Оцените этот текст:




     Живет  ли  сейчас  на  свете гений рекламы больший, чем Б.
Дурстин  Грабл,  президент   огромного   рекламного   агентства
"Врунли,   Мани,  Трепе,  Скоте  и  Крикли",  известного  среди
собратьев по профессии как "ВМТС и К╟"?  Не  думаю,  ибо  Грабл
признанный  гигант  этого  ремесла.  Кто  помнит  Врунли, Мани,
Трепса? Их нет, они давно уже обрели свой коронарный  покой,  а
что  касается  Скотса  и  Крикли,  то  это  всего лишь имена на
фирменном бланке,  не  более.  Но  одного  намека  на  то,  что
устройством  ваших  дел занялся Грабл, достаточно, чтобы индекс
сбыта вашей продукции взмыл на высоту Эвереста.
     С самого начала своей профессиональной деятельности  Грабл
твердо знал: время в эфире существует для того, чтобы заполнять
его  рекламой.  Эфир,  содержащий  что-либо  другое, для Грабла
"мертвый эфир". Помню, как он,  еще  совсем  юный,  лихорадочно
ищет  во  время  органной  интерлюдии в церкви-мемориале памяти
Тамоти Итона способ втиснуть между строф "Соберемся у реки" два
рекламных объявления с пением. Это ему не удалось, зато удалось
тут же сочинить  на  тот  же  мотив  объявление  с  пением  для
какой-то  финансовой  компании.  Таким  образом,  стоило любому
органисту в любой церкви  заиграть  этот  замечательный  старый
гимн,   и  молящиеся,  хотели  они  этого  или  нет,  сразу  же
вспоминали,  что  если"  им  вдруг  понадобятся  наличные,  они
получат их на вполне приемлемых условиях.
     Грабл  очень  не  любил  слушать долгоиграющие пластинки с
записями великой классической музыки: ведь музыку не  прерывало
ни  одно  рекламное  объявление.  Из стереопроигрывателя льются
мелодии Прокофьева, а Грабла корчит - я это видел  собственными
глазами.  Он  считал, что эти пластинки ущемляют законные права
мира рекламы.
     И  первый,  по-настоящему  значительный  успех  пришел   к
Граблу,  когда он убедил небольшую фирму звукозаписи "Прослушай
и разбей" ввести рекламные объявления  в  записи  генделевского
"Мессии".  Всего  лишь  семь,  по  сорок  пять секунд каждое, и
рекламировали они "Воздушную"- новую фтористую зубную  пасту  с
привкусом шоколада. На другой стороне пластинки рекламировалось
"Для микробов" - отдающее водкой антисептическое полоскание для
рта.
     Пластинка  мгновенно  стала  боевиком, и не только потому,
что благодаря доходам от рекламы оказалась чуть дешевле обычных
записей генделевского шедевра, но и потому, что от  вставленных
объявлений люди получали удовольствие: ведь радио и телевидение
уже  приучили  их  к  рекламе.  Поднялась даже волна возмущения
против тех фирм звукозаписи, которые настаивали на  том,  чтобы
музыка  на  пластинках  ничем не прерывалась. Грабл обнаружил и
удовлетворил реально  существовавшую  потребность  (действенной
рекламы  без  реальной  потребности  вообще быть не может), и в
итоге  вся  отрасль  промышленности   подчинилась   требованиям
покупателей.
     Выдающейся,  иначе не скажешь, была другая идея Грабла: он
уговорил знаменитых исполнителей читать рекламные объявления во
время  концертов.  Знаменитый  музыкант   прерывал   скрипичный
концерт  Бетховена,  откладывал  в  сторону  смычок  и  говорил
несколько   слов   о   достоинствах   "Буль-буль"   -    нового
сенсационного  напитка на основе экстракта колы: в этом напитке
газ сохраняется, даже если бутылка открыта. Все очень прилично,
в  хорошем  вкусе.  Неудивительно,  что  на  ежегодном   съезде
общества "За сохранение традиционных свобод" Грабл был удостоен
премии "Предпринимательство в действии".
     Но  это  были  только  первые  достижения Грабла. Сам, без
чьей-либо помощи,  он  сумел  внедрить  рекламу  в  объявления,
делаемые  во  время внутренних и трансокеанских рейсов пилотами
авиакомпании  "Пан-Америкен".  В  музее  Института   творческой
рекламы хранится в стеклянном ящике первая магнитозапись такого
рода  со  следующим  объявлением  капитана  Джералда Фарбспера:
"Дамы и господа, мы полетим на высоте девять тысяч метров..."-и
исторические слова:
     "...кстати, к разговору о метрах-все ли  вы,  друзья,  уже
приобрели складной метр "Верх точности"?"
     Такая  реклама  сразу  имела  успех,  и  другие  авиалинии
поняли, что им, хотят они этого или нет,  придется  последовать
примеру  "Пан-Америкен".  Все  они  сошлись на том, что реклама
успокаивает мучимого беспокойством воздушного путешественника -
создает чувство, будто он у себя дома. К  тому  же  прибыль  от
рекламы  дала  возможность  прибавить  к  трехразовому питанию,
ставшему обычным на всех  авиалиниях  во  время  четырехчасовых
трансконтинентальных  полетов,  еще  одну бесплатную трапезу из
пяти блюд, лишний раз подтверждая тем самым бесспорную  истину,
что   реклама,   когда  ее  используют  в  интересах  общества,
становится надежнейшей его опорой.
     Но самая гениальная идея Грабла  родилась  у  него  тогда,
когда,  позвонив  по  делу  на местную радиостанцию, он услышал
следующее: "Доброе утро! Вы говорите с  самой  популярной,  как
показывают  результаты  опросов  общественного  мнения, местной
радиостанцией. Чем я могу быть вам полезной?"
     И Грабла озарило: ведь для распространения  рекламы  можно
использовать  обычные  телефонные  разговоры! :В двадцати шести
выбранных специально для этой цели предприятиях  и  учреждениях
был  проведен сразу эксперимент, и результаты его превзошли лее
ожидания. В музее творческой рекламы до сих пор хранится пленка
с   записью   телефонного   разговора,   с   которого   начался
эксперимент:
     ТЕЛЕФОНИСТКА.  Фирма  "Грубли  мастер  на  все  руки"  вас
слушает. Доброе утро! И оно в самом деле будет для вас  добрым,
если   вы  будете  употреблять  "Вита-Хлыст",  подхлестывающий,
придуманный самой природой крем...
     КЛИЕНТ. Мистера Грубли, пожалуйста...
     ТЕЛЕФОНИСТКА. Я свяжу вас с его секретарем. Но если  вы  в
самом  деле  заинтересованы  в  связях, не забудьте, что новый,
рассчитанный  на  любые  волосы  шампунь  "Нежный"  не   только
укрепляет  корни  волос,  но  и  придает вашей шевелюре блеск и
МЯГКОСТЬ-СЕКРЕТАРЬ. Кабинет мистера Грубли. Могу я помочь  вам,
порекомендовав   "Ветерок",   пригодные   для  всех  и  каждого
таблетки, предотвращающие скопление газов?
     КЛИЕНТ- Соедините меня с Грубли. Дело очень срочное.
     СЕКРЕТАРЬ.  Очень  сожалею,  но   мистер   Грубли   сейчас
отсутствует.  Зато  в  универсальных магазинах и аптеках всегда
имеется в продаже "Лоск", изумительный лосьон, от которого руки
блестят как лакированные...
     Хотя кое-кто из числа пытавшихся вызвать  "скорую  помощь"
жаловался на задержки, большинство быстро привыкло к рекламе по
телефону.
     Затем  Грабл  ринулся  внедрять  рекламу  в  междугородные
телефонные разговоры. Он обратил внимание  телефонных  компаний
на  то  обстоятельство,  что их , абонентам деваться некуда, от
услуг компаний они в любом случае не  откажутся.  И  скоро  уже
любой  абонент,  заказавший междугородный разговор, выслушивал,
до того как его  соединят,  два  рекламных  объявления.  Теперь
Грабл  добивается,  чтобы  время на объявления в каждом частном
телефонном разговоре было увеличено на тридцать секунд, но пока
Управление транспорта и связи не удовлетворяет его ходатайства.
Да, соглашаются там, реклама имеет право на существование,
     но, заявляют  они,  она  все  же  не  важнее  обслуживания
населения.  У нас в демократическом обществе такая точка зрения
может быть оспорена. Многие теперь считают, что бюрократы опять
пытаются лишить нас наших основных свобод.



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Я прибыл на Землю  со  специальным  заданием  с  одной  из
планет  далекой-далекой  звездной  системы.  Была весна, воздух
пьянил и... Нет, об этом лучше потом.
     Род мой-один из древнейших в  моем  мире.  Границы  нашего
имения  протянулись  на миллиард Километров... Уф, наконец-то я
расстался с ней - с родимой планетой Г!
     Когда я родился, мой отец, высокочтимый Грфхв... Ладно, не
будем его тревожить. Так  вот:  мой  отец  не  придумал  ничего
лучше,  как  назвать  меня  Гр.  Ну  и  имечко  - почище вашего
Кохонсио!  У  нас  в  семье  все  оригиналы  начиная  с   моего
прадедушки  Г-1,  который  во  время еды становится игуанодоном
высотой в пятнадцать метров  и  длиной  в  тридцать  (чтобы  он
уместился  в доме, приходится приподнимать свод), и конная моим
серьезным и бородатым родителем,  который  в  противоположность
ему в часы еды превращается в грибок дидиниум, такой маленький,
что  увидеть его можно только под микроскопом. И такие чудные у
нас все!
     Мы, гратсы, по достижении определенного возраста  получаем
право  принимать любой облик, какой только захотим. До этого мы
все одинаковые, и если бы кому-нибудь из вас  довелось  увидеть
нашего ребенка, то позже, уже отбежав на приличное расстояние и
отдышавшись.  он наверняка подумал бы: "Ну и страсть!" - потому
что детей наших, с их мешками и складками и  торчащими  во  все
стороны   волосами,  можно  представить  себе  разве  только  в
стращном сне.
     Развлечений на Г нет,  потому  что  в  них  там  никто  не
нуждается:  веселье,  смех,  изобретательность, фантазия так же
чужды характеру гратса, как чужды они земной кошке, попавшей  в
ледяную воду. Это мир тоскливых, планета смертельной скуки, без
театров,  без  .футбольных  матчей, без ипподромов-в общем, без
ничего! У нас нет даже времен года:  на  нашей  планете  всегда
одна  и  та  же  температура,  и  так  как  в  кислороде ;мы не
нуждаемся, мы обходимся без цветов, рек  и  солнца.  Хотя  нет:
солнце  есть,  только  искусственное,  и оно светит нам тусклым
светом.
     На Землю я прибыл в обличье землянина - точная копия, хотя
и из резины. Но где же тогда был я сам, наверняка спросите  вы.
Там  и  был,  смешанный  с  резиной. Не только психически, но и
физически, я был во всех  ее  атомах.  Вас  интересует,  в  чем
состояло мое специальное задание? Да всего-навсего в том, чтобы
подготовить  почву для предстоящего вторжения гратсов (на Г нам
уже становилось тесновато). Соответствующее  решение  было,  по
предложению  его гратсского величества Высочайшего главаря всей
системы, подвергнуто краткому обсуждению  на  заседании  Совета
главарей, где мой отец, дедушка и прадедушка имеют немалый вес.
Предлагались  проекты один гйуснее"друго-го. Был здесь и я, Гр,
которому благодаря его  выдающимся  способностям  выпала  честь
сделать  первый  шаг.  Как это должно было произойти.? Да очень
просто:
     здесь- ампула с бактериями,  там  -  неожиданная  война...
Короче, сущие пустяки. Помню речь, которую прадедушка-игуанодон
произнес  перед  самим  моим  отбытием,  и  помню одобрительное
похрюкивание моего семейства и  всех  Высоких  главарей.  Можно
было считать, что Земля уже у нас в кармане.
     Я  приступил к обстоятельному изучению жизни землян - явно
более обстоятельному, нежели  этого  требовала  моя  миссия.  Я
побывал  во  множестве городов и насмотрелся там разного, и это
меня погубило!  Поэтому  оставил  я  свой  народ,  Высочайшего,
бороду  отца,  чешую  прадеда, свою женушку, нашего с ней сына,
такого же толстого и безобразного, как  его  мать,  и  проч.  и
проч.  Одним  словом,  все и вся. Сам того не сознавая, я начал
преображаться внутренне, стал все более  и  более  уподобляться
землянам.  Впервые  я  поймал  себя  на  этом  в  Париже, когда
загляделся на женские ножки, и понял: мне это нравится! Потом в
Севилье, когда впервые попробовал напиток богов - херес;  и  на
солнечных  Гавайях,  и в Италии, когда расплакался как дурак во
время фильма, в котором дети коллекционируют кресты... Я пришел
в ужас, когда осознал происшедшую во мне перемену!
     Не помню, говорил  ли  я  вам,  что  дурное  настроение  -
обычное   состояние   гратса?   Увы,  это  так.  Гратсы  всегда
раздражены" и недовольны, всегда хмурят лоб и  смотрят  искоса.
Все гратсы, независимо от возраста, неприятны в обращении. Даже
собаки у них - существа с отвратительным характером.
     Так  вот  я  и  болтался,  не  зная,  что  делать  дальше.
Разумеется, я регулярно передавал  сообщения  (свой  корабль  я
оставил  на  невидимой  стороне  Луны  и  для связи пользовался
карманным передатчиком). Все сообщения были одинаковые: СОБИРАЮ
ИНФОРМАЦИЮ ТЧК ЖДИТЕ НОВЫХ СВЕДЕНИЙ. Первые два слова  -  сущая
правда, остальное -только чтобы Выиграть время.
     Питание  не  составляло  для меня никакой проблемы: ел я в
основном мокрую землю. Однако с течением времени я  приохотился
к  пище  людей,  она  нравилась  мне  больше и больше, изменила
постепенно весь мой обмен веществ - и  я  почувствовал  немалое
облегчение.  Деньги  меня  не  интересовали:  все, что мне было
нужно, я доставал даром  (не  спрашивайте  как,  все  равно  не
скажу).  Появилась  у  меня  и  невеста, чарующая и _пылкая, но
потом она меня бросила. Несмотря на все мои старания, проклятый
характер гратса проявлялся в самые неподходящие моменты  -  как
тогда, на пляже, но это уже из другой оперы.
     Что  делать?  Покинуть  Землю,  оставив  ее агонизирующей,
готовой принять безжалостных Гратсов, или... Передо мной стояла
дилемма,  и  откладывать  решение  было  нельзя:  на  Г  начнут
удивляться   моей  бездеятельности,  пошлют  на  Землю  Хмурого
инспектора, и тогда уж конец всему...
     Найти решение мне  помогли  маленькая  девочка  и  веселое
плутовство землян (я обратил на него внимание сразу по прибытии
на  Землю).  Это произошло в Мадриде, в вагоне метро. Вагон был
полон, маленькая девочка стояла  прямо  передо  мной,  и  я  ее
хорошенько  рассмотрел. Любуясь ее нежным личиком и золотистыми
волосами, я почувствовал, как  меня  вновь  захлестывает  волна
отвращения  к  насупленным и волосатым детям гратсов. В руках у
девочки было несколько книжек, и когда она выходила из  вагона,
то выронила их в толкотне, и они попадали на пол. По ним прошли
те,  кто выходил,; потом те, кто входил, и девочка не успела их
подобрать. Я решил, что найду ее и; возвращу их- для гратса это
проще простого. Я поднял книжки, стал их перелистывать-и  вдруг
наткнулся  на  решение!  Это были дешевые научно-фантастические
издания для детей, где  герои-земляне,  не  знающие  поражений,
совершают   в   космосе  невероятные  подвиги.  Если  бы  стало
известно, что земляне в своей эволюции достигли таких высот, на
Г началась бы паника. Нужно было хотя, бы  одно  доказательство
этому,   одно  подтверждение,  одно  свидетельство...  Они  его
получили.  Сообщение,-  полученное  его  гратсским   и   проч.,
выглядело примерно так:
     ВТОРЖЕНИЕ    НЕВОЗМОЖНО    ТЧК    ЗЕМЛЯНЕ   МОГУЩЕСТВЕННЫЕ
СВЕРХЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ТЧК СОСТОЯНИИ  УНИЧТОЖИТЬ  НАС  МОМЕНТАЛЬНО
ТЧК  ОБНАРУЖЕННЫЙ  ЛУНЕ  КОРАБЛЬ ЗАХВАЧЕН ТЧК ЗАДЕРЖАН ЗПТ БУДУ
СУДИМ ШПИОНАЖ ЗПТ КАЗНЕН ТЧК ПЕРЕДОВЫЕ ОТРЯДЫ  ЗЕМЛЯН  ДОСТИГЛИ
АНДРОМЕДЫ  ТЧК  ПРЕКРАТИТЕ  ПОЛЕТЫ ТЧК ПАТРУЛИ ЗЕМЛЯН ПОСТОЯННО
НАБЛЮДАЮТ КОСМОС ЗПТ ВООРУЖЕНИЕ  ФАНТАСТИЧЕСКОЕ  ТЧК  КОМАНДУЕТ
СУПЕРМЕН  МЕЖПЛАНЕТНЫХ  ВООРУЖЕННЫХ СИЛ МЕКСИКИ ЗПТ ДИЕГО ВАЛОР
ДЕ ЛАС РЕАЛЕС МЕЖПЛАНЕТНЫХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ИСПАНИИ  ЗПТ  ДРУГИЕ
ТЧК РАДОСТЬЮ ЖЕРТВУЮ ЖИЗНЬЮ ВО СЛАВУ Г ТЧК
     Вот  и  все.  Я уничтожил свой корабль-и они поверили. Для
сверхразумных гратсы чуточку простоваты. Я остался на  Земле  и
живу  как король (земной). Мучает меня только одно: я никак, не
могу; совсем избавиться от  проклятого  дурного,  настроения  -
наследия  гратсов. Я много думал, как этому помочь. Я изменюсь,
изменюсь совсем (вот  для  чего  написана  эта  "Исповедь"),  и
сделаю  это,  придя  в  самое  лучшее  настроение, какое только
бывает. Сделаю я это с мыслью о детях-о  детях,  которые,  сами
того, не зная, спасли свою любимую, любящую и прекрасную Землю.
Ради них я изменюсь - навсегда.
     Чуть не забыл: зовите меня впредь Дональдом Даком



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Межзвездный   корабль   пробил   облака   и,   готовясь  к
приземлению, начал описывать круги над пустынным плоскогорьем.
     Иклес, пилот  корабля,  имел  вполне  конкретное  задание:
получить   для  своей  базы  на  планете  Уплон  информацию  об
умственном развитии землян. Для этого  он  согласно  инструкции
должен  был  вступить в общение с двумя людьми, находящимися на
двух  полюсах  человеческого  общества:  с  пастухом   Мартином
Ромеро,  жившим  близ  испанского  города Сория, на равнине, по
которой  течет  река  Дуэро,  и  с  Германом  Руффом,  всемирно
известным    финансистом,   владельцем   заводов   и   трестов,
президентом могущественных компаний и главным вкладчиком многих
банков.
     Иклес быстро установил, где находится пастбище, на котором
пас овец Мартин. А пастух между тем  уже  добрых  десять  минут
наблюдал  за движением летающего блюдца. Овцы испуганно сбились
вокруг Мартина, а собака надрывно лаяла. ,  -  Да  замолчи  ты,
Султан, чепуха все это,- успокоил Мартин собаку.
     Корабль  мягко приземлился. Иклес увидел Мартина - накинув
на плечи рваный плащ, пастух сидел перед своим убогим шалашом и
раздувал жар полупогасшего костра.
     Пришелец из космоса был удивлен спокойствием пастуха -  он
ожидал  встретить  страх  или  восхищение,  а  Мартин  спокойно
придерживал яростно лаявшего Султана.
     - Добрый вечер,- приветствовал пастуха Иклес.
     - Вечер добрый,-отозвался Мартин.-Присаживайтесь к огоньку
- сейчас не жарко.
     Ошеломленный пилот последовал его совету.  "Да  он  дурак,
наверное",- подумал Иклес и громко спросил Мартина:
     - Ты знаешь, откуда я?
     - Я так думаю, что издалека,- ответил пастух.
     - Видишь  вон  ту  звезду? А я прилетел со звезды, которая
еще дальше.
     Мартин почесал небритый подбородок и ответил гостю:
     - Я всегда думая, что там, наверху, живут люди.
     - Как получилось, чт9 ты стал об этом думать?
     -У пастуха много свободного времени, думай сколько хочешь.
     - И часто ты-думаешь?-спросил Иклес тонем, в котором  явно
звучала ирония.
     - Частенько.   Время   тянется   медленно,  а  занять  его
чей-то-надо...
     - Можешь мне рассказать, о чем ты думаешь?
     - Почему не могу? Вот игры придумываю разные.
     И он стал выкладывать камешками на земле квадрат,  который
разделил потом на два равных треугольника. Иклес с любопытством
следил  за  его  движениями.  Когда он увидел, как Мартин делит
прямые углы диагоналями, брови  пилота  от  изумления  поползли
вверх:  пастух  доказывал  теорему,  которую  земляне  называют
теоремой Пифагора!
     Наконец Мартин взглянул на Иклеса и, улыбнувшись, сказал:
     - Ведь  как  интересно   получается:   сложить   эти   два
квадратика, что поменьше, и выйдет один большой.
     И   он  показал  на  квадрат,  построенный  на  гипотенузе
треугольника.
     - Ты изучал когда-нибудь геометрию?-воскликнул Иклес.
     Мартин снова почесал подбородок.
     - Геометрию? А что это? Нет, не слыхал про такое. В  школу
ходил мальчишкой, читать и писать умею и считаю немножко.
     Иклес   не   верил   своим  глазам:  этот  мудрый  невежда
самостоятельно,   без   чьей-либо   помощи   доказал   теорему,
увековечившую имя великого ученого!
     Пастух  протянул пилоту кусок хлеба и сыр. Иклес, взяв их,
спросил:
     - Какими же еще играми ты развлекаешься в одиночестве?
     Мартин снова начал раскладывать камешки, но  теперь  -  на
большом  расстоянии один от другого. Просто, но умно он изложил
своими словами суть теории относительности и закончил так:
     - Длина, ширина и высота - это далеко  не  все.  Есть  еще
одна мера, а может, и много других... Иклес был потрясен.
     - Ты слышал когда-нибудь об Эйнштейне?
     - Не.  слыхал,  сеньор.  А  кто  это  такой?  У  пилота не
оставалось больше сомнений: этот  землянин  с  его  интуитивным
знанием высшей математики
     был гением.
     Из задумчивости его вывел голос пастуха:
     - В первый раз сюда спускаетесь?
     - Я в первый, но другие спускались и раньше.
     - А что ж мы их не видели?
     - Они  прилетали  на  Землю  больше тридцати миллионов лет
назад, и следы  их  пребывания  не  исчезли  по  сей  день.  На
плоскогорье  в  Андах,  на  границе  между Перу и Боливией, они
воздвигли огромные сооружения.  В  долине  реки  Наска  остался
гигантский  космодром,  где приземлялись и взлетали их корабли.
Эти существа, мои предки,  построили  город,  куда  можно  было
пройти через глубокое ущелье только по мосту из света, точнее -
из  ионизированного  вещества,  появлявшегося  по их желанию. В
конце концов они вернулись на мою планету,  Уплон,  оставив  на
Земле  множество  следов  своего пребывания. Оплавленный песок,
который  можно  видеть  в  некоторых   местах   вашей   пустыни
Гоби,-память  об  их  атомных  взрывах. До вас дошли остатки их
календарей,   географических   карт,    мер,    которыми    они
пользовались,   а   вы   и  не  подозреваете  даже,  каково  их
происхождение.
     - Ну, а вы зачем к нам прилетели?-Спросил Мартин.
     - Познакомиться с вами, узнать вас. Я должен побывать  еще
у одного жителя Земли - Германа Руффа.
     Герман  Руфф, Герман Руфф... Пастух наморщил лоб. Имя было
знакомое... и он вспомнил:
     - А, знаю. Читал про него в газете. Большой человек.
     - Умный?
     - Еще бы!
     - Умнее тебя?
     - Сравнили тоже! Я -бедный пастух, без образования...
     Иклес ничего не сказал. Он уже принял  решение  немедленно
отправиться   в   обратный   путь.   Если  у  этого  землянина,
прозябающего в безвестности и нищете, столь  могучий  мозг,  то
каковы же должны быть способности Германа Руффа!
     Попрощавшись  с  пастухом, он вернулся на корабль, который
двумя минутами позже поглотило ночное небо.
     А в это самое время знаменитый Герман  Руфф  пил  виски  в
своем  фешенебельном клубе. За весь этот день его мозг не родил
ни одной мысли - по  той  простой  причине,  что  был  к  этому
совершенно  не способен. День он начал с посещения финской бани
и  парикмахерской.  Позавтракал,  потом  сел  в  машину,  затем
последовали  аперитив  и  второй завтрак в модном ресторане. Во
второй половине дня - скачки, а потом  спектакль,  показавшийся
ему  смертельно  скучным,  и  в заключение - приятное общество,
которое он осчастливил набором банальностей  и  общих  мест,  а
также  несколькими фразами о международных делах, вычитанных им
из какого-то журнала.
     Герман  Руфф  был  глуп  как  пробка.  Инженеры,  техники,
специалисты   в  самых  различных  областях  вели  его  дела  и
управляли его заводами,  обеспечивая  их  почти  автоматическое
функционирование.  Своим  влиянием,  престижем,  славой  он был
обязан  исключительно  деньгам,  приобретенным   когда-то   его
прадедом не слишком честными путями.
     Пришелец  из  космоса  вынес,  таким  образом,  совершенно
ложное представление  о  жителях  Земли.  Он  не  знал  простой
истины: "Я-это я и моиобстоятельства".
     Мартин  Ромеро  был  гений,  которого  страшные,  роковые,
беспощадные обстоятельства (его происхождение) сделали пастухом
и обрекли на жизнь  среди  овец  и  овчарок.  Что  же  касается
Германа    Руффа,    то   его   жизнь   предопределили   другие
обстоятельства, которым-и ничему другому-был  он  обязан  своим
сказочным богатством и славой.
     Вернувшись  на  свою  базу, Иклес доложил: "Земля населена
существами    с    колоссальными    способностями,    настолько
выдающимися,  что  тех,  кто достигает всего лишь уровня гения,
отправляют пасти овец".



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Четырнадцатая улица ведет к Ист-Ривер.
     Десять часов вечера. Толпа еле  передвигает  свои  неживые
ноги.   У  нее  гипсовое  лицо  -  одно  из  тысячи  лиц  нашей
синтетической цивилизации.
     Улица темна, как монастырский коридор. Одни бредут прочь с
улицы,  другие  спешат  на  свидание,  третьи  -   на   ночлег,
четвертые;-куда глаза глядят.
     Все  было  очень  обыденным  и  в  то  же  время  каким-то
ненастоящим. На, левой стороне - пятна желтых, краснокирпичных,
коричневых тонов, обведенные черными линиями,  придававшими  им
форму  зданий.  На  правой,  по которой я шла,- ярко освещенная
парикмахерская на первом этаже и грязная забегаловка, в которой
стоит дым коромыслом. Дальше -  заклеенные  афишами  деревянные
щиты,  из-за  которых  протягивает  ветви  дерево.  Клочья афиш
оповещают о новой демонстрации старого кинобоевика  "Девушка  в
военной форме".
     Я   ни  о  чем  не  думала,  только  жадно  впитывала  все
впечатления, предлагавшиеся моему праздному уму.
     Какой-то тип остановился на углу Первой  авеню  и  закурил
сигарету  с  таким  видом,  будто без нее он не смог бы перейти
улицу. Что до  меня,  то  я  перешла  ее,  не  задерживаясь,  и
увидела,  что из-за спины типа с сигаретой появилась и движется
навстречу  мне  странная  личность,  рассмотреть  которую   мне
удалось  благодаря  неоновому  свету,  падавшему  из  витрины с
обувью.
     Человек шел быстрым шагом, и через его  правую  руку  было
переброшено  пальто. Левая рука, согнутая в локте, оканчивалась
боксерской перчаткой. Он поравнялся со мной  и  остановился;  я
посмотрела  на  него,  мягко  говоря,  не без удивления. Вращая
большими глазами, он сунул мне пальто,  которое  нес,  и  молча
побежал,  все так же размахивая рукой в перчатке и все с тем же
свирепым выражением на лице.
     Что мне делать с мужским пальто?
     "Если окажется мало ношенное,- сказала я себе,- пошлю  его
в ЮНРРА (1)".
     Вдоль набережной тянулись сверкающие ряды фонарей. Скоро я
почувствовала  вес  своей  ноши,  и в какое-то мгновенье у меня
появилось искушение оставить ее  здесь,  на  одной  из  скамеек
набережной.
     Не знаю, что меня от этого удержало. Наверно, мой демон.
     Крайне    непривлекательного    вида   грузовые   посудины
испытывали на прочность свои швартовы и гнали водяные круги  от
своих якорных цепей.
     Какие-то  мерзкие мальчишки носились друг за другом. Нигде
в мире нет такой отвратительной шпаны, как в Нью-Йорке.
     Да, но что же мне все-таки, делать с.этим пальто? Ах, ведь
я решила отдать его в ЮНРРА! А может, самой послать кому-нибудь
из друзей во Франции? Нет, это слишком сложно.
     С островков сквозь ночь доносились крики, сверкали огни  -
зеленые,  голубые. Добавим ко всему луну и девушку - она сидит,
свесив ноги, на парапете, и рядом с ней юноша, не красавец,  не
урод, а так, что ни на есть самый ординарный.
     Прошел  рабочий-тоже  не  из таких, какие мне нравятся. Он
нес железный ящик и длинный кусок водопроводной трубы.
     Несмотря на масляные пятна и отбросы, плававшие  на  воде,
воздух  был  ароматен - может быть, благодаря морскому бризу...
Нет, не морскому. Мне казалось, что ветер дует с океана.
     Я не заметила, как проскочила два или три лишних квартала,
и только тут, опомнившись, уже совсем усталая, повернула домой.
     Тогда-то у меня в голове и  зародились  самые  невероятные
предположения.
     Чтобы кто-то сунул вдруг ни с того ни с сего пальто в руки
мне, незнакомке,  посреди  улицы, не сказав ни единого слова? С
чего бы это?
     Может, оно "горячее", как в Соединенных Штатах  .  принято
говорить о краденых вещах?
     Может  быть,  в  его  карманах пистолет, драгоценности или
гремучая  змея?  Может,  оно  снято  с  гангстера,  только  что
убитого, чтобы уничтожить все улики?
     Тот,  кто всучил мне пальто, был в боксерских перчатках. В
двух перчатках или в одной? Я помнила только одну - ту, которой
он с какой-то Яростью размахивал в воздухе. Нет,  конечно,  это
боксер. Он изрядно отделал (а может быть, и угробил) собрата по
профессии   и   теперь  скрывается  от  рук  правосудия.  Могло
бытьтакое? Могло. Потом, не зная, как  отделаться  от  тяжелого
пальто  (но  чье  же  оно  все-таки?),  он  сунул  его  первому
встречному.
     Неправдоподобно. Разве я была первой  встречной?  Нет.  До
меня  этот  человек  в  боксерской  перчатке наверняка встретил
многих других людей. И потом, я не прохожий, а прохожая. Он дал
мужское пальто молодой женщине. Почему?
     По дороге домой я перебрала мысленно всевозможные варианты
и теперь не знала, что и думать.
     Студенческий пансион, давший мне приют (точнее - мне, моим
мечтам и,моим художническим дерзаниям), снаружи выглядел  очень
прилично.  Вход  был  Двенадцатой улицы, через парадное с семью
каменными ступеньками.
     Внутри, как это ни печально, пансион служил пристанищем не
только таким же бедным, как я, студентам, но также тараканам  и
крысам.
     В   этот   вечер,   после   всей  дневной  беготни,  после
нескончаемых блужданий по бесконечным улицам,  моя  комната  на
пятом   этаже,   под   самой  крышей,  казалась  мне,  когда  я
поднималась по бесконечно длинным лестницам с шаткими перилами,
самой прекрасной комнатой в мире.
     Войдя в свою  комнату  с  мужским  пальто  под  мышкой,  я
сильным ударом кулака распахнула настежь окно.
     Надо   сказать,   что   в   те   времена   я   старательно
культивировала  все,  что  только  было  мужественного  в  моей
натуре,    чтобы    уравновесить   таким   образом   чрезмерную
женственность своей внешности. В те дни я  носилась  с  мыслью,
что  совершенное  существо  должно  быть  наполовину  мужчиной,
наполовину женщиной. Я и в выражениях не особенно стеснялась.
     Итак, ударом кулака я распахнула  окно,  и  теперь,  чтобы
закрыть   его,   понадобилось  бы  притянуть  створки  к  себе.
Американцы называют такие окна французскими.
     Я плюхнулась на постель, вздохнула и блаженно  вытянулась,
переполненная впечатлениями этого дня.
     Пальто,  небрежно  брошенное на спинку стула, соскользнуло
на пол. В комнату проникало немного света с улицы - достаточно,
чтобы разглядеть  контуры  предметов,  но  недостаточно,  чтобы
разглядеть их детально.
     Нажав  кнопку  на  безобразной  штуковине,  болтавшейся на
шнурке над самым моим носом, я  включила  свет.  Резвившиеся  в
раковине прусаки моментально исчезли.
     Я  встала - и запел матрац, еженощно баюкавший меня в моих
кошмарах.
     Я осмотрела пальто. Собственно говоря, это было полупальто
из верблюжьей шерсти цвета светлой охры. Почти новое, с широким
поясом и двумя косыми карманами. Я сунула руку в один  из  них,
чтобы  узнать,  что  в  нем,  и извлекла предмет, от первого же
прикосновения к которому у меня по коже побежали мурашки.
     Моя рука тут  же  швырнула  на  стол  то,  что  вынула  из
кармана, и страшный предмет оказался перед моими глазами.
     Это  были пять пальцев левой руки, отрубленные у основания
и связанные шнурком.
     Мгновенно сработали два рефлекса: сначала меня  вырвало  в
умывальник, а потом я схватила шнурок за конец и выбросила этот
ужас за окно.
     Меня начало трясти, и я не могла сдержать икоту. В течение
десяти  минут  мне  казалось,  что  я  умираю,  К счастью, я не
обедала в этот день, и после нескольких болезненных судорог мой
желудок успокоился.
     Стало ясно, что  этим  вечером  мне  уже  не  выбраться  в
маленький  бар, где собирались мои собратья по Гринвич-Виллидж:
пара бесталанных художников, неудавшаяся актриса, полные надежд
поэтессы. Более везучие, случалось,  угощали  там  мазил  вроде
меня черствым сандвичем и чашкой кофе с коньяком.
     Это   подвальное   заведение   в  псевдофранцузском  стиле
называлось "Кошачья миска", и  действительно,  с  завсегдатаями
там неособенно церемонились-не больше, чем с бездомными кошками
из водосточных труб.
     Я начала снимать блузку, когда вдруг, повернувшись к окну,
увидела ногти этих жутких пальцев, взобравшихся по стене дома к
самой оконной раме.
     Ужас! Ужас!
     Я  взяла туфлю и стала бить по ним каблуком, и била до тех
пор, пока они не разжались.  Они  свалились  вниз,  и  я  сразу
захлопнула окно.
     Неужели все это происходит наяву?
     Схватив  пальто,  я  выскочила из комнаты и сбежала вниз к
привратнице.
     - Я нашла это на скамейке у  Ист-Ривер,-  сказала  я  ей.-
Отдайте вашему мужу, мне оно ни к чему.
     - Прекрасное  полупальто,-  сказала  она,- вы могли бы его
продать. Я снижу вам квартирную плату.
     Я поднялась к себе, думая, что, может, хоть теперь у  меня
будет покой.
     Я не понимала, что происходит. А вы бы поняли?
     Я  вошла  в комнату - и Сердце чуть не выскочило у меня из
груди. Пальцы, проклятые  пальцы  барабанили  по  стеклу,  явно
требуя, чтобы я их впустила!
     С  воплем;  "Входите!  Входите  же!  Давайте кончать!" - я
распахнула окно.
     "  Пальцы  спустились  на  паркет,  быстрыми,   уверенными
шажками двинулись к столу, вцепились в деревянную ножку и стали
карабкаться по ней вверх.
     Вскарабкавшись,  они  расположились  на столе. Остолбенев,
стояла я  в  ногах  кровати  и  смотрела,  как  они  движутся,-
смотрела  не протестуя, не испытывая любопытства, не давая себе
труда поискать объяснение этому ужасу,  от  которого  не  могла
отвести глаз.
     Между  тем  пальцы, немного отдохнув, отодвинули в сторону
картон и другие рисовальные принадлежности  и  вытащили  из-под
них чистую тетрадь. Потом они собрались вокруг моей авторучки и
начали  писать.  Невидимая, но исключительно точная рука водила
ими по странице.
     На душе у меня становилось все тоскливей.  Воздух  густел.
Звуки становились громче. Я задыхалась.
     С  того  места,  где  я стояла, я очень хорошо видела, что
именно пишут пальцы.
     "Мы были послушными орудиями левши, с которым  расправился
его  враг. Наш хозяин умер сегодня вечером. Только в нас он еще
живет, но нам, чтобы мы жили, нужна ты".
     На какое-то мгновенье между мной  и  миром  встало  черное
облако. Отрезанные пальцы все писали, а я надела берет, жакетку
и бросилась вниз по лестнице.
     Я  бежала  по  улице - бежала и бежала. Я поняла, что ужас
навсегда поселился рядом со мной. Я  бежала  и  говорила  себе:
"Четырнадцатая  улица...  ведет к Ист-Ривер... там уже не будет
страха..."
     Парапет над рекой был не очень высокий. Я занесла над  ним
ногу,  но какая-то неведомая сила за моей спиной удержала меня.
Морской ветер сдул с  моего  лица  гримасу  тоски.  Я  села  на
скамью,  а  мое сердце покидали последние мятежные порывы. Надо
было смириться со своей горькой судьбой  -  ничего  другого  не
оставалось.
     Пальцы,  удержавшие  меня  от  самоубийства, лежали у моих
ног. Я не задавалась вопросом, как они меня догнали. Я взяла их
и положила в берет, и этот берет я  несла  в  руках  до  самого
дома.
     Дома  я вытряхнула содержимое берета прямо на стол. Пальцы
ударились о стол с глухим стуком.
     - Выкладывайте, что там у вас,-сказала  я  им.  Они  снова
сплелись  вокруг  моей  авторучки  и  написали:  "Мы дадим тебе
богатство".
     - Каким образом?
     "Береги пас. Без души нас ждет разложение. Дай  нам  свою.
Люди  бессмертны  в  той  мере,  в  какой  их помнят или любят.
Помнить о чьем-то присутствии - уже значит любить. Мы не просим
у тебя ничего, кроме духовной поддержки. Доверь нам свою жизнь,
а мы дадим тебе богатство".
     -- Оставайтесь.
     И добавила, желая сохранить за собой на всякий случай путь
к отступлению:
     - Вы мерзки.  Я  смогу  терпеть  вас,  только  пересиливая
отвращение.
     Пальцы нетерпеливо задвигались и приступили к работе.
     Не  могу  сказать, что я хорошо спала эту ночь. I Всю ночь
напролет в темноте моей конуры скрипело перо, которым водили по
бумаге проклятые пальцы.
     Я  попросила  у  знакомого  пишущую  машинку,   и   пальцы
перепечатали  текст.  На  другой  день с рукописью под мышкой и
пальцами в кармане (я все время их чувствовала) я вошла в самое
крупное издательство, и меня почему-то сразу же принял шеф.
     Бросив беглый взгляд на кипу бумаги,  которую  я  положила
перед  ним,  он  с  места  в  карьер предложил мне великолепный
договор, который я тут же  приняла,  и  аванс  в  десять  тысяч
долларов.
     Он  почти  насильно  навязал  мне  своего агента, проныру,
который тут же подобрал мне роскошно обставленные  апартаменты.
Большой  магазин обновил мой гардероб, модный парикмахер придал
новый и много-лучший вид моей  голове,  который  и  увековечили
фотографы.  Вскоре  эту фотографию можно было лицезреть во всех
журналах и газетах  Америки,  многократно  воспроизведенную  со
многими и всегда лестными комментариями.
     Издательский  агент  познакомил  меня  со всеми театрами и
ресторанами  города.  Обо  мне  он  говорил  не  иначе  как   с
величайшим  почтением.  Скоро мое имя перестали употреблять без
эпитета "гениальная".
     Я-то хорошо знала, что такое моя гениальность:
     пять кусков мертвечины, связанные шнурком от ботинок.
     Когда  пальцы  писали  мой  второй  шедевр,  я  была   уже
известнее Эйнштейна, прославленнее любой кинозвезды.
     Временами  наедине с ;собой я пыталась вновь обрести себя.
Я рисовала. Мои наброски, какими бы  они  ни  были  неудачными,
были моими.
     Вскоре  для  меня  был  отрезан  и этот путь. Издательский
агент  застал  меня,  когда  я  рисовала  небоскребы,  схватил,
несмотря  на все мои протесты, стопку рисунков и использовал их
для рекламы.
     Люди буквально рвали их у меня из рук, и о них было  много
разговоров-мои  рисунки  называли "любимым времяпрепровождением
гениальной женщины".
     Мужчины, как я вижу теперь, докучнее тараканов. Мне некуда
деваться от них, и фальшивый  рай,  который  для  меня  создали
живые пальцы мертвеца, оказывается страшнее преисподней.
     Они,  эти  немыслимые  пальцы,  присвоили  меня, и я стала
существом без собственной жизни.
     Ночью они создают романы, статьи, элегии. Когда я не сплю,
я слышу, как они пишут.
     На рассвете они соскакивают со стола на ковер и идут в мою
комнату. Они хватаются за полог кровати,  и  потом  я  чувствую
их-ледяные и неподвижные, у самого своего горла.
     Когда  ужас  становится  непереносимым,  я  встаю и ставлю
пластинки. Я часто напиваюсь, хотя терпеть не могу алкоголя.
     Я, не стану выбрасывать пальцы за окно  -  они  все  равно
вернутся.  Я  не  говорю  им  ничего,  но,  быть  может, в один
прекрасный день я их сожгу. Или проверю, как на  них  действует
кислота.
     Я  чувствую, что скоро мне будет просто невмоготу выносить
их присутствие. А ведь они любят меня и  наверняка  читают  без
труда мои самые затаенные мысли.
     Не  сильнее  ли  обычного  сжимали  они  сегодня утром мое
горло?


     (1) Международная организация по оказанию помощи  странам,
пострадавшим  от  войны.-Существовала с 1943 по 1947 год, когда
по решению Генеральной Ассамблеи ООН была  распущена.  (Примеч.
перев.)



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Феликс  снова  попытался сосредоточиться (последний час он
был  занят  исключительно  этим).  Он  надеялся,  что  все-таки
сочинит  стихотворение,  хотя  никакому  поэту и в голову бы не
пришло сесть за работу в восемь часов вечера.
     "Волны распластываются на безлюдном пляже..."
     Перо зацарапало  по  сложенному  вчетверо  листку  бумаги,
девственно  белому,  как  фата  невесты. Вторая строка никак не
придумывалась.  После  долгих  усилий  едау  удалось  ненадолго
отвлечься  от  звуков  трех или четырех виброфонов, сотрясающих
двор; но до чего же трудно заставить себя  думать  о  безлюдном
пляже  и  пене  набегающих волн на фоне ритма пучи-пучи! Однако
окончательно   похоронил   вторую    строку    разговор    двух
сервороботов.  Они  вопили  во  всю  мощь  своих  динамиков^  и
болтовня их навела его на  мысль  о  неореалистическом  романе,
героями  которого  были  бы  две  скромные  прислуги.  Потом их
разговор, пахнувший луком и кухонным тряпьем, прервался, и  тут
же  началась  многосерийная телепередача с треском револьверных
выстрелив   и   голосами,   ревущими    или    сюсюкающими    с
пуэрториканским акцентам.
     "Волны  распластываются на безлюдном пляже... Вдали ковбои
скачут по степям..."
     Проклятье! Неужели нет никакого способа оградить  сознание
от  этих  зловредных  помех?  Но  уже  поступала  исчерпывающая
информация о разногласиях между супругами на третьем  этаже,  о
состоянии  беременной  соседки  и  положении  дел  на Марсе: на
третьем  этаже  дети  играли  в  марсиан,  и  их  дикие   крики
разносились  далеко  вокруг.  А  волны  все  распластывались на
безлюдном пляже, и что-то не видно было,  чтобы  вторая  строка
собиралась составить Им компанию. Символическим жестом прощания
с  музами  Феликс  порвал  в  клочки  четвертушку  бумаги, едва
начавшую терять свою первозданную чистоту.
     Он вышел на улицу. Здесь по крайней мере оглушали
     только вибраторы гелибусов, жужжание атомных автомобилей и
свист поездов, несущихся по монорельсовым дорогам. Этим вечером
они с женой собирались в стереокино, но чтобы получить место на
стоянке, надо выехать на час раньше и стать в хвосте  огромного
каравана  машин, медленно движущегося к центру города. Только в
машине можно было чувствовать себя спокойно, только в ней, а уж
никак не в спальне, где никогда не было уверенности в том,  что
супружеская  чета из соседней квартиры, отделенной перегородкой
в два-три сантиметра толщиной, не начнет рассказывать днем  то,
о  чем они с женой говорили ночью. Хорошо хоть кровать попалась
без скрипа.
     О уединение сидящего за рулем машины,  окруженной  сотнями
других   герметически   закрытых   машин!  О  головы,  неслышно
говорящие за стеклами окошек,  если  только  их  обладатели  не
высовываются,  чтобы  обругать  тебя, когда ты чуть не задел за
крыло или  помешал  себя  объехать!  Но  уединение-это  влажное
уединение  финской бани, уединение среди тысячи звуков, и в нем
нет аромата сосновой смолы и шиповника.
     Наконец они приехали в стереокино.  Несмотря  на  страшную
давку  при  входе, а потом при выходе, не-смотря на вопли тысяч
зрителей во время страшных сцен и хохот во время смешных, здесь
они тоже были" в уединении, потому что, если  не  считать  этих
моментов  (а  их  было не так уж много), возвращавших Феликса к
действительности,  киносеанс  был  для  него  тихой  пристанью.
Специалисты  по  акустике обеспечивали абсолютную звукоизоляцию
студий,  в  которых  снимались,  фильмы,   и   если   какому-то
нежелательному  шуму  все  же  удавалось  пробиться  на гладкую
поверхность пленкИу существовали  технические  средства,  более
чем  достаточные для того, чтобы от него отделаться. Да и какой
фильм можно было бы  поставить,  если,  бы  голоса  актеров  на
звуковой дорожке заглушала реклама моющих средств?
     После  сеанса  они  возвратились  домой и сели за скромный
ужин, но проглотили его наспех и подавляя отвращение, потомучто
по двору разносились громогласные  жалобы  одного  из  соседей,
оповещавшие  жильцов  о тошнотворном вареве, которое подала ему
жена.
     Была суббота.  Теоретически  это  означало  еще  несколько
часов  сна  вдобавок  к  тем, которыми они располагали в будние
дни,- но только  теоретически.  В  квартире  этажом  выше  были
гости,  и  вечеринка  затянулась  до  пяти  утра, а у остальных
соседей  гремели  телевизоры,  работавшие  до  тех  пор,   пока
телецентр  не  закончил передачи. Телевизоры и вечеринка мешали
друг другу, и это немного утешало Феликса,. героическим усилием
воли пытавшегося продолжать прерванное стихотворение.  А  потом
он  стал  засыпать  по  методу  йогов, и сон наконец смежил его
усталые веки.
     Ему приснился необитаемый остров, где они  с  женой  жили,
как  Робинзон  Крузо.  Не  было  слышно  ничего,  кроме шелеста
листьев на верхушках и шепота моря; но  вдруг  эти  гармоничные
звуки  расположились в рисунок афро-кубинского ритма и на пляже
необитаемого острова  появился  дансинг,  из  которого  неслась
душераздирающая танцевальная музыка...
     Их  разбудило в семь часов утра звонкое пение трубы: сосед
с четвертого этажа  под  аккомпанемент  своей  электробритвы  и
электрического   молотка  жены,  спешно  .готовившей  на  кухне
отбивные для пикника, ставил жильцов в известность о  намерении
вывезти   свое  семейство  за  город.  Мажорный  гимн  объявлял
беспощадную войну лодырям и лежебокам, а еще  через  полчаса  к
нему  присоединилось серафическое пение детского хора, безбожно
перевиравшего модные  песенки.  Феликс  и  его  жена  торопливо
оделись,  и  вскоре  их  автомобиль  стал  еще  одним  звеном в
бесконечной цепи машин, двигавшихся к  горам.  Целых  три  часа
ушло  на  то, чтобы одолеть девяносто километров, но зато здесь
их ждала природа! И они  скользнули  под  зеленую  сень  сосен,
стараясь  не  наступать  на  пары,  занимающиеся  любовью, и на
отдыхающих, раскладывающих свои пожитки.
     Феликс  дышал  полной  грудью:   нельзя   было   .упускать
мгновений, когда в ноздри пробивался аромат Природы, потому что
его  тут  же  вытесняли  запахи  синтетических  аминокислот или
других, менее съедобных веществ.
     "Отвлечься, любой ценой отвлечься! Неужели зря я занимаюсь
йогой?" - с тоской подумал Феликс.  Если  говорить  о  радостях
обоняния, то весь вопрос здесь, с точки зрения йоги, заключался
в  том, чтобы путем умственной фильтрации устранить зловоние, а
потом наслаждаться без  помех  благоуханием  сосен  и  ароматом
растоптанного тимьяна.
     Они двинулись дальше. Здесь отдыхающих почти не было: люди
по мере  возможности  избегали  занятий  альпинизмом. Со скалы,
украшенной щитом с рекламой знаменитой  оптической  фирмы,  они
окинули  взглядом  пейзаж.  "Какая  прелесть!"- подумал Феликс,
обнимая жену за талию. Да, вокруг была настоящая природа - если
отвлечься от рекламного щита и двух-трех сигаретных  пакетиков,
валяющихся  под  ногами,  а  также  от  объедков,  оставшихся с
прошлых воскресений,  от  полудюжины  окурков  и  от  предмета,
который  Феликс  поторопился  затоптать,  прежде чем его увидит
жена.
     Он снова нежно обнял ее. Им хотелось  вновь  ощутить  себя
женихом  и  невестой,  которые  украдкой  обмениваются  первыми
поцелуями, захотелось насладиться интимным  актом,  скрытым  от
посторонних  глаз и ушей и уже от одного этого более волнующим.
И  они  пошли  дальше  в  своих  ласках,  как   никогда   полно
наслаждаясь   тем,   что   другие   уже  давным-давно  привыкли
выставлять на всеобщее обозрение.
     Над их головами пронесся камень, а вслед за ним  и  другой
ударился о землю всего в- нескольких сантиметрах от них. Феликс
вскочил, разъяренный, но увидел лишь, как из-за соседней скалы,
хохоча,  убегают несколько мальчишек. И они решили воздержаться
от дальнейших интимностей, точнее - предаться им  мысленно.  Но
уже настал час второго завтрака и давал о себе знать голод. Они
развернули  свертки,  а  эпизод  с  камнями постарались забыть.
Потом Феликс спустился с бумагой и остатками пищи  к  ближайшей
урне,  которая,  по  счастью,  оказалась пустой, и со спокойной
совестью  вернулся  на  их  любимую  скалу.  Здесь  можно  было
говорить  обо  всем  на  свете и даже лежать, провожая взглядом
облака и стараясь не замечать пролетевшие один  за  другим  три
рейсовых   космических   корабля,   эскадрилью  турбореактивных
самолетов и два гелитакси. Несмотря на все  это,  были  минуты,
когда, глядя на пышные тела облаков, можно было пофантазировать
и  увидеть  сказочных  чудовищ, пока транзистор где-то рядом не
начал информировать их о результатах последних  игр  и  они  не
поплелись, понурив головы, к оставленной ими машине.
     -Есть  ли  у  вас  такое  место,  где мы с женой смогли бы
провести  несколько  дней  совсем  одни?  -  спросил-Феликс   у
представителя туристского агентства.
     - Вы  мечтаете  о  невозможном, но наше агентство все-таки
попробует подыскать для вас что-нибудь похожее на то,  что  вам
нужно,-  ответил  тот  и  как-то  странно посмотрел на Феликса,
будто   Феликс   был   психический   больной,   сбежавший    из
соответствующей  клиники.  Без малейшей надежды на успех Феликс
вновь окунулся в уличный шум.
     Неужели  он  обречен  до  конца  дней  своих   слышать   и
запоминать  наизусть бесконечные рекламные объявления? Когда он
был ребенком и учителя в школе заставляли  его  утаить  таблицу
умножения,  у  иего хоть были дни отдыха. Но теперь для него не
осталось никакого просвета. Он то и дело  ловил  себя  на  том,
что,  говоря  с  женой, пользуется словами и интонациями героев
телеэкрана. Да и вся жизнь его, коли уж на то пошло,  вовсе  не
была  его жизнью: словно в теле его нашел приют не один мозг, а
пятьдесят или более и все они работают одновременно.  Например,
об интимной жизни соседок он знал не меньше, чем их собственные
мужья, и, если бы в один прекрасный день у него появилось вдруг
желание обмануть какого-нибудь из них, он оказался бы в постели
с  женщиной,  все  тайны  которой  ему  известны.  То  же самое
произошло бы и с его женой-как если бы он и она  были  обречены
на вечное пребывание в чужих постелях.
     Отвлечься,  отвлечься  любой  ценой!  Но  связанная с этим
психическая нагрузка была не по  силам  его  организму,  и  это
давало ему право искать уединения.
     Через  два  дня затрезвонил видеотелефон. Нет, это не была
ошибка, и это не был один из  вечных  телефонных  шутников  или
радиодиктор,  страшно расстроенный тем, что, не зная о передаче
X,  которую  патронирует  компания  по   производству   моющего
средства  Y,  Феликс с женой потеряли столько сотен песет. Нет,
на этот раз они услышали голос человека,  обращающегося  к  ним
лично! Представитель туристского агентства сообщал, что найдено
райское  местечко  на  одном  из прибрежных островов! Агентство
заказало гелитакси, которое перенесет их туда со всем  багажом.
Гарантируется абсолютное уединение, так как островок необитаем.
Правда,  спать  придется  в  палатке,  готовить  самим, но ведь
именно об этом мечтали супруги!
     Ониприняли предложение не торгуясь и на следующий же  день
были   там,   одинокие,   как   Робинзон   Крузо,  перед  лицом
одного-единственного  свидетеля,  бившегося   своей   бирюзовой
грустью  об  острые  грани  скал.  И еще были чайки и несколько
деревьев, крепко  вцепившихся  корнями  в  каменистую  землю  и
вознесших высоко в небо пышные кроны.
     Первое,  что  сделал  Феликс,  оказавшись на острове, было
нечто такое, на что он никогда не  считал  себя  способным:  он
начал  скакать  как  одержимый,  стремясь  Дать  выход мышечной
энергии,  подавляемой  конторской  работой  и  сидячим  образом
жизни. А потом они стали разыгрывать ту самую сцену, которую им
никогда  не  удавалось  довести  до конца на их любимой скале с
рекламой оптических товаров. Они закатывались смехом, как дети,
и, так  как  был  уже  полдень,  они  сорвали  с  себя  одежду,
бросились  в  воды  идиллической  маленькой бухты, без смущения
принявшей обнаженную молодую пару, и прорезвились  там  больше,
двух часов.
     И  это  были  лишь  первые из многих безумств, которым они
предались в течение субботы и воскресенья. О, если бы так  было
всю  жизнь!  Но  будни  уже  предъявляли свои права на них, и в
назначенный срок за ними прибыло то же самое гелитакси, которое
сорок восемь часов назад  доставило  их  на  остров.  С  тоской
глядели   они   на   крохотную  серую  точку  в  кружеве  пены,
скрывающуюся за горизонтом.
     В тот вечер они включили телевизор.  Пришлось  перетерпеть
неизбежные  кадры  рекламы, вестерн и телеконкурс, но потом они
увидели  на   экране   нечто   удивительно   знакомое-маленький
островок,  на  котором  они провели сорок восемь часов счастья.
Крупными буквами поверх изображения проплыло название передачи:
"Чем бы вы занялись, если бы остались одни?" И им стало  плохо,
когда в.двух Робинзонах, скачущих и кувыркающихся как безумные,
они   узнали   самих   себя.   Кадры   были   засняты   группой
операторов-аквалангистов.



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Крейсер  "Илькор"  только-только вышел за орбиту Плутона и
начал межзвездный  рейс,  когда  встревоженный  офицер  доложил
Командиру:
     - К сожалению, по халатности одного из техников на третьей
планете  оставлен руум типа Х-9, а с ним и все, что он смог там
собрать.
     На какой-то миг треугольные глаза Командира
     скрылись под пластинчатыми веками, но, когда он заговорил,
голос его звучал ровно.
     - Какая программа?
     - Радиус операций - до тридцати миль, вес объектов  -  сто
шестьдесят плюс-минус пятнадцать фунтов.
     Помедлив, Командир сказал:
     - Вернуться  сейчас мы не можем. Через несколько недель на
обратном пути, мы обязательно подберем его. У меня нет никакого
желания  выплачивать  стоимость  этой  дорогой  модели;   чтобы
виновный понес суровое наказание,- холодно приказал он.
     Но  в  конце  рейса,  недалеко  от  звезды Ригель, крейсер
повстречался с плоским  кольцеобразным  Кораблем-перехватчиком.
Последовала  неизбежная  схватка, а затем оба корабля, мертвые,
наполовину  расплавившиеся,  радиоактивные,  начали  долгое,  в
миллиард лет, путешествие по орбите вокруг звезды.
     На Земле была мезозойская эра...
     Они  сгрузили последний ящик, и теперь Джим Эрвин смотрел,
как его напарник залезает в кабину маленького гидросамолета, на
котором они сюда прибыли. Он помахал Уолту рукой:
     - Не забудь отправить Сили мое письмо!
     - Отправлю,  как  только  приземлюсь!  -  отозвался   Уолт
Леонард, включая двигатель.-А ты постарайся найти для нас уран,
слышишь?  Только  бы  повезло - и у Сили с сынишкой будет целое
состояние. А?,-Он ухмыльнулся, сверкнув белозубой  улыбкой.-  С
гризли не церемонься, как увидишь - стреляй!
     Вспенивая воду, гидросамолет стал набирать скорость. Когда
он оторвался  от  поверхности озера, Джим почувствовал холодок.
Целых три недели проведет он  один-одинешенек  в  этой  забытой
Богом  долине канадских Скалистых гор. Если почему-либо самолет
не опустится снова на холодное голубое-озеро-Джиму конец.  Даже
если ему хватит еды. Ни один человек, сколько бы у него ни было
пищи,  не смог бы перевалить через обледенелые хребты,, не смог
бы одолеть сотни миль  безлюдной  каменистой  земли.  Но  Уолт,
конечно,  вернется в назначенный срок, и теперь только от Джима
зависит,  окупятся  ли  деньги,  вложенные  в  экспедицию.   За
двадцать  один день он выяснит, есть ли в долине уран. А сейчас
долой все страхи и предчувствия - надо приниматься за дело.
     Работая  не  спеша,  с  ухваткой  бывалого  лесоруба,   он
поставил под нависшей скалой шалаш: на три летние недели ничего
основательнее  не  понадобится.  Обливаясь потом в жарких лучах
утреннего солнца, он перетащил под выступ ящики со  снаряжением
и   припасами.  Там,  за  шалашом,  покрытые  водонепроницаемым
брезентом и надежно  защищенные  от  любопытства  четвероногих,
ящики были в безопасности. Сюда он перенес все, кроме динамита:
динамит,  тоже  тщательно  укрыв от дождя, он припрятал ярдах в
двухстах от шалаша. Не такой он дурак, чтобы спать около  ящика
со взрывчаткой.
     Первые  две  недели  пролетели как сон, не принеся никаких
удач. Оставался еще один необследованный район, а времени  было
в обрез. И в одно прекрасное утро, к концу третьей недели, Джим
Эрвин  решил  совершить  последнюю,  вылазку,  на  этот раз - в
северо-восточную часть долины, где он еще не успел побывать. Он
взял счетчик Гейгера, надел наушники,  повернув  тот  и  другой
обратной  стороной  к уху, чтобы фон обычных помех не притуплял
его слух,.и, вооружившись  винтовкой,  отправился  в  путь.  Он
знал,  что тяжелая, крупнокалиберная винтовка будет мешать ему,
но он -также знал, что  с  огромными  канадскими  гризли  шутки
плохи  и  справиться с ними очень нелегко. За эти недели он уже
уложил двоих, не испытав при  этом  никакой  радости:  огромных
серых  зверей и так становится все меньше и меньше. Но винтовка
помогла ему сохранить присутствие духа и при других встречах  с
ними, когда обошлось без стрельбы. Пистолет в кожаной кобуре он
решил оставить в шалаше.
     Он  шел  насвистывая.  Старательское  невезенье  не мешало
Джиму   наслаждаться   чистым   морозным   воздухом,   солнцем,
отражающимся от бело-голубых ледников, и пьянящим запахом лета.
За   день  он  доберется  до  нового  района,  дня  за  полтора
основательно его  обследует  и  к  полудню  вернется  встретить
самолет.  Он не взял с собой ни воды, ни пищи -только пакет НЗ.
Когда  захочется  есть,  он  подстрелит  зайца,  а   в   ручьях
видимо-невидимо  радужной  форели  -  такой, которой в Штатах и
вкус позабыли.
     Он .шел все дальше и дальше, и когда счетчик в.  наушниках
начинал  потрескивать,  в  душе  Джима,  снова загорался огонек
надежды. Но каждый раз треск стихал: в долине, судя  по  всему,
была  только  фоновая,  радиация.  Да,  неподходящее  место они
выбрали! Настроение Джима стало падать. Удача  была  нужна  им,
как  воздух,  особенно Уолту, да и ему тоже - тем более сейчас,
когда Сили ждет ребенка... Но еще остается надежда -  последние
тридцать шесть часов; если понадобится, он и ночью не приляжет.
     Губы  его скривились в улыбке, и он стал думать о том, что
хорошо бы поесть: солнце, да и желудок  подсказывали  ему,  что
уже  пора. Он только было решил: достать леску и забросить ее в
пенящийся ручей, как вдруг за зеленым пригорком  увидел  такое,
что остановился как вкопанный и у него отвисла челюсть.
     В  три  длинных-предлинных  ряда,  тянувшихся  чуть  не до
самого горизонта, лежали животные - и  какие  Правда,  ближе  к
Джиму  были обыкновенные олени, медведи, пумы и горные бараны -
по одной особи  каждого  вида,  но  дальше  виднелись  какие-то
странные,  неуклюжие и волосатые звери, а за ними, еще дальше -
жуткая шеренга ящеров! Одного из них, в самом  конце  ряда,  он
сразу  узнал: такой же, только гораздо крупнее, воссозданный по
неполному костяку, стоит в нью-йоркском музее. Нет,  глаза  его
не   обманывали  -  это  действительно  был  стегозавр,  только
маленький, величиной, с пони.
     Как зачарованный, Джим пошел вдоль ряда, время от  времени
оборачиваясь,   чтобы   окинуть  взглядомвсю  эту  удивительную
зоологическую коллекцию. Присмотревшись хорошенько  к  какой-то
грязно-желтой  чешуйчатой  ящерице, он увидел, что у нее дрожит
веко, и понял: животные не мертвы, они только парализованы -  и
каким-то   чудесным   образом  сохранены.  Лоб  Джима  покрылся
холодным потом: сколько времени прошло с тех пор, как  по  этой
долине разгуливали живые стегозавры?..
     И   тут  же  он  обратил  внимание  на  другое  любопытное
обстоятельство: все животные были примерно одного  размера.  Не
было  видно  ни  одного по-настоящему крупного ящера, ни одного
тираннозавра,  ни  одного  мамонта.  Ни  один  экспонат   этого
страшного  музея  не  был  больше  крупной  овцы.  Джим  стоял,
размышляя над этим странным фактом, когда из подлеска  до  него
донесся настораживающий шорох.
     В  свое  время  Джим работал со ртутью, и в первую секунду
ему показалось,  будто  на  полянку  выкатился  кожаный  мешок,
наполненный этим жидким металлом:
     именно так, как бы перетекая, двигался шаровидный предмет,
который  он  видел.  Но  это  был не кожаный мешок/и когда Джим
пригляделся получше, он увидел:
     то,   что   сначала   показалось    ему    отвратительными
бородавками,   походит   скорее   на  рабочие  части  какого-то
страшного механизма.
     Но особенно долго разглядывать Джиму не пришлось, так как,
выдвинув,  а  потом  снова  спрятав   в   себя   что-то   вроде
металлических  стержней с линзоподобными утолщениями на концах,
сфероид со скоростью не меньше пяти миль в час двинулся к нему.
Деловитая целеустремленность, с  которой  катился  сфероид,  не
оставляла   никаких   сомнений  в  том,  что  он  твердо  решил
присоединить  Джима  к  коллекции  полумертвых   представителей
фауны.
     Крикнув   что-то   нечленораздельное,   Джим   отбежал  на
несколько шагов, на ходу срывая с себя винтовку. Отставший руум
был теперь ярдах в тридцати от Джима, но по-прежнему двигался к
нему с неизменной скоростью, и  эта  неторопливая  методичность
была куда страшнее прыжка любого хищника.
     Рука  Джима  взлетела  к  затвору  и  привычным  движением
загнала патрон в патронник. Он прижался щекой к видавшему  виды
прикладу и прицелился в переливающийся кожистый бугор-идеальную
мишень в ярких лучах послеполуденного солнца. Нажимая на спуск,
он саркастически улыбнулся. Кто-кто, а уж он-то знал, что может
натворить  десятиграммовая  разрывная  пуля, когда она летит со
скоростью  две  тысячи  семьсот  футов  в  секунду.  На   таком
расстоянии - да она продырявит эту чертову перечницу насквозь и
сделает из нее кашу!
     Б-бах!    Привычная    отдача    в    плечо.    И-и-и-и-и!
Душераздирающий визг рикошета.  У  Джима  перехватило  дыхание;
пуля  из  дальнобойной винтовки, пролетев каких-нибудь двадцать
ярдов, отскочила от мишени!
     Джим лихорадочно заработал затвором. Он выстрелил еще  два
раза, прежде чем осознал полную бесперспективность избранной им
тактики. Когда руум был от него уже футах в шести, Джим увидел,
как   из   похожих   на  бородавки  шишек  на  его  поверхности
выдвинулись  сверкающие  крючья,  а  между  ними  -  змеящаяся,
похожая  на  жало игла, из которой капает зеленоватая жидкость.
Джим бросился бежать.
     Весил он ровно сто сорок девять фунтов.
     Держать нужную дистанцию было совсем нетрудно: руум,  судя
по  всему,  был  неспособен  увеличить,  скорость. Но Джима это
вовсе не успокаивало. ни один земной организм не выдержит гонки
со скоростью пять миль в час дольше чем  в  течение  нескольких
часов.  Через  какое-то  время  жертва  либо  поворачивается  и
нападает на своего безжалостного преследователя, подумал  Джим,
либо  (так  происходит, должно быть, с более робкими животными)
впадает в панику  и  начинает  носиться  покругу,  пока  у  нее
хватает  сил.  Спастись  могут  только  крылатые,  а  для  всех
остальных исход предопределен: стать новыми экспонатами в  этой
страшной коллекции (но для кого, интересно, ее собирают?).
     Не  останавливаясь,.  Джим  начал  сбрасывать  с  себя все
лишнее. Скользнув взглядом по багровому солнцу, он  с  тревогой
подумал  О приближающейся ночи. Он не решился бросить винтовку;
защитить от руума она его не могла, но за годы службы  в  армии
ему  крепко  вбили  в голову, что бросать оружие нельзя. Однако
каждый лишний фунт  уменьшал  его  шансы  на  спасение.  Логика
подсказывала,  что  к  такой  ситуации, как эта, военный кодекс
чести неприменим: нет никакого позора в том, чтобы расстаться с
оружием, когда оно совершенно  бесполезно.  И  он  решил:  если
нести  винтовку станет уж совсем невмоготу, он ее отшвырнет,-но
пока  перекинул  через  плечо.  Почти  не  замедляя  шага,   он
осторожно положил на плоский камень счетчик Гейгера.
     Ладно,  подумал  Джим,  он  побежит  не как обезумевший от
страха заяц, который,  обессилев,  в  конце  концов  покоряется
своей  судьбе. Как бы не так! Это будет, отступление с боем, и,
чтобы выжить, он пустит в ход все, чему научился  за  нелегкие,
полные опасностей и лишений годы военной службы.
     Глубоко  и размеренно дыша, он бежал широким шагом и искал
глазами  все,  что  могло  бы  увеличить  его  шансы   в   этом
состязании. К его счастью, леса в долине почти не было; деревья
или  кустарник  свели  бы  на  нет  все  преимущества Джима как
тренированного бегуна.
     И вдруг он увидел нечто, заставившее  его  замедлить  шаг:
над  землей  на его пути нависала огромная каменная глыба, и он
подумал, что может  здесь  наверстать  потерянное.  Взбежав  на
пригорок,   он   окинул   взглядом   поросшую  травой  равнину.
Предвечернее  солнце  отбрасывало  длинные  тени,-  но  увидеть
преследователя  было  вовсе не трудно. С замиранием сердца Джим
наблюдал  за  его  продвижением.  Так  он  и  думал!   Хотя   в
большинстве   случаев   путь,   которым  шел  человек,  был  не
единственно возможным и не самым коротким, руум точно,  шаг  за
шагом,  следовал  за ним. Это было важно, но, чтобы осуществить
свой замысел, у Джима оставалось не больше двенадцати минут. ;
     Волоча  ноги  по  земле,  Джим  постарался  оставить   под
нависшей  глыбой  как можно более отчетливый след. Пройдя таким
шагом ярдов десять, он точно так же вернулся  назад,  к  месту,
где начинался выступ, и одним прыжком поднялся на склон, откуда
нависала глыба.
     Выхватив   из   ножен  большой  охотничий  нож,  он  начал
старательно и в то же время торопливо копать почву у  основания
глыбы.  Каждые  несколько секунд, мокрый от натуги, он пробовал
глыбу плечом, и в конце концов она  слегка  подалась.  Он  едва
успел  сунуть  нож  обратно в ножны и, тяжело дыша, присесть за
камнем, когда из-за небольшого гребня показался руум.
     Джим смотрел на приближающийся серый  сфероид  и,  как  ни
трудно  это было, старался дышать тихо-тихо. Кто знает, чем еще
может удивить это отродье дьявола, хотя,  судя  по  всему,  оно
предпочитает просто идти по следу. В его распоряжении наверняка
есть  целый  арсенал  разных  приспособлений. Джим притаился за
камнем, нервы его были словно провода под высоким напряжением.
     Но сфероид не переменил  тактики.  Похоже,  что  для  него
существовал  только след будущей добычи, и, переливаясь с места
на место, он оказался наконец  прямо  под  глыбой.  Тогда  Джим
налег  всем  телом  на  качающуюся массу камня и с диким воплем
свалил ее прямо на сфероид. Пятитонная глыба рухнула  с  высоты
двенадцати футов.
     Джим  кое-как  сполз  вниз  и встал. Он глядел на каменную
махину и очумело тряс головой.
     - Прикончил сукиного сына!-прохрипел он, потом стукнул  по
камню  ногой.-  Ха!  А, пожалуй, за твой мясной ряд мы с Уолтом
выручим пару-другую долларов. Может, и не зря  мы  затеяли  эту
экспедицию. А ты веселись теперь у себя в преисподней!
     Он  отскочил  как  ужаленный:  громада камня зашевелилась!
Пятитонная глыба медленно поползла в сторону, оставляя в  почве
глубокую борозду. Джим все смотрел на глыбу, а она качнулась, и
из-под  ближайшего  к нему края показался серый отросток. Глухо
вскрикнув, Джим побежал.
     Он пробежал целую милю и только после этого остановился  и
поглядел  назад. В наступающих сумерках он едва различал темную
точку, все больше и больше удаляющуюся от каменной  глыбы.  Она
двигалась  так  же  медленно,  деловито  и  неотвратимо,  как и
прежде,- по направлению к  нему.  Джим  тяжело  сел  и  опустил
голову на грязные, расцарапанные руки.
     Отчаяние владело им недолго. Как-никак он выиграл двадцать
минут передышки. Он лег, постарался расслабиться, насколько это
было возможно, и достал из кармана куртки пакет НЗ. Джим быстро
подкрепился  вяленым  мясом,  бисквитами и шоколадом. Несколько
глотков ледяной воды из ручья - и он был почти готов продолжать
свою фантастическую борьбу  с  преследователем.  Но  прежде  он
проглотил  одну  из  трех  таблеток бензедрина, которые носил с
собой на случай непредвиденных  физических  нагрузок.  И  рууму
оставалось  до  него  еще  минут  десять ходу, когда Джим Эрвйн
побежал. Он опять чувствовал в себе  прежнюю  упрямую  силу,  а
усталость,  пронизывавшая  его  до костей, словно растаяла - он
снова был полон мужества и надежды.
     Пробежав еще около четверти часа, он  очутился  у  гладкой
крутой скалы футов тридцать высотой. Обойти ее с той или другой
стороны было, по-видимому, невозможно: и там, и тут были полные
воды  овраги,  колючий  кустарник  и  камни с острыми, как нож,
краями. Сумей он забраться на вершину  скалы,  рууму  наверняка
пришлось бы пойти в обход, и Джим выиграл бы время.
     Джим  посмотрел  на  солнце.  Огромное, малиновое, оно уже
почти касалось горизонта. Нужно торопиться!  Большого  опыта  в
скалолазании  у  него  не  было, но основные приемы восхождения
были ему  известны.  Используя  каждую  щель  и  шероховатость,
каждый,  даже  самый  маленький  выступ, Джим начал карабкаться
вверх. Откуда-то (он даже не отдавал себе в этом отчета) в  его
движениях   появились  плавность  и  координация,  свойственные
настоящим альпинистам, и каждый новый упор,  кратковременный  и
незаметный,  служил для него лишь отправной точкой к ряду новых
ритмичных движений, возносивших его все выше и выше.
     Едва он достиг вершины, как к основанию  скалы  подкатился
руум.
     Джим   прекрасно   понимал,  что  лучше  ему  уйти  сразу,
пользуясь  драгоценными   последними   минутами   дня.   Каждая
выигранная  секунда  была бесценна, но... надежда и любопытство
взяли верх.
     Он сказал себе: как только эта штука поползет в обход,  он
тут  же смоется. А может, ему надоест его преследовать, и тогда
он преспокойно выспится здесь, прямо на скале.
     Сон! О нем молила каждая клетка его тела.
     Но руум не пошел в обход. Секунду он простоял, раздумывая,
у подножия  каменной  стены,  а  потом   из   бородавкоподобных
наростов  снова  выдвинулись  металлические  стержни.  На конце
одного из них были линзы.  Джим  подался  назад,  но  было  уже
поздно:  руум  увидел,  что  человек выглядывает из-за скалы, и
Джим мысленно обозвал себя  идиотом.  Все  стержни  моментально
ушли  в  сфероид,  и  вместо них из другого нароста показался и
начал подниматься прямо к нему тонкий прут,  кроваво-красный  в
лучах заходящего солнца. Оцепенев, Джим увидел, как конец прута
вцепился  металлическими  когтями  в край скалы почти под самым
его носом.
     Джим  вскочил  на  ноги.   Сверкающий   прут   сокращался:
оторвавшийся  от  земли  кожистый  шар, подтягиваясь на нем все
выше, снова вбирал его в себя.  Джим  громко  выругался  и,  не
отрывая  взгляда  от  цепкой  металлической лапы, занес над ним
ногу, обутую в тяжелый ботинок.
     Но долгий опыт заставил его остановиться,  и  мощный  удар
ногой  так  и не состоялся. Слишком много довелось Джиму видеть
драк, проигранных из-за  опрометчивого  удара  ногой.  Ни  одна
часть его тела не должна войти в соприкосновение с этим черт-те
чем  оснащенным  страшилищем.  Он схватил с земли длинную сухую
ветку  и,  подсунув  ее  конец  под  металлическую  лапу   стал
смотреть, что будет дальше. А дальше было белое кружево вспышки
и  шипящее  пламя,  и  даже через сухое дерево он ощутил мощную
волну энергии, расщепившей конец ветки. С  приглушенным  стоном
он  выронил  тлеющую  ветку  и,  разминая  онемевшие  пальцы, в
бессильной ярости отступил на несколько шагов. Он  остановился,
готовый  в  любую  секунду  обратиться  в  бегство, и, испустив
вопль, сорвал с плеча винтовку. Как хорошо все-таки, что он  ее
не  бросил - хоть она и отбивала всю дорогу барабанную дробь по
его спине. Ну, чертова перечница, держись!
     Став на колени, чтобы получше  прицелиться  в  сгущающихся
сумерках,  Джим  выстрелил в металлическую лапу и через секунду
услышал глухой удар о землю: руум упал.  Крупнокалиберная  пуля
сделала  куда  больше,  чем  он  ожидал:  она  не только сшибла
металлическую лапу с края обрыва, но и вырвала оттуда  здоровый
кусок  скалы;  интересно,  за  что  теперь эта лапа будет здесь
цепляться!
     Он посмотрел вниз. Да, это исчадие ада там, на земле. Джим
злорадно ухмыльнулся. Каждый раз, как только  он  зацепится  за
обрыв,  Джим  будет сбивать его лапу! Патронов у него в кармане
больше чем достаточно, и, пока не  взойдет  луна  и  не  станет
светлее,  он,  если  понадобится, будет стрелять с расстояния в
несколько дюймов. Но сфероид,  по-видимому,  слишком  умен  для
того,  чтобы  вести  борьбу неэффективными средствами. Рано или
поздно он пойдет в обход, и тогда, Джим надеялся, ночь  поможет
ему от него улизнуть.
     И  вдруг  у него перехватило дыхание, на глаза навернулись
слезы:  внизу,  в  полутьме,  из  приземистого   малоподвижного
сфероида  вылезли  одновременно  три веерообразно расположенных
стержня  с  крюками  на  концах.   Идеально   скоординированным
движением  они  вцепились  в  край  скалы  на расстоянии фута в
четыре друг от друга.
     Джим  воткнул  винтовку.  Ну  что   ж,   совсем   как   на
соревнованиях  в  Беннинге  - с той только разницей, что там, в
Беннинге, стреляли не в темноте...
     Он  попал  в  цель  с  первого  же  выстрела:  левый  крюк
сорвался,  подняв  облачко пыли. Второй выстрел был почти таким
же удачным - пуля раздробила камень под средним крюком,  и  тот
соскользнул.  Но, молниеносно повернувшись, чтобы прицелиться в
третий раз, Джим увидел: все это впустую.
     Первый крюк был снова на своем месте. И Джим понял: как бы
хорошо он ни стрелял,-по крайней мере один крюк всегда будет на
месте, и эта дьявольщина будет подтягиваться вверх.
     Он повесил  бесполезную  винтовку  дулом  вниз  на  кривое
дерево  и побежал в сгущающиеся сумерки. Годы ушли на то, чтобы
сделать сильным его тело, и  вот  оно  выручает  его.  Все  это
прекрасно  -  но  куда  ему  теперь деваться и что делать? Да и
можно ли вообще что-нибудь сделать?
     И тут он вспомнил про динамит.
     Постепенно меняя  направление,  усталый  человек  двинулся
назад,  к  лагерю  у  озера. Путь указывали звезды над головой,
разгоравшиеся все ярче. Джим утратил всякое  ощущение  времени.
Должно  быть,  он  машинально  поел на ходу - во всяком случае,
голода он  не  чувствовал.  Может,  он  успеет  подкрепиться  в
шалаше...  Нет,  времени  не  хватит...  Надо  принять таблетку
бензедрина..- Но бензедрина больше не было, и луна взошла, и он
слышал, как приближается руум-вот он уже совсем близко...
     Временами он видел  в  кустах  фосфоресцирующие  глаза,  а
однажды, уже на рассвете, на него фыркнул потревоженный гризли.
     Иногда  перед ним появлялась и протягивала к нему руки его
жена, Сили. "Уходи! - беззвучно  кричал  он  осипшим  голосом.-
Уходи!  Тебе  это удастся, за двумя сразу он не погонится!" - и
она поворачивалась и легко бежала рядом с ним. Но  когда  Джим,
задыхаясь, взбежал на пригорок, Сили растаяла в лунном свете, и
он понял, что ее здесь никогда не было.
     Джим  достиг  озера  вскоре  после  восхода солнца. Позади
слышался глухой шорох - это был руум. Джим зашатался, его  веки
сомкнулись.  Он  хлопнул  себя ладонью по носу; глаза его снова
широко открылись. Джим сорвал брезент и увидел взрывчатку;  вид
блестящих, динамитных шашек окончательно разбудил его.
     Усилием  воли  он  вернул  себе  присутствие  духа и начал
обдумывать,  что  делать  дальше.  Поставить   запал?   Нельзя,
поставив  запал,  рассчитать  время детонации с той точностью,,
которая сейчас необходима... Джим обливался потом,  его  одежда
насквозь  промокла,  и  собраться  с мыслями было очень трудно.
Взрыв должен быть произведен дистанционно, и лишь в  тот  самый
миг,  когда  преследователь  приблизится  к  динамиту вплотную.
Бикфордов шнур - вещь ненадежная:
     скорость его сгорания непостоянна...  ноги  подкашивались,
подбородок  опустился  на  тяжело  вздымающуюся  грудь...  Джим
рывком поднял голову,  отступил  назад  -  и  увидел  в  шалаше
пистолет.
     Его   запавшие   глаза   загорелись   огнем.   Торопливыми
движениями Джим рассыпал все  оставшиеся  взрывные  капсулы  по
ящику  среди шашек динамита и, собрав последние силы, перетащил
эту дьявольскую смесь на то место, где он уже побывал - ярдах в
двадцати от скалы. Это было очень рискованно,  чертов  коктейль
мог  взорваться от малейшего сотрясения, но теперь ему было все
равно:  пусть  его  разнесет  в  клочья,  только  бы  не  стать
парализованной  тушей  среди  других  туш  в этой адской мясной
лавке.
     Обессилевший  Джим  едва  успел  спрятаться  за  небольшой
выступ  скалы,  когда на невысоком пригорке в пятистах ярдах от
него показался неумолимый преследователь. Джим вжался  поглубже
- и увидел вертикальную щель, узкую трещину в стене камня. "Как
раз  то, что мне нужно",- пронеслось у него в голове. Отсюда он
мог видеть динамит и в то  же  время  был  защищен  от  взрыва.
Защищен  ли?  Ведь  это  страшилище  взорвется  всего  ярдах  в
двадцати от выступа...
     Он лег на живот, ни на секунду не выпуская из поля  зрения
движущийся  сфероид.  Молот,  усталости  не  переставая  бил по
голове, которая стала большой,,как воздушный шар. О боже, когда
он спал в последний раз? Он  прилег  впервые  за  много  часов.
Часов? Какое там:
     дней!   Мышцы  его  напряглись,  превратились  в  горящие,
трепещущие узлы. И тут он почувствовал спиной утреннее  солнце,
ласковое,   теплое,  убаюкивающее...  Нет!  Если  он  поддастся
усталости, если уснет, ему тоже  придется  стать  экспонатом  в
этой  жуткой  коллекции! Онемевшие пальцы крепче сжали рукоятку
пистолета. Нет, он не  заснет!  Если  он  проиграет,  если  это
дьявольское  отродье уцелеет при взрыве, у него еще будет время
пустить себе пулю в лоб.
     Он посмотрел на гладкий  пистолет  в  руке,  потом,  через
щель,-  на  ящик,  выглядевший  так  невинно. Если он выстрелит
вовремя,- а так и будет,- этой проклятущей штуке конец.  Конец!
Он  немножко  расслабился,  разомлел  -  совсем чуть-чуть - под
лучами ласкового, обволакивающего солнца. Где-то высоко над ним
негромко запела птица, рыба плеснула в озере.
     Внезапно он ощутил сигнал тревоги. Проклятье! Надо же было
гризли выбрать для визита такой момент! Весь лагерь Джима в его
распоряжении - круши, разоряй сколько душе угодно, так нет  же,
болвана интересует динамит!
     Мохнатый  зверь  неторопливо  обнюхал  ящик, обошел вокруг
него, рассерженно заворчал, чуя  враждебный  человеческий  дух.
Джим  затаил  дыхание. От одного прикосновения может взорваться
капсула. А от одной капсулы...
     Медведь  поднял  голову  и  зарычал.   Ящик   был   забыт,
человеческий  запах  -  тоже.  Свирепые маленькие глазки видели
только   приближающийся   сфероид,   который   был   теперь   в
каких-нибудь  ярдах  сорока  от  ящика.  Джиму стало смешно. До
встречи с этим сфероидом он не боялся ничего  па  свете,  кроме
североамериканского медведя гризли. А теперь те, кого он больше
всего  боялся, встречаются нос к носу - и ему смешно! Он потряс
головой и почувствовал страшную боль в боковых мышцах  шеи.  Он
взглянул  на  пистолет,  потом  на динамит; все остальное стало
теперь каким-то ненастоящим.
     Футов за шесть от медведя сфероид остановился. По-прежнему
испытывая какое-то почти идиотическое безразличие,  Джим  снова
поймал  себя  на  мысли:  что же это такое, откуда оно взялось?
Гризли - воплощенная свирепость-поднялся назадние  лапы.  Между
красных  губ  сверкнули  страшные  белые  клыки.  Руум  обогнул
медведя и деловито покатился дальше. Гризли с  ревом  преградил
ему путь и ударил по пыльной кожистой поверхности. Удар нанесла
могучая  лапа,  вооруженная  когтями острее и крепче наточенной
косы.  Одного  такого  удара  хватило  бы  носорогу,   и   Джим
скривился,  будто  ударили  его. Руум был отброшен на несколько
дюймов, секунду простоял неподвижно,  а  потом  все  с  тем  же
леденящим   душу   упорством,  не  обращая  на  зверя  никакого
внимания, двинулся в обход медведя.
     Но на ничью хозяин  лесов  согласен  не  был.  Двигаясь  с
молниеносной  быстротой,  наводившей  ужас  на  любого индейца,
испанца, француза или англосакса с тех  пор,  как  началось  их
знакомство  с  гризли,  медведь  стремительно повернулся, зашел
сбоку  и  обхватил  сфероид.  Косматые  могучие  передние  лапы
напряглись,  истекающая слюной пасть, щелкая зубами, приникла к
серой поверхности. Джим приподнялся.
     - Так его!-прохрипел он, и тут же мелькнула мысль, что это
бредовая картина - деревенский дурак, борющийся с  ватерпольным
мячом.
     А  потом  па  фоне серого меха гризли сверкнул серебристый
металл - руум действовал быстро и смертоносно. Рычание  лесного
владыки    в    одно   мгновенье   сменилось   жалобным   воем,
потом-клокочущими  горловыми  звуками,  а  потом  не   осталось
ничего,  кроме  тонны  ужаса, быстро и неотвратимо засасываемой
болотом  смерти.  Джим  увидел,   как   окровавленное   лезвие,
перерезавшее  медведю  горло,  возвращаясь  в сфероид, оставило
ярко-красный потек на пыльной серой поверхности.
     И руум покатился дальше, неумолимый,  забывший  обо  всем,
кроме  тропы,  пути,  следа человека, "0кей, детка,-истерически
хихикнул Джим, мысленно обращаясь к мертвому гризли,-сейчас  он
получит и за тебя, и за Сили, и за все парализованное зверье, и
за  меня тоже... Очнись, идиот!"-обругал он себя и прицелился в
динамит. И очень медленно, очень спокойно нажал на спуск.
     Сначала был звук, потом - гигантские руки подняли  его  и,
подержав  в  воздухе,  дали упасть. Он сильно ударился о землю,
попал лицом в крапиву, но ему было так плохо, что он этого даже
не почувствовал. Позднее он вспоминал: птиц.  слышно  не  было.
Потом  что-то  жидкое  и  тяжелое  глухо  ударилось  о  траву в
нескольких ярдах от него, и наступила тишина.
     Джим поднял голову. Все его тело разламывалось от боли. Он
привстал - и увидел огромную дымящуюся воронку. И еще он увидел
в десятке шагов от себя сфероид, серо-белый от осевшей на  него
каменной пыли.
     Руум  был сейчас под высокой красивой сосной, и он катился
к Джиму, а тот смотрел на него и думал:
     прекратится ли когда-нибудь этот звон в ушах?
     Рука   Джима   стала   судорожно   искать   пистолет.   Он
исчез-видно,  отлетел  куда-то  в сторону, и его было не найти.
Джим хотел  помолиться,  но  не  смог,  а  только  бессмысленно
повторял  про  себя:  "Моя  сестра  Этель не знает, как пишется
слово Навуходоносор. Моя сестра Этель не знает, как..."
     Руум был теперь в одном футе от него, и Джим закрыл глаза.
Он почувствовал, как холодные  металлические  пальцы  ощупывают
его,     сжимают,     приподнимают...     Они    подняли    его
несопротивляющееся тело на  несколько  дюймов  вверх  и  как-то
странно  подбросили.  Дрожа,  он  ждал укола страшной иглы с ее
зеленой жидкостью -- и видел  перед  собой  желтое,  сморщенное
лицо ящерицы с дергающимся веком...
     Бесстрастно,  ни  грубо,  ни заботливо, руум снова опустил
его на землю. Когда через несколько секунд Джим  открыл  глаза,
он  увидел,  что  сфероид  удаляется.  Провожая его глазами, он
зарыдал без слез.
     Ему показалось, что прошло всего  лишь  несколько  секунд,
прежде  чем  он  услышал  мотор  гидросамолета и, открыв глаза,
увидел склонившегося над ним Уолта.
     Уже в самолете, на высоте пяти тысяч  футов  над  долиной,
Уолт вдруг ухмыльнулся, хлопнул его пб плечу и воскликнул:
     - Джим,    а   ведь   я   могу   раздобыть   стрекозу,   и
четырехместную!  Прихвати  мы  несколько  этих   доисторических
тварей,  пока  хранитель  музея ищет новую добычу, так ученые -
это ты точно сказал - отвалили бы нам за них кучу денег.
     Запавшие глаза Джима ожили.
     - А ведь пожалуй,- согласился он и с горечью добавил:-Так,
значит, нечего было мне от него бегать! Видно, я ему,  черт  бы
его  побрал,  вовсе  и  не  нужен  был.  Может, он хотел только
узнать, сколько я заплатил за эти штаны,- а я-то драпал!
     - Да-а,- задумчиво протянул Уолт.- Чудно  все  это.  После
такого марафона - и на тебе! А ты молодчина .
     Он покосился на изможденное лицо Джима:
     - Ну и ночка у тебя была! Фунтов десять ты сбросил, а то и
больше.



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Однажды  у  нас  в  бильярдном клубе зашел разговор о том,
можно ли совершить безнаказанное убийство.  Тема  эта  довольно
избитая,  "и хотя мне до сих пор не совсем понятно, почему люди
проявляют  к  ней  такой  интерес,   говорили   мы   именно   о
безнаказанном  убийстве.  Одни  утверждали,  что  совершить его
легко, другие - что, наоборот, трудно, но  повторять  аргументы
тех   и  других  едва  ли  есть  необходимость-об  этом  и  так
предостаточно тарахтят по радио. Скажу  только,  что  тогда,  в
клубе,  сторонники  мнения,  что  безнаказанное убийство- почти
невозможно, брали верх, и весь клуб был уже готов  признать  их
правоту, когда послышался голос Джоркенса:
     - Кажется, я уже говорил вам о докторе Кейбере, которого я
когда-то  знал.  Теперь  он,  бедняга,  уже  не  практикует; и,
пожалуй, я не причиню ему никакого вреда, если  скажу,  что  он
успешно совершил абсолютно безнаказанное убийство. Правда, надо
признать,  что  такого  рода  дела были вполне по его части. Из
этого вовсе не следует, что он был убийца,-  нет,  этого  бы  я
онем  не  сказал,  но  он пользовался большим доверием у людей,
которые таковыми были, и они часто с ним советовались,  и  ему,
обладателю одной из самых изобретательных голов нашего времени,
удавалось  во  многом  им  помогать. Об одной из форм, которые,
принимала его помощь,  я  вам,  по-моему,  уже  рассказывал.  В
основном  он помогал преступникам тем, что вызволял их из беды,
когда они в нее попадали,- дурачил бедный старый Закон, что,  в
общем-то,  не осуждается, Но в случае, о котором я рассказываю,
доктор Кейбер, когда к нему обратились, сказал,  что  не  хочет
иметь  никакого отношения к этому делу, поскольку то, о чем его
просят, нарушает как его собственные  принципы,  так  и  закон.
Тогда  цену  подняли,  и,  наконец,  доктор  Кейбер  с неохотой
согласился - он идет на это, сказал он, только,  чтобы  сделать
им одолжение.
     - Идет на что?-спросил Тербут.
     - Сейчас  я вам расскажу,-сказал Джоркенс.- Был один тип с
безупречным английским произношением, правильными документами и
вескими основаниями для того,  чтобы  жить  в  Англии.  Крепкий
орешек:
     кто-то  сказал  о  нем,  что  он  немец,  и  вынужден  был
заплатить большую  компенсацию  за  нанесенный  тому  моральный
ущерб.  Звали  его Норман Смит, и у этого Смита был мотоцикл, и
на нем он разъезжал по дорогам, особенно около  аэродромов,  не
покидая   дорожной   полосы   и   как  будто  не  делая  ничего
подозрительного. Он узнавал таким путем очень многое и  однажды
раскрыл  тайну,  касавшуюся самолетов в одном районе-. пожалуй,
самую важную, какую он только мог раскрыть. Шел 1938 год.
     -Что же там были за самолеты?-спросил Тербут.
     - А никаких  самолетов  и  не  было,-  ответил  Джоркенс.-
Это-то  и  была  страшная  тайна.  Ее  знали  только  несколько
человек. В обширной районе на востоке Англии на  аэродромах  не
было  ни  одного  военного  самолета,  и  даже в случае крайней
необходимости  мы  смогли  бы  перебросить  туда   всего   лишь
несколько  боевых  машин;  Сумей  он  передать эту тайну домой,
туда, откуда он прибыл, мы бы оказались на милости тех  господ,
которые  создали  Бельзен.  Обо  всем  этом было сразу доложено
нашему правительству, но оно  в  то  время  занималось  другими
делами,  и  тогда  те,  кто наблюдал за Норманом Смитом, решили
обратиться к доктору Кейберу,  и  Кейбер,  как  я  уже  сказал,
вначале   не  захотел  им  помочь,  но  потом  им  удалось  его
уговорить. И тогда Кейбер  попросил,  чтобы  ему  изложили  все
факты  дела,  и  после  того,  как ему все рассказали, он долго
сидел, не говоря ни  слова,  покуривая  свою  странную  трубку,
вырезанную из какого-то индийского дерева; а потом он ознакомил
их  со  своим  замечательным  планом  -  или, точнее, с той его
частью, с которой, по его мнению, их ознакомить следовало.
     Нельзя сказать, чтобы мы в то  время  были  совсем  лишены
ушей  и,  глаз-за Смитом неплохо присматривали и так же надежно
присматривали за его перепиской; но не было  законного  способа
помешать  ему  вернуться  в  Германию, приветствовать Гитлера и
рассказать заинтересованным  лицам  о  слабых  местах  в  нашей
обороне.  К  сильным  местам в ней он, к сожалению, интереса не
проявлял, поэтому арестовать его мы не могли. Норман Смит  умел
действовать,  не  нарушая буквы закона, и мысль о моих друзьях,
которые, конечно,  ее  нарушали,  его  особенно  не  тревожила;
однако  кое-какие  меры  предосторожности он все же принимал, и
главной из этих мер была огромная немецкая овчарка, о которой и
было рассказано  доктору  Кейберу,--  хорошая  свирепая  собака
бельзенской  выучки,  из  тех, при помощи которых немецкие дамы
поддерживали дисциплину среди  заключенных  женщин.  У  Нормана
Смита был дом в Хертфордшире; и в нем он и-держал свою овчарку-
на  случай,  если  бы  кому-нибудь  взбрело в голову ночью туда
вломиться.,  Кейбер  задал  об  этой  свирепой   собаке   много
вопросов, поэтому мои друзья решили, что он думает ее отравить,
и один из них даже намекнул, что за такой примитивный план едва
ли  стоит  платить  столько  денег.  Но:было  глупо думать, что
доктор Кейбер мог  бы  сохранить  свою  популярность  у  хозяев
преступного  мира, если бы планы, которые он составлял, были по
плечу любому специалисту по части кражи собак. Кстати, отравить
овчарку  было  бы  совсем  нелегко,  потому  что  ее   охраняли
приставленные   к   ней   Норманом  Смитом  две  или  три  злые
дворняги-как эсминцы, оберегающие линкор. Все упиралось  в  эту
овчарку,  и  похоже было, что нет никакого способа управиться с
нею ночью, а дневной работы мои друзья  в  то  время  избегали.
Теперь  надо  сказать;  что среди .фактов, которые они сообщили
доктору Кейберу, был  следующий:  довольно  часто  Норман  Смит
ездит  к  морю  и  останавливается  там  в каком-нибудь большом
отеле. Прямо удивительно, как все шпионы любят море! Услышав об
этой привычке Нормана Смита, доктор Кейбер о чем-то задумался и
наконец сказал:  "Там  вам  и  придется  все  проделать.  Взять
овчарку  с  собой  в  отель  он  не сможет".-"Но туда не сможем
пробраться и мы,- возразили мои друзья.-Если в отеле  не  будет
его  собаки,  то наверняка будут швейцар и коридорные".- "Тогда
вам придется проделать все днем,- сказал доктор Кейбер,-  когда
он отправится погулять".- "Мы не любим заниматься такими делами
днем",-  сказал один из пришедших. Доктор Кейбер поднял на него
глаза. -"Да ведь вы еще не знаете, о каких делах  идет  речь",-
сказал  он.  "Так  о  каких же?" - спросили они. "За ним пойдут
следом  два  или  три  человека,  затеют  потасовку  и   уколют
небольшой иглой".
     "Я  не  люблю  яда,- сказал один из пришедших,- его всегда
можно обнаружить". Глаза у доктора Кейбера округлились. "Друзья
мои,-сказал он,-вы что же, думаете, я ребенок?" -  "Все  равно,
яд  всегда  можно  обнаружить",-упорствовал  тот.  "Но  кто вам
сказал, что это будет яд?" - спросил доктор Кейбер. "А если  не
яд,  то  зачем игла?"-спросили они.. "Вы уколете его ею, совсем
неглубоко,- сказал доктор Кейбер,-впрыснете немножко безвредной
жидкости, которая будет в шприце, и  ваши  люди  (двое,  а  еще
лучше  трое)  убегут прочь. Он тут же возбудит дело о нападении
на  него,  и  полиция  начнет  розыски.  Но  поскольку  никаких
телесных  повреждений  у  Нормана Смита не обнаружат и доказать
полиции, что его укололи, он не сможет,  заниматься  его  делом
будет  только  местная  полиция,  а  не  полиция  графства и не
Скотленд-Ярд, как было бы в  случае  убийства".-  "Что  вы,  мы
понимаем  -  ни  о  каком  убийстве  здесь речи быть не может,-
сказал один из моих друзей.-Но все же интересно,  как  на  него
подействует  укол".-  "Да  никак,-отозвался  доктор  Кейбер.- И
лучше ^проделайте это сразу после  его  приезда  на  побережье-
тогда у полиции будет время убедиться, что никакого вреда никто
ему  не  причинил".-"Ну,  а  что  все  это  даст?"-спросили без
обиняков у доктора Кейбера. "А то,- сказал Кейбер,-  что  сразу
по  возвращении  домой  или чуть позже он случайно умрет".-"Это
распутают",-сказал человек, нелюбивший яда. "Как  вам  нравится
моя комнатка? - спросил неожиданно доктор Кейбер.- Я живу здесь
уже  давно  и  очень  к ней привык, но что скажете о ней вы?" -
"Какое отношение  имеет  это  к  нашему  делу?"  -  "Никакого,-
ответил   доктор   Кейбер,-   но  если  бы  то,  что  я  делаю,
распутывали,  я  бы,  возможно,  сейчас  здесь  не  жил.  Я  не
утверждаю,  что  точно  не  жил бы, но вполне возможно, что мне
пришлось бы переехать на другую, менее удобную квартиру".  Этот
довод  почему-то  заставил  их  умолкнуть.  А потом один из н^х
сказал:  "Вы  говорили,  что  никакого  вреда   укол   ему   не
причинит".-"Абсолютно",-подтвердил   доктор   Кейбер.   "Но  по
возвращении домой он умрет".- "Наверняка",- сказал Кейбер.  "Но
тогда  я не совсем понимаю..." - "Не будем приставать к доктору
Кейберу  -  я  думаю,   он   знает,   что   делать",-   перебил
сомневавшегося  другой. Так они в конце концов и поступили. Что
же до Нормана Смита, то  он,  как  и  ожидали,  примерно  через
неделю  поехал  на  море  и  остановился  в  большом  отеле.  В
Хертфордшире он оставил человека кормить  его  овчарку  и  трех
дворняг,  приставленных  ее  охранять.  В первое же утро своего
пребывания у моря Норман  Смит  отправился  на  прогулку,  и  у
площадки  для  гольфа поссорился с какими-то тремя гуляющими, и
побежал в полицию, и там  заявил,  что  подвергся  нападению  и
ему-впрыснули что-то смертельное. Он показал на руке точку, как
от  укола  булавкой,  и  утверждал,  что  сразу после нападения
обнаружил   около   места   укола   каплю   жидкости,   запахом
напоминающей  пот.  И  полиция  пригласила  двух  врачей,  и те
провели  анализы  и  обследования,  и  результаты  обследований
показали,  что  Норман Смит совершенно здоров. И к концу недели
все, во всяком  случае  полиция,  успокоились,  и  каких-нибудь
нитей,  которые  бы  к  кому  бы то ни было вели, обнаружено не
было.  Когда  речь  идет  о  ядах,  концы  таких  нитей  всегда
находятся,  и  их  найти  еще  легче,  когда речь идет о разных
бактериальных штуках, потому что эти последние встречаются  еще
реже,  чем яды; ну, а если речь идет о каком-нибудь неизвестном
яде, то такое встречается совсем редко, и полиции  очень  скоро
удается напасть на след.
     -Что  же  все-таки  произошло?-спросили  мы. :- Набравшись
сил, Норман Смит  отправился  к  себе  домой,  в  Хертфордшир,-
ответил  Джоркенс,-  в приподнятом настроении благодаря добытой
информации, не знаю точно, какой, но, видно,  той,  за  которой
шпионы  отправляются  на  берег моря. И в день приезда немецкая
овчарка его загрызла.
     - Да,  это  действительно  безнаказанное  убийство,-сказал
Тербут.-если только мы имеем право назвать убийцей собаку.
     И один из нас растерянно проговорил:
     - Но мне не совсем понятно... При чем тут Кейбер?
     - Средство    было   очень   тонкое,-ответил"   Джоркенс.-
Совершенно безвредное, как доктор  Кейбер  и  говорил.  Но  оно
изменило запах Нормана Смита. Ну а какая немецкая овчарка могла
бы с этим примириться?



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     Сколько  я  себя  помню,  мне  всегда  нравились истории о
приключениях. И я пришел к выводу:
     чтобы стать  героем  одной  из  них,  надо  быть  дерзким,
напористым, смелым - таким, каким я никогда не был;
     надо  быть  сильным  и  атлетически  сложенным,  как Рауль
Конвэй (есть  у  меня  такой  знакомый).  Мне  и  в  голову  не
приходило,  что  со  мной  может  случиться  что-то, не имеющее
отношения  к  моей  работе  в  статистическом   отделе   Центра
психосоциальных исследований. Время мое было занято, во-первых,
беспрерывными попытками пробудить в Пауле хоть какой-то интерес
к  моей  особе  и  таким  образом не допустить, чтобы стройный,
сильный и уверенный в себе Конвэй отбил ее у меня, а во-вторых,
подготовкой  к  телевизионному  конкурсу   "События   года"   -
единственному    мыслимому   для   меня   способу   молниеносно
разбогатеть и, бить может, хоть  таким  путем  добиться,  чтобы
Паула стала моей женой.
     Первый   тур   конкурса   (нашумевшие  газетно-жур-вальные
публикации года) я успешно прошел:
     мнемотехника-мое хобби.
     Итак,  я  был  абсолютно  убежден,  что   являюсь   полной
противоположностью   героям   приключенческой   литературы,   а
поскольку в глубине души мне все-таки хотелось быть таким,  как
они,  я  при  первой  возможности  уходил  с  головой  в чтение
какого-нибудь   лихого   романа,   с   героем   которого   себя
отождествлял.  И  вот  однажды  случилось так, что я был один в
кабинете, а пневматическая почта, будто сжалившись  надо  мной,
на    какое-то   время   перестала   доставлять,   мне   свежую
корреспонденцию. Только  я  принялся  за  чтение  увлекательной
книги, как события ринулись на меня лавиной.
     Едва   я   дошел   до   места,   где  героя,  межзвездного
путешественника,   атакуют   выеокойивилизованные   космические
чудовища,  как  передо  мной  что-то  ярко  сверкнуло  и чьи-то
сильные руки сжали мои плечи.
     Я попытался вырваться, но безуспешно: меня силой  впихнули
обратно  в  кресло,  С  которого  мне удалось было привстать, и
ослепили вспышками света-из-за них я  не  мог  разглядеть,  что
происходит в комнате. Я застонал, потом услышал голоса-в них не
звучало   никакой   угрозы.  Говорили  на  моем  родном  языке,
растерянность моя от этого только увеличилась.
     - Улыбнитесь, Суарес!
     - Поздравляем!
     - Сеньор  Суарес,   скажите   правду   нашим   слушателям:
рассчитывали  вы,  что  будете  выбраны  для  участия в проекте
"Сотрудничество"?
     - Сеньор Суарес, посмотрите, пожалуйста, на мою руку! Так,
правильно!  А  теперь,  не  сводя  с   нее   глаз,   расскажите
телезрителям,  какие  чувства вызвало в вас известие о том, что
вы будете первым из граждан нашей страны, поднявшимся в космос?
,
     -Я? Вы не ошиблись?-пролепетал  я.  Тут  же  был  и  Рауль
Конвэй, шеф департамента по выявлению инициативных личностей, с
лицом,   искаженным   Завистью   и   страхом  (кто  знает,  как
случившееся будет воспринято Паулой?). Он обратился  ко  мне  с
небольшой  иронической  речью:  надо  думать,  мне был известен
день, когда Машина выберет идеального  кандидата  в  космонавты
для  международного орбитального полета? И не смешно ли строить
из себя скромника, когда один лишь факт выбора  сам,,  по  себе
уже  означает, что я получу целое состояние, а мое имя войдет в
историю? Или я хочу заставить их поверить, что я в  отличие  от
всех прочих испанцев в возрасте от двадцати до сорока пяти лет,
чьи  данные были введены в Машину, не провел эту ночь без сна и
не мечтал быть избранным?
     О дне этом я действительно знал, потому  что  на  сей  раз
выбор,   который   предстояло  сделать  Машине,  был  в  центре
всеобщего внимания-ведь  как-никак  речь  шла  об  историческом
событии;  и  я вовсе не строил ИЗ себя скромника. Но спал я эту
ночь великолепно  по  той  простой  причине,  что  был  уверен:
выбрать могут кого угодно, только не меня.
     - Должно быть, произошла ошибка,-запинаясь, проговорил я.
     Где-то рядом радиокомментатор, захлебываясь, словно он вел
спортивный  репортаж, столь милый сердцу радиожурналиста, начал
петь  перед  микрофоном   восторженные   дифирамбы   скромности
человека,  на котором остановила свой выбор Машина. Кто-то, еле
сдерживая смех, спросил меня:
     - Иными словами, сеньор Суарес, вы не доверяете Машине?
     Никто, пребывая в здравом уме и  твердой  памяти,  не  мог
усомниться  в правильности решения, принятого мыслящей Машиной.
Если Машина называла черное белым, то это означало, что у  тех,
кто  думает  иначе, зрение оставляет желать лучшего, потому что
на поверку черное оказывалось-таки белым.
     На этот раз Машине предстояло решить,  кто  достоин  стать
единственным    космонавтом   первого   корабля   международной
космической программы с  участием  Испании,  корабля  немыслимо
совершенного,  сконструированного  так,  что  от  космонавта не
требовалось никакой специальной  подготовки  и  вообще  ничего,
кроме  ряда  определенных личных качеств. В Машину ввели данные
проекта  "Сотрудничество"  и  сведения  о  двадцати   миллионах
испанцев,  чей  возраст  не выходил за предусмотренные проектом
рамки. И надо Же было, чтобы из всех нас Машина  выбрала  такую
бесцветную и заурядную личность, как я!
     -Поздравления от моего департамента! - Мне протягивал руку
какой-то  человек  в военной форме (это был, как я узнал позже,
полковник  Мендиола,  заместитель  начальника   кибернетической
службы).-  Наша  Машина  обнаружила у вас .некоторые врожденные
качества, которым я завидую как человек и  которыми  восхищаюсь
как военный.
     Наше  рукопожатие  и  эта  коротенькая  речь  вызвали бурю
аплодисментов. Портативные телекамеры работали вовсю.
     - Проклятая Машина! - проворчал рядом со мной Конвэй,  так
тихо, что его услышал только я.
     Съежившись  йод  градом  вопросов,  я  кое-как выбрался из
комнаты, а затем, пользуясь  полной  свободой,  которая  теперь
была  мне  предоставлена,  побежал домой опрокинуть стаканчик и
навести порядок в своих чувствах.
     Подумать только: выбран для орбитального полета!
     Но почему?
     Да наверняка потому, что для этого полета большого ума  не
требуется. И вот вам, пожалуйста: Машина выбрала дурака.
     Нет, мало того, что я казался себе жалким:
     я  был  жалок во всем. Этот взгляд разделяла Паула (мы уже
три  месяца  как  обручились),  его  разделяли  все  сотрудники
Центра,  сделавшие  меня  мишенью  грубых  шуток;  не  будучи в
состоянии их парировать (я из тех, кто крепок задним  умом),  я
только  молчал  и  криво улыбался; разделял его и Рауль Конвэй,
античный полубог, который, открыв для себя Паулу, решил, что  я
совсем  не  тот,  кто  ей  нужен, и задался целью отбить у меня
нареченную. Учитывая очевидные для  всех  достоинства  Рауля  и
простодушие  Паулы,  скрытое  за  ее  ослепительной внешностью,
этого можно было ожидать буквально в любую минуту.
     Единственным, кто не разделял этого  взгляда,  был  доктор
Баррьос.  Сначала  он, а теперь Машина. Доктор Баррьос, светило
психокатализа и отец Паулы, безвременно погибший год  назад  от
несчастного случая.
     По-моему,  мнение доктора обо мне было основано не столько
на фактах, сколько на симпатии, которой он не  мог  ко  мне  не
испытывать: ведь доктор мог только мечтать о подопытной морской
свинке,  такой  же  послушной, как Адольфо Суарес. Я с радостью
соглашался на любые  зондажи  и  анализы,  какие  только  можно
провести  на  человеческом материале, лишь бы бывать в гостях у
Паулы, к которой в другой обстановке я бы и подойти  близко  не
посмел.
     Графики, вычерчиваемые аппаратами при зондаже моего мозга,
вызывали  у  доктора  Баррьоса  настоявший  энтузиазм,  и, хотя
расшифровать до конца эти четырехмерные зигзаги он пока еще был
не в состоянии, доктор уверял: содержащийся во  мне  "потенциал
успеха"  дает основания полагать, что в какой-то момент я окажу
сильнейшее воздействие на ход человеческой истории.
     Я обыграл это обстоятельство:  предложил  Пауле  выйти  за
меня  замуж  и  побежал  к  доктору, прежде, чем она успела мне
отказать.  Маневр   был   удачный:   доктор,   которого   Паула
боготворила,  пустил  в  ход  все  свое  влияние,  и мы хоть со
скрипом, но обручились.
     Но  в  последующие  месяцы  мне  пришлось  убедиться,  что
энтузиазм,  который  вызывает во мне Паула с ее сочными губами,
ласкающим голосом, стройной  фигурой  и  пленительно  округлыми
формами,  в  самой  Пауле  ответа  не  находит.  Пауле нравятся
личности сильные и властные, страстные и порывистые, в то время
как я робок и инертен и, когда на меня смотрят в упор, теряюсь.
Следовательно, чтобы  предотвратить  надвигающуюся  катастрофу,
надо  было  как можно скорее разбогатеть и жениться на Пауле до
того, как она наберется духу выставить меня за дверь.
     Теперь, уже у себя дома, я подумал, что телеконкурс  может
и  не  понадобиться:  ведь  разрешение использовать мое имя для
рекламы и продажа прессе прав на публикацию моих репортажей-все
это даст мне целое состояние.
     Воодушевленный этими мыслями и в  равной  мере  содержимым
бутылки,  к  которой  я приложился по случаю своего избрания, я
встал и направился к видеотелефону, чтобы сообщить сенсационную
новость своей невесте.
     Торжественный момент настал.
     "Конкистадор",  корабль,   на   котором   я   должен   был
отправиться в орбитальный полет, сверкал под лучами солнца, как
огромный драгоценный камень.
     Толпа провожающих на космодроме все росла.
     - Так   что  помните,-  с  улыбкой  сказал  мне  полковник
Мендиола (он  был  чем-то  вроде  крестного  отца  всему  этому
проекту),-единственное,что от вас требуется,- сидеть в кабине и
через  иллюминатор разглядывать открывающуюся панораму. Ручного
управления нет - все автоматизировано.  Постарайтесь  запомнить
все, что вы увидите, чтобы потом рассказать нам,
     Паула  не поцеловала меня - она никогда меня не. целовала.
Опираясь на сильную руку Конвэя, она подала мне кончики пальцев
и сказала:
     - Постарайся  хотя  бы  один-единственный  раз   не   быть
смешным.
     Хорошенькое напутствие! Что до Рауля, то он пожал мне руку
так, что я едва удержался от крика.
     - Когда  вернешься,-  сказал  он,-  при  всем наряде выбью
зубы.
     По-моему, он хотел довести меня  до  обморока.  Конвэй  на
полголовы  выше  меня и весит на пятнадцать килограммов больше,
и, даже вооруженный дубинкой, я не Смог бы с ним оправиться.  В
довершение  всех бед один из операторов телевидения с камерой и
микрофоном фиксировал нашу приятную беседу.
     - Что такое, сеньор Конвэй? Какое-нибудь недоразумение?  -
с жадным любопытством спросил он.
     - У  нас  с  сеньором  Суаресом  есть  одна  неразрешенная
проблема,-   ответил   Конвэй,   заодно    пользуясь    случаем
продемонстрировать телезрительницам свои великолепные зубы.- Мы
решим ее, когда он приземлится.
     - О Рауль!- по-кошачьи ластясь к нему, промурлыкала Паула.
     Так  вот  какой  финал  меня  ждет  -больница! Совсем упав
духом, я побрел к "Конкистадору". Когда за моей спиной закрылся
люк корабля, воцарилось безмолвие. Я  окинул  кабину  взглядом.
Она  абсолютно ие соответствовала общепринятому представлению о
кабине межпланетного корабля и походила скорее  на  уютный  бар
комфортабельного  бунгало. Как мне и рекомендовали руководители
проекта, я сразу же подошел к иллюминатору, чтобы  через  него;
попрощаться  с  провожающими.  Замигала сигнальная лампочка - и
космодром за иллюминатором вдруг исчез. На его  месте  я  видел
теперь    какое-то    пятно,,    удалявшееся    от    меня    с
головокружительной скоростью. Меня запустили!
     - Как дела, Суарес?- зазвучал из динамика голос Мендиолы.
     - Великолепно! - И я повернулся к  динамику  лицом,  зная,
что это облегчит работу скрытым телекамерам, которые передавали
мое  изображение  на  экраны всех телевизоров страны.- Ощущение
такое, будто летишь через океан в пассажирском лайнере.
     Я прошелся по кабине и, чтобы убедить земных телезрителей,
а заодно  и  самого  себя  в  том;  что  я  абсолютно  спокоен,
попытался  было  достать  сигарету,  но  мои  пальцы, сведенные
судорогой страха,  не  удержали  ее.  Я  наклонился,  чтобы  ее
поднять.
     Вот тогда это и произошло.
     Я  всегда  был  неуклюж  и,  должно  быть,  в  этот момент
нечаянно  задел  головой  какую-то  деталь   корабля,   которой
касаться  не  следовало.  Во  всяком  случае,  впечатление было
такое, будто корабль вдруг растаял вокруг -  серая  пустота,  а
сам я, вертясь, падаю: в какой-то туннель.
     Я   закричал   -   и   не   услышал  своего  крика,  хотел
пошевелиться-и не мог, а только вертелся и вертелся.
     - Вы падаете, Суарес! - панически завопил динамик.
     - Ч-что происходит?
     -.Нарушение равновесия - вы же нас об этом предупреждали,-
не совсем  понятно  для  меня  выразился   Мендйола.-Сохраняйте
спокойствие!  Ваша  смелость  известна  всем.  Сейчас вступит в
действие  система  мягкой  посадки,  смонтированная  под  вашим
руководством.
     Я  вцепился руками в подлокотники: корабль снова возник из
небытия, а я сидел в кресле и ждал удара...
     "Конкистадор"  падал.  Если  на  первом   этапе   развития
космонавтики,  с  горечью подумал я, почти все неудачи пришлись
на долю американцев, то теперь настал мой черед. Мой-и  Машины.
Нашла кого выбрать, черт бы ее побрал!
     Еще  секунда-и  я  сломаю  себе  шею. Особенно это меня не
огорчало: лучше погибнуть сейчас, в ореоле славы,  а  не  после
благоприятного приземления, когда шею мне сломает Конвэй, а тип
из   телевидения   сделает   это  приятное  зрелище  достоянием
миллионов;
     Но удара, которого я с замиранием сердца ждал,  так  и  не
последовало.  "Конкистадор" мягко опустился на поле космодрома.
Люк открылся, и не успел я выбраться наружу, как в  объятиях  у
меня  оказалась  Паула (я не мог поверить своим глазам) -Паула,
плачущая слезами радости и осыпающая меня поцелуями. Паула меня
целовала!
     - Любимый, как ты мог сохранять такое спокойствие?
     - Спокойствие? - переспросил я.
     - Вы  были  правы,  Суарес,-удрученно  сказал   Мендйола.-
Равновесие  действительно оказалось неустойчивым и наши-техники
это просмотрели. Вы, любитель, преподали нам урок: ускорение  и
в самом деле было слишком большим.
     Все это звучало несколько странно. Озадаченный, я спросил:
     - О нем вы говорите, полковник?
     - О  неисправности,  на  которую  вы  указали  .нам неделю
назад, при расчете орбит и проверке системы приземления.
     - К-как...- начал я и  замолчал,  увидев  Конвэя.  Что  ж,
подумал  я,  раз уж мне не уйти от горькой моей судьбы, то хоть
встретить ее надо с достоинством. Тем более что Паула вдруг так
переменилась,  стала  нежной  и  любящей  (не  иначе   как   от
переживаний  из-за  неудачного  запуска)--и я просто чувствовал
себя   обязанным   оказать   хоть   какое-то    сопротивление..
Зажмурившись и ;сжав кулаки, я шагнул к Конвэю...
     - Не бей! - смешно взвизгнул Рауль.-Хватит.вчерашнего!
     И тут я открыл глаза и увидел, что на щеке у него огромный
синяк,   которого   несколько   минут   назад,  перед-  стартом
"Конкистадора", не было и в  помине.  Я  подумал,  что  у  меня
галлюцинации.
     -Ты  меня  прощаешь?-робко  спросил  греческий  полубог. Я
молча протянул ему руку, и  он,  явно  не  ожидавший,  что  все
обернется  так  хорошо,  подобострастно поблагодарил и заспешил
прочь.
     Влюбленно глядя на меня, Паула повисла на моей руке.
     - Как мило, что ты послушался меня и не стал его бить, как
обещал перед стартом, на глазах у телезрителей!
     Я проглотил слюну и промолчал - лучшее, что я мог  сделать
в этой ситуации.
     Под   эскортом,  ограждавшим  нас  от  проявлений  буйного
энтузиазма толпы, мы прошли к машине. Кроме меня и Паулы, в нее
сел Мендиола.
     - Поехали,- сказала Паула.
     - Куда?-спросил я.
     - Как куда?  Домой,  конечно,-улыбнулась  Паула,  а  потом
произнесла  фразу,  взрывом бомбы прозвучавшую в моих ушах: - К
папе-ведь ему не терпится. поскорее обнять тебя!


     Всем нам доводилось слышать: безумцы не сознают,. что  они
безумцы.  Но  мой  случай  был иной. Хотя характер мой оставлял
желать лучшего, рассуждал я совершенно здраво, однако  я  видел
перед  собой  дона, Мануэля Баррьоса, доктора механопсихологии,
скончавшегося в день, очень похожий на этот, ровно год.  назад,
12 ноября в 21 час 50 минут. Тогда, после гриппа, продлившегося
несколько  дней,  доктор  в  сопровождении Паулы, своего друга,
писателя Лукаса Флореса, и меня вышел подышать воздухом в  сад.
Потерявший управление грузовик повалил забор, раздавил доктора,
сломал  ногу  Флоресу,  и  только  мы  с  Паулой каким-то чудом
остались целы и невредимы.
     И вот  теперь,  попрощавшись  с  Мендиолой  и.направившись
вместе  с  Паулой  к  ней домой, я увидел там Мануэля Баррьоса,
абсолютно здорового, улыбающегося и живого. Увидел - и не  упал
вобмерок, хотя потерял на какое-то время дар речи.
     -Я  следил  по  телевизору  за каждым твоим движением, мой
мальчик,- сердечно сказал доктор,- и мне  стало  как-то  не  по
себе,    когда    ты   наклонился,   чтобы   продемонстрировать
правильность своей теории.
     -- Я вовсе не пытался...-начал я-и умолк. У меня мелькнула
одна мысль...
     "Двойники!"
     Нечто из прочитанного, нечто из книг любимого моего  жанра
вдруг  выплыло  из  глубин  сознания.  "Двойники!  Параллельные
вселенные!" Скажете-слишком фантастично? Это же подумал и я - в
первый момент. Но мы,  энтузиасты  научной  фантастики,  всегда
готовы счесть фантастическую посылку правилом той игры, принять
участие  в которой приглашает нас автор, так что мне было легче
допустить такую возможность, чем кому-нибудь другому.
     Я изобразил на лице, улыбку.
     - Простите, доктор, после полета  я,  кажется,  стал  хуже
соображать: почему вы не проводили меня на космодром?
     - Но  ведь  ты  же  знаешь,  что  у меня никак не проходит
грипп, - удивленно проговорил доктор.
     - Ах да, грипп...- Я закусил верхнюю губу.- А какой у  нас
сегодня день?
     Паула   была  уже  рядом,  снедаемая  заботой  и  любовью-
чувствами, абсолютно немыслимыми у Паулы, которую я знал.
     - Как ты себя чувствуешь, любимый?
     - Хорошо, Паула. Так скажите же, доктор. Сегодня у нас...
     - Двенадцатое ноября.
     Не переводя дыхания, я спросил:
     - Какого года?
     -- Адольфо!..
     - Какого года, доктор?
     - Ну, конечно, две тысячи второго!
     Я  пошатнулся:  ведь  в  кабину  "Конкистадора"  я   вошел
двенадцатого ноября две тысячи третьего года!
     Я  постарался,  чтобы  они  забыли  о вопросах, которые не
могли их не встревожить, а потом с этой  новой  Паулой,  столь,
непохожей  на  прежнюю, мы пустились в идиллическую прогулку по
улицам между рядами швейцарских домиков.
     Если бы полковник Мендиола не стал после моего возвращения
говорить об Адольфе Суаресе как авторитете в космонавтике, если
бы Рауль Конвэй не обнаружил  страха  перед  кулаками  того  же
Адольфо  Суаре-са,  если  бы  Паула  держалась  со  мной так же
холодно и пренебрежительно, как и раньше, я бы  мог  подумать,,
что  я  просто  перенесся в прошлое. Но поскольку прежняя Паула
отличалась от Паулы, которая держала меня под  Фуку  сейчас,  а
сам  я,  по-видимому,  тоже  не  был  копией  Адольфо  Суареса,
которого   она   провожала   в   полет   на   корабле   системы
"Сотрудничество",  я пришел к выводу, что каким-то необъяснимым
путем я оказался на планете-двойнике, вроде той, которую описал
один научный фантаст, описал,, гордясь своей  выдумкой.  Только
выдумка  ли это? Как сказать! Еще вопрос, можно ли выдумать то,
чего не бывает, или же все, что живет в воображении, существует
и где-то во Вселенной.
     Похоже, что новый Адольфо очаровал новую Паулу.  Она  была
нежна и общительна, и, даже не заикнувшись о своих подозрениях,
я узнал из ее уст все о самом себе.
     Двойник  мой,  как  выяснилось,  был  субъектом достаточно
неприятным  -  тщеславный,  капризный,  себялюбивый  всезнайка,
прекрасно  владевший  дзюдо и подчинивший себе бедную Паулу; он
ни во что не ставил ее интеллект и откровенно  пренебрежительно
относился к ее внешности.
     Что  касается  Конвэя,  то  он,  как выяснилось, осмелился
флиртовать с Паулой, и накануне полета мой двойник отлупил  его
и  пообещал,  что  после полета от него вообще останется мокрое
место.
     Мы с Паулой гуляли, и  я  узнавал  о  своем  двойнике  все
больше  и  больше нового- Стало ясно, что по складу характера и
интересам мы с ним прямо противоположны. Одинаковым у  нас  был
только  текущий  счет. Как я на Земле I (назовем это так) вечно
был без гроша в кармане, потому что не умел зарабатывать, так и
мой двойник на Земле II страдал хроническим  безденежьем-потому
что   был   азартным   игроком   и  все  заработанное,  спускал
электронным игральным автоматам.
     И Паула (точнее сказать, Паула  II)не  слишком  напоминала
мою Паулу. Внешне обе они были похожи ;
     друг  на  друга  как  две  капли воды: те же медно-красные
локоны, те же черные глаза и  сочные  губы,  те  же  прекрасные
длинные  ноги.  Но  Пауле II красота не вскружила голову - быть
может, потому, что этого не допустил мой двойник. Будь у  Паулы
I  ее  мягкость,  сердечность  и  доброта, она. стала бы лучшей
женщиной Земли.
     И к величайшей моей радости, оказалось, что  такой  жалкий
тип, как .я, удивил и очаровал Паулу II!
     Я  находился  на  Земле  II, и мне предстояло прожить год,
который я уже прожил и события которого знал  назубок:  ведь  я
готовился к телеконкурсу на эту тему.
     Паула укусила меня за кончик уха.
     Я поцеловал ее в кончик носа.
     Голова закружилась... Я был не на Земле II, а в кущах рая.
     - Который час, любимая?
     - Девять сорок.
     - Мы еще...
     - Девять  сорок!-воскликнул  я, падая с облаков.-- С твоим
отцом вот-вот случится беда! Бежим!
     Девять сорок семь...
     Задыхаясь, я ворвался  в  сад.  Как  я  и  ожидал,  доктор
спокойно  покуривал  трубку,  мирно  беседуя с двойником Лукаса
Флореса.
     - Привет, Адольфо! -поздоровался  со  мной  писатель.-  На
космодроме к тебе было не пробиться... Девять сорок восемь...
     - Уходите отсюда! Все в дом! - закричал я.
     В сад, прерывисто дыша, вбежала Паула.
     - Что  с  тобой,  мой мальчик? - пристально глядя на меня,
спросил доктор.
     Девять сорок девять...
     Я  услышал  вдали  шум  мотора:  из-за   поворота   выехал
грузовик,  который  неотвратимо приближался к нам. Я кинулся на
отца Паулы и, как он ни сопротивлялся, затолкал его в дом.
     Девять пятьдесят!
     Клаксон грузовика загудел угрожающе близко. Забор затрещал
и...
     Произошло  все,  что  должно  было   произойти,-   с   той
единственной  разницей, что здесь, на Земле II, доктор не умер.
Лукаса Флореса я вытолкнул прямо из-под колес  разбушевавшегося
мастодонта,  но, как ни странно, падая, он все-таки сломал себе
ногу. Он и сейчас глубоко благодарен  мне  за  спасение,  но  я
считаю,  что не имею права на его благодарность: ведь, несмотря
на все мои старания, с  ним  случилось  то  же,  что  и  с  его
двойником...
     После неудачного полета я прожил фантастический год и стал
национальным  героем.  Героем может стать даже человек робкий и
малоэнергичный, если только  он,  как  я,  знает  заранее,  что
должно произойти в мире.
     В  последовавшие  за  приземлением  дни  меня  всесторонне
обследовали специалисты. Они хотели знать, вызвал ли полет хоть
какие-нибудь изменения в моем организме. Но ничего не-  удалось
обнаружить,  и  единственными, кто заметил различие между двумя
Адольфо Суаресами, были Паула  и  ее  отец.  Они  считали,  что
изменение   наступило   под   действием   неизвестного  фактора
космического происхождения, но так как для  всех  нас  перемена
эта  была к лучшему, то особенно много о ней и не говорили. А я
молчал еще и потому, что у меня возникла идея...
     Незадолго  до  розыгрыша  тиража  национальной  лотереи  я
попросил  Лукаса Флореса написать и напечатать в газете статью,
где говорилось, что после полета на "Конкистадоре"  я  чувствую
себя  иным,  чем  прежде,  и  в  состоянии теперь предсказывать
будущее. Далее Флорес рассказал, как я, предчувствуя несчастный
случай, спас жизнь ему и доктору Баррьосу, а потом,  сославшись
на  меня,  назвал  номера  билетов,  на  которые  в предстоящей
лотерее выпадут три главных выигрыша.
     Да... Все насмешки, которыми со дня моего  поступления  на
работу  в  Центр  на  Земле I осыпали меня шутники, сослуживцы,
были   ничто   в   сравнении   с   общенациональным    хохотом,
разразившимся  после  выхода в свет статьи Лукаса Флореса. Надо
мной потешались все, и Паула очень переживала из-за этого.
     В день тиража я  стал  мультимиллионером:  три  выигрышных
билета были заранее мною куплены.
     И  если статья Флореса вызвала смех у всей нации, то весть
о моем выигрыше послужила поводом для всеобщей истерии.  Доктор
Баррьос,  как  и  другие,  ничего  не  понимал,  но  все  равно
торжествующеулыбался: ведь именно такой "потенциал успеха"  еще
раньше   зафиксировали   у   меня   его   психокатализаторы   и
психозонды...
     Потом  я  предупредил,  что  7   декабря   состоятся   три
покушения.  Дело  в  том,  что  7  декабря 2002 года на Земле I
куклуксклановцы очередью из пулемета  оборвали  жизнь  сенатора
Энсона,    направлявшегося   на   завтрак   с   делегатами   от
негритянского  населения,  бомбой  замедленного  действия   был
взорван  самолет,  на  котором летел английский премьер-министр
(ни один из пассажиров не спасся), и, наконец, в Перу участники
военного  заговора  при  помощи  ручных  гранат   покончили   с
президентом страны.
     При  других  обстоятельствах  после  такого предупреждения
меня бы отправили в  сумасшедший  дом.  Но  сейчас...  Седьмого
декабря агенты служб безопасности застали террористов врасплох,
и  те,  остолбенев  от изумления, смотрели, как у них на глазах
рушатся безупречно, казалось бы, продуманные заговоры.
     Мы с Паулой поженились в январе, через два дня после того,
как я спас население Тегерана, предупредив его, что 21 января в
одиннадцать часов вечера будет землетрясение.
     Научные   учреждения   возымели   Желание   заново    меня
обследовать. Я отказался, угрожая прекратить предсказания, если
они  будут  настаивать  .на  своем. Как и следовало ожидать, на
меня  было  совершено  несколько  покушений,   их   предприняли
преступные   организации,   боявшиеся,   что   я  разоблачу  их
планы,-что я, кстати сказать, и сделал: все, что они  намечали,
содержалось  в  списке событий, которыми я набил себе голову до
отказа, готовясь к телеконкурсу.
     Я  победно  шествовал  из  одной  недели  в   другую,   то
предотвращая   биржевой   крах,   то   предупреждая   воздушную
катастрофу-доказывая тем самым, что не Случайно Машина на Земле
I из двадцати миллионов введенных в нее  анкет  выбрала  именно
мою...
     Так  истекли  двенадцать  месяцев,  о  которых, я знал так
много. Сейчас у нас, на Земле II, 2004 год. Но если вы думаете,
что счастье мне изменило, что моя звезда закатилась,- вы  очень
ошибаетесь.
     Я занимаю роскошный кабинет в здании Министерства обороны.
Я стал чем-то вроде оракула, о моей маленькой тайне по-прежнему
никто  не  знает.  То одно, то другое государство обращается ко
мне за советом, а  я  всегда  советую  то,  что  кажется  самым
разумным.  И так как они безропотно подчиняются вещающему моими
устами гласу разума (да и кто бы не подчинился после того,  как
я  изо дня в день в течение целого года доказывал, что знаю все
наперед?), дела у всех идут прекрасно,  горизонт  международных
отношений безоблачен, а преступный мир, увидев, что его песенка
спета, решил самоликвидироваться.
     Паула  подарила  мне  замечательную девчушку. На Земле нет
супружеской пары счастливее нас, и  думаю,  что  еще  долго  не
будет-потому  что  я  никогда не поднимусь на борт космического
корабля, который мог бы вернуть меня в соседнюю Вселенную.
     И лишь об одном я  жалею:  жаль,  нельзя  узнать,  что  же
произошло с моим двойником.
     Земля  I,  12 Ноября 2003 года. 18.30. Все те, кто смотрел
на экраны телевизоров, увидели:
     после того как Суарес ударился головой об одну из панелей,
изображение  на  экране  будто  растаяло  на   миг.   А   потом
"Конкистадор" появился снова.
     Первым  к  приземлившемуся  кораблю подбежал Рауль Конвэй,
вторым - телерепортер.
     Люк открылся, и появился Суарес.  Рауль  повернул  голову,
убедился,  что  Паула смотрит на него, и бросился, сжав кулаки,
на двойника знакомого ему Адольфо Суареса.
     Он полупил удар под ложечку и прямой в ухо, а потом был  с
силой брошен на твердую землю.
     Когда  Паула  наконец  поняла,  что  это не сон, она стала
пробиваться поближе к Суаресу.
     -Не до тебя,-холодно отстранил ее Суарес и, повернувшись к
растерянному Мендиоле, процедил сквозь зубы:
     - Сейчас  я  научу  вас,  как  вычислять  орбиту  корабля,
взлетающего с нарастающим ускорением!
     Так началась жизнь Адрльфо Суареса II на Земле I.



     Источник: журнал "Вокруг света"
     QMS, Fine Reader 4.0 pro
     MS Word 97, Win 95
     Новиков Василий Иванович
     вторник 1 Сентября 1998



     - Доброе утро, мистер  Грант,-  приветствовал  его  доктор
Майер.-- Рад вас здесь видеть.
     - Доброе  утро,-  буркнул  Грант, опускаясь в предложенное
кресло.-Не могу сказать, правда, чтобы это так  же  радовало  и
меня.
     - Вас можно понять,- мягко сказал врач.
     - Но раз уж я здесь - так и быть, спрашивайте, ревновал ли
я своего отца.
     - Вы   считаете,   что   любая   попытка   к  самоубийству
обязательно связана именно с  такого  рода  вещами?  -улыбнулся
психиатр.
     - Нет,  не  считаю.  Но  разве  не  с  этого начинают ваши
коллеги? Вы под стать, юристам -  все  усложняете,  чтобы  было
больше  работы.  А  ведь  все  равно  не  докопаетесь. Я мог бы
сказать вам и сам, но чего ради? Все равно вы  не  сможете  мне
помочь.  Никогда бы я к вам не пришел, если бы меня не заставил
суд.
     Доброжелательные карие глаза психиатра глядели на Гранта с
сочувствием. Когда он наконец умолк, доктор Майер сказал:
     - Я понимаю вас, мистер Грант.
     - И не думайте,- теперь Грант почти кричал,- что если меня
послал суд, то я нуждаюсь в чьей-то благотворительности!  Дайте
счет, когда закончите, и я уплачу вам сполна!
     - Спасибо,- с улыбкой ответил психиатр,- побольше бы таких
больных.  Но дело не в этом. Без вашей помощи я не смогу ровным
счетом ничего для вас сделать. Мне придется написать  на  вашей
карте: "От лечения отказывается", и вас, мистер Грант, поместят
в  психиатрическую  больницу.  Не  я  помещу,  а  закон,  чтобы
обезопасить вас от самого себя. Вы это понимаете?
     Грант  смотрел  на  него  исподлобья.   Вдруг   лицо   его
дернулось, и он закрыл глаза руками.
     Потом отнял руки от лица и сказал:
     - Ваша   взяла,   Простите  меня.  Бога  ради,-тот  наглый
субъект, который только что с вами разговаривал, на самом  деле
вовсе не я.
     -Я знаю. Я видел, что это только личина- мы все ее носим.
     - А  если  она приросла и от нее не избавиться?- с горечью
спросил  Грант.-   Вот   в   чем   моя   беда.   Ведь   я...-Он
запнулся.-Простите-вы, верно, хотите спрашивать меня сами.
     -- Нет-нет,  говорите!  Выбросьте из головы представление,
будто мы, психиатры,  склонны  все  усложнять.  Конечно,  может
оказаться,  что  рассказанное вами не имеет прямого отношения к
подлинным вашим трудностям...  но  посмотрим.  Говорите,  прошу
вас.
     - Хорошо,  но  мой  рассказ вам покажет, как мало общего у
меня с тем  грубияном,  которого  вы  только  что  перед  собой
видели. Преуспевающий бизнесмен, энергичный делец - да ведь все
это  обман!  Знаете, кто я на самом деле? Человек, который себя
предал. Человек, который зря прожил жизнь.
     - Никто не  живет  зря.-  Взгляд  психиатра  скользнул  по
раскрытой  перед  ним  папке.-Агент  по  продаже  типографского
оборудования - разве это не полезная, нужная обществу работа?
     - Оставьте, мне приходится это слышать на каждом банкете.
     - Но разве это не правда? Грант пожал плечами.
     -- Да-для тех, кто в это верит. Но не для тех, кто мог  бы
добиться в жизни чего-то действительно стоящего.
     - Стоящего? Что вы имеете в виду?
     - Стать художником, например.
     - Понимаю.  Но  не  кажется  ли  вам,  что  это неизбежное
следствие выбора пути - чувствовать порой, что путь  выбран  не
тот?
     - Я  не  чувствую - знаю. И это не мимолетное ощущение - я
испытываю его уже много лет, и оно все крепнет. Сначала,  когда
я  еще  только  пробивал  себе  дорогу,  оно  меня  особенно не
тревожило. Но теперь, когда я кое-чего  достиг  и  у  меня  все
больше  свободного  времени  для  размышлений,  теперь  я  могу
оглядеться в мире, который сам для себя создал, и  меня  тошнит
от  него,  от  его  пустоты,  от  его  абсолютной, дьявольской,
бесцельности.
     Доктор сочувственно кивнул:
     - Наверное,  вы  и  в  самом  деле  очень   хотели   стать
художником. Что же вам помешало?
     - Что  мешает  вырасти на камне цветку? Как будто ничто не
мешало, разве что бедность. Бедность настоящая, отчаянная. Отец
был не бог весть какой работник.  Он  часто  болел  -  так,  во
всяком  случае,  он,  называл  свое  состояние.  Заработка  ему
хватало только на выпивку. Выпьет-и  "заболеет"  снова.  Ничто,
кроме  выпивки,  его не интересовало. Для него не было различия
между картиной и... чем угодно  другим.  Он  знал  одно:  чтобы
заниматься  искусством,  нужны  холсты,  краски  и кисти, а они
стоят денег. Ну, а мать... она работала столько, что ни на  что
другое сил у нее не оставалось.
     - А  в  школе  вас  разве  не поощряли? Грант презрительно
рассмеялся.
     - Ну и вопрос! Вы ходили когда-нибудь в  городскую  школу?
Из тех, что были прежде? В них пахло дешевым мылом, классы были
переполнены,   а   учителя  получали  нищенское  жалованье.  Мы
рисовали  стулья,  поставленные  один  ;на  другой,  и,  цветы.
Учитель,  рисования  был  убежден,  что  искусство - это точное
копирование. Я  и  сейчас  вижу  его  перед  собой:  глухой,  в
огромных черных ботинках, из носа торчат кустики волос. Судя по
всему,  он  считал  себя  отменным  преподавателем,  но  я  его
ненавидел. Однажды я попытался нарисовать цветок  таким,  каким
его воспринимал, и учитель поставил мне единицу! И еще добавил,
что,  если  бы  не  хорошо  наложенная  краска,  я и единицы не
заслужил бы. А потом -он  показал  мою  работу  классу,  и  все
смеялись.
     Грант  прикрыл  глаза  рукой:  Когда  он  опустил  ее, она
дрожала.
     - Столько лет прошло, а до сих пор больно вспоминать.
     - Такие вещи ранят порой очень  сильно,-  негромко  сказал
врач.
     -Если  бы  дело было только в этом! Уж какой-нибудь выходя
бы нашел. После того случая я стал рисовать так,  как  требовал
учитель,  но  без  особого  прилежания, ниже своих возможностей
-мне не хотелось, чтобы он ставил  меня  в  пример  другим  как
раскаявшегося  грешника.  Но  дома  я  рисовал предметы такими,
какими их видел, и вкладывал в это занятие  всю  свою  душу.  Я
твердо  знал:  когда  вырасту,  буду художником. Другого я себе
даже представить не мог. Не боксером, не  машинистом  -  только
художником! Я никому не говорил-говорить было некому,- но стать
я собирался художником, и больше никем.
     Он  вздохнул,  и отзвуки тяжелого вздоха пронеслись сквозь
наступившее  молчание,  словно  сквозь  годы,  минувшие  с  той
далекой поры. ,
     - Но я им не стал. Сразу после школы устроился на работу -
надо было  приносить  в  дом деньги. Попытался