить
многие  из перечисленных противоречий. Я много писал о концепции поисковой
активности  в  этой  книге,  поэтому  лишь  кратко  повторю  ее   основные
положения:
     1.  Поисковая активность - это активность, направленная на  изменение
ситуации  (или  изменение  отношения к  ней)  без  определенного  прогноза
результатов, но при постоянном их учете. Сам процесс поисковой  активности
независимо  от  результата повышает резистентность  и  стрессоустойчивость
организма.
     2.    Отказ    от    поиска   создает   предпосылки   для    снижения
стрессоустойчивости и развития заболеваний.
     3. Быстрый (парадоксальный) сон способствует восстановлению поисковой
активности   (по  крайней  мере  на  уровне  психической  деятельности   в
сновидениях) и компенсирует состояние отказа от поиска.
     4.   Поведение  в  бодрствовании,  включающее  выраженную   поисковую
активность, снижает потребность организма в быстром сне, тогда  как  отказ
от поиска повышает потребность организма в этой фазе сна.
     Одним  из  очень  сильных  аргументов  в  пользу  концепции  являются
результаты   эксперимента  видного  американского   физиолога,   участника
обсуждения,  профессора  А.  Моррисона. Он  показал,  что  когда  в  мозгу
животного разрушают нейроны, ответственные за падение мышечного  тонуса  в
парадоксальном  сне, и в результате тонус не падает, то  животное  как  бы
участвует  в своих сновидениях и совершает сложное поведение, которое,  по
мнению, Моррисона, точнее всего можно квалифицировать как исследовательско-
поисковое.  Рассмотрим,  как  вышеуказанная  концепция  может   помочь   в
разрешении парадоксов.
     I.   При   депривации  парадоксального  сна  на  маленькой  площадке,
окруженной  водой, создаются условия, препятствующие активному  поисковому
поведению   в   бодрствовании,  и  одновременно  животному  нс   позволяют
скомпенсировать  это состояние в парадоксальном сне. Действуют  сразу  два
фактора:  формируется состояние, повышающее потребность  в  парадоксальном
сне,  и  не  позволяют эту потребность удовлетворить. Хронический  дефицит
поисковой активности приводит к гибели животного.
     В то же время депривация парадоксального сна методом стимуляции мозга
в  условиях свободного поведения не сопровождается повышенной потребностью
в этой стадии сна (нет отказа от поиска) и поэтому нет фатального исхода.
     II.  У больных депрессией есть отказ от поиска и повышена потребность
в  парадоксальном  сне.  Но даже в тех случаях, когда  парадоксальный  сон
увеличен,  эта  потребность не удовлетворяется, потому что  парадоксальный
сон  качественно  неполноценен.  Более того,  в  сновидениях  депрессивных
больных  часто  господствуют сюжеты и настроения, соответствующие  реакции
капитуляции  в бодрствовании, и это усиливает отказ от поиска.  Устранение
таких  сновидений  депривацией парадоксального сна  или  всего  сна  может
оказать   положительный  эффект.  Здесь  надо  учесть   также   еще   одно
обстоятельство:   лишение  сна  -  нелегкая   и   необычная   задача   для
депрессивного больного, требующая от него значительной мобилизации. И  сам
факт того, что ему с этой задачей справиться удается (а перед большинством
других  жизненных задач он пасует), повышает его самооценку, его  ощущение
контроля над ситуацией и имеет положительный эффект.
     III.   Данные  по  фило-  и  онтогенезу  не  только  не  противоречат
концепции,  но  и  хорошо  с  ней согласуются. Парадоксальный  сон  должен
впервые   появляться   на  достаточно  высокой  ступени   филогенетической
лестницы, когда уже созрели мозговые механизмы поискового поведения и  оно
стало  возможным. С другой стороны, ранние этапы онтогенеза высокоразвитых
животных характеризуются беспомощностью, зависимостью от родителя, на этих
этапах  легко формируется и закрепляется отказ от поиска, так что особенно
необходим механизм, компенсирующий это состояние. Крайне интересны в  этой
связи  данные  об отсутствии парадоксального сна у дельфина. Это  животное
постоянно  находится  в  активном движении, активно  следит  за  средой  и
взаимодействует  с  ней. Даже спит он всегда только  одним  полушарием,  а
другое   бодрствует   и   руководит   активным   поведением.   При   такой
круглосуточной  поисковой активности просто нет  необходимости  в  быстром
сне.   Если   же  дельфин  лишается  возможности  активной  жизни   и   не
устанавливается  активная дружба с экспериментатором, он быстро  погибает,
ибо лишен защитных механизмов, компенсирующих отказ от поиска.
     IV.   Изменение  сна  в  условиях  стресса  определяется   характером
поведения   субъекта   в   стрессовой   ситуации.   Если   это   поведение
характеризуется  доминированием  поисковой  активности,  даже   если   она
сопровождается  неприятными  эмоциональными переживаниями,  потребность  в
парадоксальном  сне  снижается, его доля в  ночном  сне  уменьшается  безо
всякого  ущерба для здоровья. Если же поведение отражает отказ от  поиска,
потребность  в  парадоксальном сне растет, но в зависимости от  адаптивных
возможностей  субъекта эта потребность может удовлетворяться  или  нет.  В
первом  случае  увеличивается  длительность  парадоксального  сна  и   его
насыщенность сновидениями, в которых субъект ведет себя активно. Во втором
случае длительность парадоксального сна может даже уменьшиться, а если она
увеличена, то насыщенность этого сна сновидениями недостаточна  и  позиция
субъекта в сновидении пассивна.
     Состояние отказа от поиска тормозит все психические функции:  память,
творческую  активность  и  т.п. Между тем  при  столкновении  с  новыми  и
необычными обстоятельствами и задачами риск возникновения отказа от поиска
весьма велик. Поэтому парадоксальный сон, устраняющий это состояние, может
влиять  на память не прямо, а опосредованно, устраняя препятствия  в  виде
отказа  от поиска именно в процессе обучения сложным задачам. Какова  роль
парадоксального  сна на более поздних этапах закрепления  информации,  еще
предстоит  выяснить,  но  и в этой сфере данные не противоречат  концепции
поисковой активности.
     Решение  парадоксов, предлагаемых природой, - задача увлекательная  и
благодарная,   стимулирующая   поисковую   активность.   А   вот   решение
психологических  парадоксов, связанных с позицией ученых,  -  задача  куда
более  сложная. Как объяснить, почему виднейшие специалисты систематически
уклоняются  от  открытого обсуждения самых насущных  и  острых  проблем  в
науке,  которой  отдали всю свою жизнь, и ведут себя  так,  как  будто  бы
никаких  противоречий  не  существует и никаких подходов  к  решению  этих
противоречий не предложено? Должен с сожалением констатировать, что  и  на
этом  уникальном заседании на Багамских островах, где удалось  собрать  за
одним столом всех, определяющих современное лицо науки о сне, открытого  и
острого  диалога не получилось, несмотря на все мои старания. Может  быть,
ответом  на  этот вопрос может служить реплика профессора Фогеля,  впервые
предложившего депривацию быстрого сна для лечения депрессии. На  одном  из
заседаний Конгресса, где он председательствовал, я спросил присутствующих:
"А что, парадоксальный сон, выполняющий важную приспособительную функцию у
здоровых  людей и животных, -это тот же самый парадоксальный сон,  лишение
которого  помогает  при  депрессии?" Вопрос  повис  в  воздухе,  заседание
закрыли,  и  проходя мимо меня, профессор Фогель шепнул  мне:  "Никому  не
рассказывайте, но этот вопрос не дает мне спать не один год". Может  быть,
если  бы уважаемый профессор и другие участники Конгресса открыто, а не  в
кулуарах,  и  без  опасений  за  свой  престиж  обсудили  все  сомнения  и
"проклятые"   нерешенные  вопросы,  это  помогло  бы  им   избавиться   от
бессонницы.




     Наука  о  мозге, его функциях и механизмах, очень далеко продвинулась
за   последние  десятилетия.  Если  говорить  только  о  наиболее   важных
открытиях,   то   следует  причислить  к  ним  новое   понимание   сложной
биохимической  "кухни"  мозга,  создание  стройной  теории  восприятия   и
обработки  зрительной информации, возникновение науки о сне и о  различной
функции  больших  полушарий  мозга,  возможность  прямого  наблюдения   за
активностью  разных  мозговых структур в процессе  деятельности  благодаря
эмиссионной   томографии.   Все  эти  направления   исследования   успешно
развиваются.  Однако,  по мнению некоторых ученых, следующий  качественный
скачок в изучении мозга невозможен без привлечения пристального внимания к
тем  феноменам человеческой психики, которые пока считаются загадочными  и
до  сих  пор  не  стали  предметом серьезного и систематического  научного
анализа. К этим феноменам принадлежат особые состояния сознания вроде йоги
и   медитации,  само  существование  которых  сомнения  не   вызывает,   и
парапсихопогические  явления, такие, как передача  мыслей  на  расстоянии,
"дальновидение" на сотни километров и предвидение будущего,  вызывающие  у
большинства  серьезных ученых в лучшем случае скептические улыбки.  И  для
такой  реакции  есть  основания. Основным условием  научного  исследования
является   уверенность  в  существовании  факта,   который   нуждается   в
объяснении. Если само наличие факта вызывает сомнение, если предполагается
ошибка  в  наблюдении  или,  того  хуже, умышленная  фальсификация,  любой
уважающий  себя  ученый немедленно теряет интерес к проблеме.  Слишком  уж
велик  риск стать жертвой мистификации и потратить время, силы и  средства
на   изучении   того,   чего  не  существует  в  природе.   К   сожалению,
парапсихологические  феномены дают основания для таких  опасений:  в  этой
области подвизается великое множество людей, не имеющих солидной репутации
в  науке,  не проводивших никаких признанных систематических исследований,
склонных   принимать  желаемое  за  действительное,  доверять  собственным
впечатлениям  и  интуиции  без строгих методов контроля,  а  то  и  просто
готовых  во  имя  сенсации  представлять на  всеобщее  обозрение  заведомо
фальшивый  материал. И ученые, дорожащие своим престижем,  пугаются  такой
возможности  и  обращаются к более надежным, проверенным,  но...  зачастую
менее  интересным  феноменам. В результате возникает  порочный  круг,  при
котором  загадочные  явления человеческой психики все  более  отдаются  на
откуп  энтузиастам с сомнительной репутацией или откровенным шарлатанам  и
фокусникам-фальсификаторам. Между тем подлинный прогресс  в  этой  области
мог  бы  привести к перевороту в науке о мозге и о человеке, и  участие  в
исследованиях серьезных ученых представляется жизненно важным.
     Как же быть? Я думаю, что на первом этапе необходимо более активное и
комплексное  изучение по крайней мере таких феноменов, само  существование
которых  сомнений  не  вызывает,  получивших  уже  определенный  статус  в
академической науке, но не сделавшихся от этого менее загадочными.  Прежде
всего речь идет о гипнозе.
     ...  Двадцать семь лет тому назад, в физиологической лаборатории 1-го
Московского медицинского института, расположенной на базе клиники  нервных
болезней, мы принимали американского гостя - специалиста по изучению  сна.
Он  провел  месяц  в  лаборатории,  принимая  участие  в  исследованиях  и
обсуждениях  научных  проблем,  и  лишь незадолго  до  возвращения  в  США
признался  мне в истинных целях своего визита. Интересовали  его  не  наши
исследования сна, которые начались незадолго до этого и еще не привели  ни
к  каким серьезным открытиям, а контакты с советскими парапсихологами,  не
признанными   академической  наукой.  И,  рассказав  о  нескольких   своих
встречах,  доктор Макс Тот внезапно спросил меня: "Хотите познакомиться  с
очень  сильным гипнотизером, Владимиром Райковым?" По молодости лет  я  не
очень беспокоился о своей научной репутации. (Впрочем, и в дальнейшем я не
очень  за нее опасался, иначе никогда не решился бы опубликовать несколько
ныне международно признанных, а в тот период очень спекулятивных идей).  Я
встретился   с   Райковым,   послушал  его  и  посмотрел   некоторые   его
эксперименты,  о  которых речь пойдет ниже, и уговорил  заведующего  нашей
лаборатории  пригласить  Райкова выступить  у  нас  с  докладом.  Владимир
Леонидович пришел в сопровождении нескольких своих испытуемых и для начала
предложил  провести  их  неврологическое обследование.  Я  и  мои  коллеги
убедились,  что  у  испытуемых нет никаких признаков отклонения  в  работе
мозга.  А  затем произошло нечто в высшей степени необычное.  Райков  ввел
испытуемого   в   состояние  глубокого  гипноза  и  произнес   "магическое
заклинание":  "Тебе два дня". Произнесенное громовым голосом, напоминающим
рыканье   льва,  это  заклинание  произвело  поразительное   действие:   у
испытуемого     появились    неврологические    рефлексы    новорожденного
(отсутствующие  у  взрослых  людей),  раздался  плач,  напоминающий   плач
новорожденного   и,   что   самое   удивительное,   появились   плавающие,
некоординированные движения глаз. Когда мы приподняли испытуемому закрытые
веки,  мы  обнаружили, что один зрачок смотрел прямо  на  нас,  тогда  как
другой  уплыл  далеко  вверх. Здоровый человек не в состоянии  произвольно
распорядиться   так  своими  глазами,  и  вообще  законы   неврологии   не
предусматривают возможности такой дискоординации взора: это бывает в норме
только  у  младенцев,  до формирования всего нервного  аппарата  регуляции
взора.
     Я, после встречи с Райковым, был уже морально готов к такому удару по
моим  неврологическим представлениям, но для моих коллег это  было  весьма
тяжелым  переживанием. Некоторое время они сидели с совершенно  обалделыми
выражениями  лиц,  а  затем кто-то робко спросил  Райкова,  как  он  может
объяснить  этот  интересный  эксперимент. И Владимир  Леонидович,  ничтоже
сумняшеся, принялся объяснять.
     Разумеется, он ничего не мог объяснить, ибо и сейчас, спустя четверть
века,  мы  только  с  трудом приближаемся к самому общему  пониманию  этих
феноменов.   Но   Райков   принялся   уверенно   и   весьма   поверхностно
манипулировать некоторыми достаточно примитивными представлениями о работе
мозга, которые в тот период предлагались студентам. Через пять минут стало
очевидно,  что  у  него  нет  не только объяснений,  но  и  сколько-нибудь
глубоких знаний неврологии и физиологии мозга.
     И  тогда  мои коппеги вздохнули с облегчением: "А, так он  же  ничего
толком  не знает... Стоит ли тратить время?" Разумеется, я не мог упустить
такого  случая. "Коллеги, - сказал я, - ваша реакция напоминает мне старый
английский анекдот: ДДжим, я только что встретил твою лошадь. Она говорит,
что кончила Кембридж". - ДВрет, ничего она не кончала"". "Вам, коллеги,  -
продолжал  я,  -как  и герою анекдота, неважно и не удивительно,  что  эта
лошадь  (жест  в  сторону  Райкова) умеет говорить.  Вам  важно,  что  она
Кембриджа не кончала. Но говорить-то она умеет и, даже если сама не  может
объяснить,  как  это  у нее получается, с нас-то, претендующих  на  звание
ученых,  эту  обязанность  никто  не снял.  Необходимо  думать  и  изучать
феномен, коль скоро он существует". В тот период мой призыв остался гласом
вопиющего  в  пустыне, и это была типичная реакция научного сообщества  на
новый ошарашивающий факт: а нельзя ли под тем или иным предлогом (на  этот
раз   -  под  предлогом  недостаточной  научной  компетенции  гипнотизера)
уклониться от вызова природы и сохранить сложившееся мировоззрение?  Такой
поиск интеллектуального комфорта нередко очень мешает в науке.
     Между  тем кое-что существенное удалось подметить уже тогда.  Попытка
применить  в  гипнозе  прямую инструкцию по типу:  "Подвигайте-ка  глазами
одновременно  в  разные  стороны" - успеха не  имела.  На  эту  инструкцию
испытуемый   не   реагировал.  Весь  комплекс  "симптомов  новорожденного"
возникал самостоятельно только тогда, когда испытуемому внушался целостный
образ  -  образ  двухдневного ребенка. То же самое характеризовало  и  все
остальные   эксперименты  с  гипнозом.  Если  испытуемому  внушали   образ
шестилетнего ребенка, его почерк становился таким же, каким  был  в  шесть
лет.  Но  из "прямой инструкции": "Пиши так, как ты писал в шесть  лет"  -
ничего   не  получалось.  Райков  создал  себе  имя  развитием  творческих
способностей  в  гипнозе. Его испытуемые после нескольких сеансов  гипноза
начинали значительно лучше и интереснее рисовать или играть на музыкальных
инструментах.  Но  и это удавалось только тогда, когда им  внушался  образ
хорошо им знакомого выдающегося деятеля искусства: "Ты - Репин" или "Ты  -
Рахманинов",  и  дальше  следовала  очень  открытая,  ничем  не  скованная
инструкция:  "Рисуй" или "Играй". Это отнюдь не означало,  что  испытуемые
начинали писать картины в стиле Репина или играть в манере Рахманинова.  В
их  творчестве  проявлялись их собственные пристрастия и даже  пристрастия
самого  Владимира  Леонидовича, который и сам писал  картины.  Но  степень
отождествления себя с выдающимся художником как с личностью была,  тем  не
менее,  впечатляющей. Когда одной испытуемой, которой внушили образ Репина
(пол  в  этих  экспериментах  значения не имел),  предложили  ответить  на
вопросы   психологического  опросника,  она  откладывала  в  сторону   как
непонятные  вопросы, содержавшие реалии современного быта, отсутствовавшие
во  времена Репина, такие, как телевизор. Когда студенту внушили,  что  он
англичанин,  и  Макс  Тот бегло заговорил с ним по-английски  (разумеется,
мальчик немного знал язык), то на неожиданный вопрос: "Do you like  пиво?"
("Любишь  ли  ты  пиво?") последовал еще более неожиданный ответ;  "What's
mean  пиво?"  ("Что  такое  пиво?"), т.е. степень  отождествления  себя  с
внушенным  образом  была так велика, что парень "забыл"  значение  русских
слов.  Когда  одному испытуемому внушили, что он Поль Морфи  -  гениальный
американский  шахматист,  - и предложили сыграть  в  шахматы,  первой  его
реакцией  было  требование  огромного гонорара -  миллиона  долларов.  Ему
вручили  пачку чистой бумаги, объявив, что это и есть вожделенный миллион,
и  в  этот  момент  на  энцефалографе был зарегистрирован  мощный  всплеск
электрической    активности   кожи,   свидетельствующий    о    выраженной
эмоциональной реакции. Кстати, играл с этим испытуемым сам Михаил Таль,  и
он  же  сыграл  с  ним  партию  в его обычном состоянии  вне  гипноза.  На
фотографиях  было  видно, как уверенно держался во время игры  испытуемый,
пока считал себя Полем Морфи, для которого имя Таля ничего не значит, -  и
как  робко вжался в стул тот же испытуемый вне гипноза, хорошо представляя
себе,  с  кем он играет. Между прочим, Таль признал, что хотя  "в  образе"
испытуемый  играл, конечно же, не на уровне Морфи, но все же  примерно  на
два  разряда  выше,  чем без гипноза. Спустя несколько месяцев  на  вопрос
журналиста, какая партия за последнее время запомнилась ему больше других,
Таль ответил; "Встреча с Морфи" - и объяснил ошеломленному репортеру,  что
галлюцинаций у него еще нет.
     Итак,  именно внушение целостного образа позволяет выявить в  гипнозе
уникальные возможности, о которых сам человек не догадывается. Разумеется,
эти  возможности  именно выявляются, а не привносятся состоянием  гипноза.
То,  что  не  содержится  в опыте, приобретенном человеком  на  протяжении
жизни,  то,  что  не  опирается на потенциальные  ресурсы  мозга  (которые
намного  превосходят  наши самые смелые мечты) -  в  гипнозе  получить  не
удается.  В  этом смысле весьма показателен рассказ Макса  Тота.  Он  тоже
экспериментировал с внушением раннего возраста и однажды  рискнул  перейти
грань  и  внушить  испытуемому, что он еще не родился. "Никогда  больше  я
этого  не повторял, - сказал Тот, - потому что очень испугался: у  клиента
остановилось  дыхание, хотя сердце продолжало работать  (как  у  плода  до
рождения).  Я  почувствовал,  что теряю контакт  с  испытуемым  (возможно,
начиналось  кислородное  голодание мозга). И в  этот  момент,  к  счастью,
испытуемый  сам  вышел из состояния гипноза". В то  же  время  из  попытки
внушить человеку, что он уже умер, ничего не получалось: он просто ложился
навзничь и складывал руки на груди, как, в его представлении, происходит с
покойником.  В  отличие  от  опыта  рождения,  реального  опыта  смерти  у
большинства из нас, по счастью, нет.
     Переживание  внушенного образа обладает огромной силой,  по-видимому,
потому  что  включает  все потенциальные возможности  образного  мышления,
которым  в обычной жизни, кроме сновидений, мы в нашей культуре пользуемся
очень  мало.  Йоги  и представители восточных цивилизаций  используют  его
гораздо  шире.  Но  захватывающий рассказ о  сущности  образного  мышления
станет  темой  следующей  главы.  А эту главу  я  хочу  закончить  смешным
эпизодом,  который  характеризует  не  образное  мышление,  а  примитивное
мышление людей, управлявших в свое время советской империей.
     Однако  для полного понимания юмора этого эпизода необходимо  сначала
рассказать  еще одну смешную историю, связанную с В. Л. Райковым.  Однажды
он  явился  ко  мне  в  лабораторию,  уселся,  закинул  ногу  на  ногу   и
торжественно провозгласил: "Вчера мне предложили пост министра  внутренних
дел,  и я согласился". Это было задолго до перестройки, после которой  все
стало  возможным, и поэтому я осторожно поинтересовался, не пришел  ли  он
проконсультироваться  со мной по поводу своего психического  здоровья.  Но
выяснилось,  что  ему и впрямь предложили роль министра внутренних  дел  в
фильме  Элема Климова "Агония" - о Распутине, и он сыграл эту  роль  очень
неплохо.
     А  теперь  о  том  эпизоде,  который характеризует  мышление  крупных
чиновников  СССР  времен агонии империи. Незадолго до  перестройки  Райков
попросил меня сопровождать его в Ученый совет Министерства здравоохранения
для   поддержки  проекта  создания  лаборатории  по  изучению  и  развитию
творческих  способностей. Я охотно согласился,  поскольку  гипноз,  как  и
другие особые состояния сознания, - прекрасный метод активации творческого
потенциала. Заместитель председателя Ученого совета ознакомился с проектом
и   сказал:   "Это  очень  интересно.  Но,  откровенно  говоря,   Владимир
Леонидович,  под  развитие творческих способностей писателей,  художников,
музыкантов Вам не дадут ничего - это неактуально. А вот не могли бы  Вы  с
помощью Вашего метода повысить по всей стране производительность труда?" Я
взглянул  на Райкова - глаза его округлились и челюсть отвисла. Я  никогда
не   видел   Райкова   таким  растерянным  -  даже   когда   он   свободно
импровизировал, объясняя неизвестные ему механизмы гипноза. Я  понял,  что
он  собирается отказаться, и решительно вмешался: "Разумеется,  он  может.
Его метод - прекрасный способ повышения труда на фабриках и заводах". Зам.
председателя обрадовался: "Вот-вот, составьте такой проект, и мы поддержим
Вас любыми средствами".
     Когда  мы  вышли из министерства, Райков на меня накинулся:  "Что  Вы
такое  несли?  Какая,  к  черту, производительность труда?"  "Успокойтесь,
Володя,  -  ответил я. - Во-первых, Вы не знакомы с организацией  науки  в
стране.  Когда Вам уже дадут лабораторию, Вы будете делать то, что умеете,
и  никто и не вспомнит о первоначальных условиях. А во-вторых, как это Вам
не хватило чувства юмора?
     Вы  сыграли у Климова периферийную, второстепенную роль. А сейчас Вас
хотят  повысить  в  роли  -  Вам предлагают роль Распутина,  предлагают  с
помощью гипноза спасти страну. Как же можно от этого отказываться?"
     В  следующей главе мы поговорим всерьез о проблеме образного мышления
и его роли в понимании загадок человеческой психики.




     Не  помню,  кому  принадлежит получившая известность шутка,  что  все
науки  делятся  на естественные и противоестественные. К первой  категории
принадлежат, разумеется, такие уважаемые дисциплины, как физика и химия, и
на  правах  бедной, но принимаемой родственницы к ним примыкает  биология.
Правда,   после  открытий  в  генетике,  появления  генной   инженерии   и
молекулярной  биологии,  статус  биологии поднялся.  Ко  второй  категории
принадлежат  науки гуманитарные, а психология и психофизиология  (наука  о
функционирующем мозге) занимают неопределенное промежуточное  положение  -
будучи   науками   экспериментальными,   они   отделились   от   остальных
гуманитарных,  но  до  уровня  естественных  наук  так  и   не   дотянули.
Действительно, можно ли назвать в науке о мозге открытие, сопоставимое  по
значению с расщеплением атомного ядра в физике?..
     Оказывается, можно. По странному совпадению, это тоже расщепление, но
не ядра, а мозга. Но расскажем все по порядку.
     В середине 50-х годов нескольким американским исследователям и врачам
пришла  в  голову  идея необычного лечения безнадежных случаев  эпилепсии.
Речь  шла  о  таких тяжелых эпилептических припадках с потерей сознания  и
судорогами,  которые  часто  следовали  один  за  другим,  не  поддавались
лекарственному лечению и быстро приводили человека к полной  инвалидности.
В  основе  таких  распространенных судорог лежит принцип порочного  круга:
патологическая  (эпилептическая)  электрическая  активность,  возникнув  в
одном   полушарии   мозга,  распространяется  на   другое   полушарие   по
многочисленным  нервным связям, которые эти полушария  соединяют.  Теперь,
когда такой эпилептический "пожар" охватывает второе полушарие, он по  тем
же связям поддерживает и усиливает исходный очаг в первом полушарии, и так
они  друг друга индуцируют до тех пор, пока тяжелый эпилептический приступ
не  истощит на какое-то время всю электрическую энергию мозга. А затем все
начинается   сначала,   причем   каждый   предыдущий   приступ   облегчает
возникновение последующего.
     Американцам пришла в голову простая идея: разъединить правое и  левое
полушария  головного  мозга,  рассечь  нервные  связи  между  ними,  чтобы
предотвратить систематическое распространение эпилептических  разрядов  на
весь   мозг.  Полушария  соединены  миллионами  нервных  волокон,  которые
передают информацию из одного полушария в другое и образуют так называемое
мозолистое  тело - белесоватую плотную массу, создающую как бы мост  между
двумя  полушариями. Такая операция была произведена на нескольких больных,
она  действительно  облегчила  их  страдания  и  одновременно  привела   к
крупнейшему открытию, удостоенному в 1980 г. Нобелевской премии.
     Что  же  произошло после рассечения мозолистого тела с  поведением  и
психикой  человека? На первый взгляд, ничего особенного, и  это  уже  было
достаточно удивительно. Связи между двумя половинами мозга были разрушены,
а  человек ел, совершал повседневные поступки, ходил и беседовал с другими
людьми без серьезных видимых отклонений в поведении. Правда, настораживали
несколько  наблюдений,  сделанных  вскоре  после  операции;  один  пациент
пожаловался,  что  он  странно  ведет  себя  с  женой  и  не  в  состоянии
контролировать  свое поведение; в то время, как его правая  рука  обнимает
жену,  его  левая рука ее отталкивает. Другой пациент обратил внимание  на
странное  поведение своей левой руки перед посещением врача; в  то  время,
как  с  помощью  правой руки он одевался и приводил себя в порядок,  левая
рука пыталась расстегнуть и снять одежду. Возникала ситуация, описанная  в
метафоре, когда левая рука не знает, что делает правая. Дело, однако, было
не  в руках: это одна половина мозга не знала, что делает другая половина.
Правая  рука  управляется левым полушарием, а левая -  правым.  Однако  на
первом этапе исследования этому наблюдению не придали должного значения.
     Когда  же  простое  наблюдение  за  поведением  испытуемых  сменилось
систематическим  изучением  их  психических  функций,  исследователи  были
просто  поражены.  Очень  многое из того, что  для  человека  с  сохранным
мозолистым   телом  не  составляет  никакого  труда,   для   пациентов   с
рассеченными  связями  оказалось  недоступным.  Правая  рука,  на  которую
большинство  из  нас привыкло полагаться во всех случаях жизни,  подводила
при   самых  простых  задачах:  она  не  могла  перерисовать  элементарные
геометрические  фигуры,  она  не  могла  сложить  простые  конструкции  из
кубиков,  она  не  могла  найти  на ощупь  бытовые  предметы.  Левая  рука
прекрасно справлялась со всеми этими задачами, но не могла написать,  даже
очень коряво, ни одного слова. Впрочем, и без пересечения мозолистого тела
правши обычно не пишут левой рукой.
     Таким  образом,  правое полушарие, управляющее левой рукой,  во  всех
действиях,  за исключением письма, превосходило левое полушарие.  Но  зато
правому полушарию оказалась недоступна, кроме письма, также функция  речи.
Правда,   правое   полушарие  было  способно  к   пониманию   речи,   если
грамматические  конструкции  не были очень  сложными.  Но  продукция  речи
оказалась  ему недоступна. Впрочем, врачи давно знали, что при повреждении
левого  полушария  нарушается речь, даже если правое  полушарие  полностью
сохранно.   Зато  правое  полушарие  существенно  превосходило   левое   в
способности ориентироваться в пространстве, в восприятии музыки, опознании
сложных образов, которые нельзя разложить на простые составные части, -  в
частности, в опознании человеческих лиц и эмоциональных выражений на  этих
лицах.  С  функциями  правого полушария было связано понимание  метафор  и
восприятие юмора.
     Очень  интересный  материал  для  размышлений  дали  эксперименты   с
временным  "выключением"  поочередно  левого  и  правого  полушария,   без
предварительного    рассечения   мозолистого   тела.   Такие    выключения
осуществляют  с  помощью  электрических шоков  у  больных  с  психическими
заболеваниями.  Проф.  В.  Л. Деглин из Санкт-Петербурга  предлагал  своим
испытуемым  во время такого лечения логические задачи типа: "Все  обезьяны
могут  лазить  по  деревьям.  Крот- обезьяна.  Может  ли  крот  лазить  по
деревьям?"  Когда после электросудорожной терапии к больному  возвращалась
возможность  отвечать  на вопросы (хотя одно из полушарий  еще  оставалось
намного более угнетенным, чем противоположное), те, у кого выключали левое
полушарие,  отвечали на этот вопрос отрицательно, а те, у  кого  подавляли
правое  полушарие  -  положительно. Это  отнюдь  не  значит,  что  люди  с
выключенным  правым полушарием и сохранной функцией левого и впрямь  могли
вообразить   крота,   карабкающегося  по  деревьям.  На   прямой   вопрос,
представляют ли они себе это, они отвечали отрицательно. Но они  строго  и
слепо  следовали  формальному условию задачи,  не  задумываясь  о  степени
соответствия этих условий реальности: раз сказано, что крот - обезьяна,  а
обезьяны лазят по деревьям, значит, и крот может это делать.
     Из  этого  эксперимента с очевидностью следует, что  левое  полушарие
гораздо  более  ориентировано  на логические  конструкции,  чем  на  живую
реальность.  Но в связи с такой ориентированностью левое полушарие  больше
правого приспособлено к определению однозначных закономерностей и причинно-
следственных  связей, что необходимо при научном мышлении.  Способность  к
решению формальных силлогизмов, как и активность левого полушария в целом,
развивается  в  процессе школьного обучения. У маленьких детей,  как  и  у
народов  иных  цивилизаций, не знающих нашей системы  школьного  обучения,
доминирует  правое  полушарие  с  его  ориентацией  на  реальный  мир,  не
укладывающийся в прокрустово ложе логических законов.
     Мозг   устроен   таким   образом,  что  если  зрительная   информация
предъявляется  слева  (в  левое поле зрения), то она  поступает  в  правое
полушарие, а если она предъявляется справа (в правое поле зрения), то  она
попадает  в  левое  полушарие. Разумеется, при целом мозге  информация,  в
какое   бы  полушарие  она  ни  поступила,  немедленно,  в  доли  секунды,
передается  по  мозолистому  телу  в  противоположное  полушарие.  Но  что
происходит,  когда  мозолистое тело рассечено? Если  при  этом  информация
поступает  в левое полушарие, она осознается и человек без труда  выражает
свое  к  ней отношение и в поступках, и в словах. Если же она поступает  в
правое полушарие, то поведенческая реакция человека может быть адекватной,
но  он  не может объяснить причины своего поведения, равно как и не  может
ничего  сказать  о  самой  информации, т.е. не  осознает  ее.  Так,  одной
испытуемой  показывали  в  левое поле зрения серию  слайдов  с  пейзажами.
Внезапно  на одном слайде показали очень фривольную, скабрезную сценку,  и
женщина  смущенно засмеялась. На вопрос экспериментатора о  причине  смеха
женщина  сначала  растерялась,  а затем сказала:  "У  вас  здесь  какие-то
смешные машины".
     Этот  эксперимент хорошо отражает некоторые важнейшие  закономерности
организации  человеческой  психики.  Неосознаваемая  человеком  информация
может  побудить  его к поступкам, истинный смысл которых  самому  человеку
недоступен.  Это  хорошо известно в психологии со времен  Фрейда.  Но  для
человека  неприемлемы  условия, при которых он не  в  состоянии  объяснить
собственное   поведение.  Поэтому  он  всегда  находит   псевдообъяснение,
позволяющее  ему оставаться в блаженной уверенности, что он сознательно  и
произвольно управляет своим поведением. Этот механизм четко прослеживается
и в феномене психологической защиты, о котором мы писали в первой главе.
     Сравнительно  недавно  американскими исследователями  были  проведены
более  изощренные эксперименты, которые заставляют предполагать, что обмен
информацией  между  правым и левым полушарием происходит  не  одинаково  и
правое  обладает определенными преимуществами. Испытуемому  с  расщепленым
мозгом показывали два двузначных числа, одно в левое поле зрения, другое в
правое,  и  просили  определить, составляют ли  они  в  сумме  четное  или
нечетное  число. Ответ давался не устно, а в виде нажима на одну  из  двух
клавиш.  В большинстве случаев ответ был верным (т.е. поведение -  нажатие
на  клавиши  - соответствовало условиям задачи), однако назвать испытуемый
мог  только то число, которое предъявляли левому полушарию (в правом  поле
зрения).  Поскольку  всё, что предъявляется левому полушарию,  может  быть
названо словами, остается предположить, что левое полушарие информацией  о
втором числе не располагало. Но ответ был верным и логично заключить,  что
окончательное решение принималось правым полушарием. Но для этого  правому
полушарию   следовало   располагать  всем  объемом  информации.   Остается
предположить, что если информация из правого полушария в левое  передается
только  по  нервным  путям, образующим мозолистое тело,  то  информация  в
обратном направлении (слева направо) передается по каким-то дополнительным
путям.  Чисто анатомически это возможно. Оба полушария как бы насажены  на
ствол  мозга - очень важное непарное образование, в котором находятся  все
жизненно   важные  центры.  Связь  между  полушариями  может  в   принципе
осуществляться через ствол. Долгое время считалось, что вся содержательная
информация  передается  только  через мозолистое  тело,  но  вышеописанный
эксперимент  заставляет  предположить, что правое  полушарие  находится  в
особом положении - оно получает содержательную информацию от левого еще  и
по  стволовым  каналам. Эксперименты были повторены с использованием  двух
слогов  (надо  было определить, дают ли они вместе слово или бессмысленное
буквенное сочетание); с двумя линиями (надо было определить, направлены ли
они   параллельно  друг  другу  или  перпендикулярно).  Во  всех   случаях
испытуемые  решали  задачи, хотя отчитаться могли  только  об  информации,
предъявленной левому полушарию.
     Идея о преимуществе правого полушария в процессе получения информации
не  противоречит  и  некоторым  другим  очень  интересным  данным.  Ученые
показали,   что   правое  полушарие  здоровых  людей  "схватывает"   любую
информацию  чуть-чуть  быстрее, чем левое. В  целом  мозге  именно  правое
полушарие собирает информацию со всего пространства, и с левой, и с правой
его половины. Правое полушарие быстрее и успешнее левого опознает сложную,
неоднозначную  информацию (такую, как выражение  человеческого  лица).  И,
наконец,   один   аргумент,   который  не   имеет   пока   силы   научного
доказательства, поскольку не получен в строгом эксперименте. Когда человек
попадает  в  условия, требующие экстренного принятия решения и немедленных
действий  с  учетом  всей  сложной  и  многоплановой  ситуации,  он  часто
совершает  все необходимые поступки до их реального осмысления и  анализа.
Более  того,  после  окончания этих действий он часто не  в  состоянии  их
перечислить  и изложить их последовательность. Осуществляется неосознанное
поведение, но с учетом всех ключевых аспектов ситуации.
     Нечто  похожее происходит в гипнозе, о котором мы писали в предыдущей
главе.  Когда человеку внушают, что он находится на лесной поляне,  полной
спелой  земляники,  он  ведет себя так, как будто  собирает  землянику,  в
полном  соответствии  с  заданной  ситуацией.  Он  не  осознает,   что   в
действительности  находится  в городской квартире,  заставленной  мебелью;
однако он успешно обходит столы и стулья, не натыкается на мебель и  стены
и  после  возвращения  в  нормальное состояние сознания  ничего  не  может
рассказать  о  своем поведении в гипнозе, которое, на взгляд  постороннего
зрителя,  было  хотя и странным, но целостным, целенаправленным  и  хорошо
организованным,  с  учетом  всех  внешних  препятствий.   Есть   основания
предполагать,  что  такая интеграция поведения без участия  сознания  и  в
гипнозе,  и  в  экстремальных ситуациях находится  под  контролем  правого
полушария.  Я  подробно обосновал эту точку зрения  в  статье,  написанной
совместно  с  В.  Л. Райковым 25 лет назад, и за истекшее время  появилось
много  экспериментальных  работ,  в  которых  преобладающая  роль  правого
полушария  в  состоянии гипноза убедительно показана. Эта функция  правого
полушария неотделима от его способности быстро схватывать всю информацию и
оценивать ее значимость до ее полного осознания.
     Это    свойство   правого   полушария   помогает   разрешить   старый
психологический парадокс. В главе о психологических защитах  мы  писали  о
том,  что  эти  механизмы  защищают  сознание  от  неприемлемой  для  него
информации. Однако, защищая сознание, сами эти механизмы функционируют без
участия  сознания. Откуда же берется знание о том, какую именно информацию
нельзя допускать до сознания, если сознание не вмешивается непосредственно
в работу механизмов психологической защиты и если оно вообще не ставится в
известность  об этой работе? Я предположил, что именно в правом  полушарии
формируется  так  называемый "Образ Я" - целостное образное  представление
человека   о   самом   себе,  благодаря  которому  постоянно   сохраняется
самоидентификация человека, его отождествление с самим собой. "Образ Я" не
может  формироваться без участия сознания, отвечающего за  все  осознанные
поступки и установки человека, за его социальные мотивы. С другой стороны,
"Образ  Я"  -  это  полнокровный образ с бесчисленным количеством  связей,
соединяющих человека с другими людьми и миром в