Оцените этот текст:


   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000
   -----------------------------------------------------------------------

                                                  Время, когда мы на ощупь
                                                  растем, немилосердно...
                                                          Р.Рождественский



   ДОКУМЕНТ N 1
   (Энциклопедическая справка)

   "Международная     Служба     Безопасности     -      интернациональная
контрразведывательная организация. Создана в 2011 году.  Подчинена  Совету
Безопасности Организации Объединенных Наций.

   Задачи:
   1) Борьба с международной организованной преступностью, экстремистскими
и террористическими организациями, национал-сепаратистскими движениями,  а
также  с  прочими  группами,  чья  деятельность  угрожает  территориальной
целостности государств, единству Содружества Наций либо нарушает  Закон  о
разоружении и военной технике, Закон о политической деятельности, Закон  о
радикальных организациях.
   2) Осуществление надзора и контроля за  соблюдением  Указов  и  Законов
Генеральной Ассамблеи ООН, Генеральной Прокуратуры ООН,  Комитета  ООН  по
науке и технике.
   3) Принятие необходимых действий в случае  возникновения  ситуации,  не
предусмотренной пунктами первым и  вторым,  но  безусловно  представляющей
угрозу для какого-либо государства, нации,  планеты  Земля  в  целом  либо
техническим сооружениям за пределами Земли и обитающим на них землянам.
   Структура:     административно-хозяйственное     управление      (АХУ),
научно-исследовательское управление (НИУ), Главное оперативное  управление
(ГОУ), шесть региональных оперативных  подразделений  -  "Альфа",  "Бета",
"Гамма",  "Дельта",  "Эпсилон",  "Дзета".  МСБ  располагает   специальными
воинскими подразделениями из контингента Вооруженных Сил ООН".


   ДОКУМЕНТ N 2

   "04 июня 2042 г. 16 ч.43 мин. (время местное)
   Начальнику 4-го регионального подразделения МСБ "Дельта" Р.Сингху
   от начальника аварийно-спасательной службы
   района "Р-экватор"

   Рапорт

   Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что сегодня в  10  часов
07 минут три беспилотных вертолета  спасательной  службы  были  отправлены
мною на поиски пропавшего биолога Р.Бауэра,  вылетевшего  четырьмя  часами
ранее на  вертолете  марки  "Орлан"  по  маршруту:  биостанция  "Зебра"  -
Континент. В 10 часов 38 минут, после входа беспилотников в квадрат 23-14,
связь с ним прекратилась и до настоящего времени не восстановлена. Обращаю
Ваше внимание  на  то,  что  радарная  сеть  района  "Р-экватор"  потеряла
вертолет Р.Бауэра именно в квадрате 23-14. Поиск Р.Бауэра продолжаю.
   Начальник АСС "Р-экватор" Ройд.


   ДОКУМЕНТ N 3

   "05 июня 2042 г. 04 ч. 15 мин. "Молния".
   Начальнику ГОУ МСБ Ш.Панта

   Докладываю, что связь со спутником "Икар-08", нацеленным на  наблюдение
за квадратом 23-14,  потеряна.  В  дальнейшем  существовании  спутника  не
уверен. Обстоятельства выясняются.
   Начальник отдела "Глобальная информация"
   НИУ МСБ Р.Ляховицкий


   ДОКУМЕНТ N 4
   (Экспресс-информация)

   "В квадрате 23-14 находится  остров  135/16-7  площадью  11,8  кв.  км.
Других  участков  суши  нет.  Постоянного  населения,  строений  и  других
искусственных сооружений нет".


   ДОКУМЕНТ N 5
   "05 июня 2042 г. "Молния". Секретно

   В соответствии с циркуляром 42 "к" Совета Безопасности ООН приказываю:
   1.  Воздушное  и  околоземное  пространство  сектора   23-14   объявить
запретной зоной и принять соответствующие меры.
   2. Кораблям Второго флота ВМС ООН блокировать квадрат 23-14: готовность
номер один.
   3. Командиру особой эскадрильи Пятого стратегического  крыла  коммодору
Н.Штейнцеру: готовность номер один.
   4. Капитану теплохода "Протей" Б.Сагеру: высадить  на  остров  135/16-7
известного Вам человека.
   Начальник МСБ Ш.Панта".


   ДОКУМЕНТ N 6

   "05 июня 2042 г. "Молния".
   МСБ ООН.
   Начальнику аварийно-спасательной
   службы "Р-экватор" Стивену Ройду.

   Срочно прекратите все поисковые работы.  Будьте  все  время  на  связи.
Ждите дальнейших распоряжений.
   Начальник РП-4 "Дельта" Р.Сингх".


   ДОКУМЕНТ N 7
   (Экспресс-информация)

   "Капитан Алехин Александр Гаврилович ("Командор"), он же Павел Гребнев,
он же Эварист Кайвер, он же Витторио  Малерба  (возможны  другие  имена  и
фамилии).
   Профессиональный контрразведчик. Родился 4 сентября 2010 г. С мая  2029
по февраль 2031 г. служил в ВВС ООН  (полк  "Альбатрос",  пилот  вертолета
огневой поддержки). С апреля 2031 по июнь  2033  г.  проходил  обучение  в
Сандхертском военном училище ООН (факультет  контрразведки).  В  настоящее
время - инспектор четвертого регионального подразделения МСБ "Дельта". Три
международных и два национальных ордена. Чемпион Управления по стрельбе из
пистолета. Холост".





   "Очень трудно найти в темной комнате черную кошку. Особенно если ее там
нет".
   Изречение это принадлежит Конфуцию и взято, если  верить  справочникам,
из книги "Лунь Юй",  содержащей  мысли,  слова  и  описания  деяний  этого
философа, судьба учения которого, как известно, была  довольно  путаной  и
изобиловала перипетиями. Но дело не в нем самом. Разговор идет о том,  что
многие из  афоризмов  китайского  философа  и  в  наше  время  могут  быть
приложены к каким-то событиям, темам, ситуациям.  Следовательно,  проверку
временем они выдержали. Но дело и не в этом.
   Конфуций писал о темной комнате, в которой вовсе не было  кошки.  Много
веков спустя другой человек, который и философом-то никогда не был, но  не
страдал от этого, столкнулся с другой проблемой: очень трудно найти  кошку
в светлой комнате. Особенно если она там есть. В этом утверждении  нет  ни
парадокса, ни зауми. Просто игра слов.  Просто  парафраз.  Просто  однажды
этот  человек,  инспектор  Международной  Службы  Безопасности,  угодил  в
ситуацию, которую вполне можно  охарактеризовать  именно  этим  парафразом
Конфуция. И никак иначе.
   В современном мире нет, к сожалению,  международной  контрразведки  или
иной интернациональной спецслужбы, защищающей интересы всей планеты Земля.
До такого мы еще не дошли  -  увы...  Но  действие  повести  происходит  в
будущем, где проведено разоружение и можно уже всерьез говорить о создании
всемирного правительства. Хотя и в этом будущем своих противоречий и своих
трудностей хватает - оттого и не отпала  еще  надобность  в  Международной
Службе Безопасности.
   Но опять-таки речь не о ней, а об одном из ее инспекторов. О  человеке,
который в один прекрасный день с  заранее  обдуманным  намерением  нарушил
устав и приказ. Хотя до этого ничего подобного за ним  не  замечалось;  он
всегда был  дисциплинированным  работником,  его  неоднократно  ставили  в
пример, А неофициально он за некоторые свойства своего характера заработал
довесок к служебному  псевдониму.  В  узком  кругу  он  был  известен  как
Бронзовый Командор.
   Так что же? Слово ему самому...





   Кажется, теперь я могу понять наших далеких предков, когда-то выползших
на сушу из родного,  знакомого,  уютного  океана,  могу  описать  чувства,
которые они испытывали, выйдя на  незнакомый  загадочный  берег  и  вполне
оправданно ожидая самого плохого. Я испытывал те же чувства, но, в отличие
от хвостатых ящериц, имевших одну цель - выжить и завести потомство, - моя
задача была в тысячу раз сложнее. Правда, мне тоже необходимо было выжить.
А все остальное - потом.
   Я вышел на берег, на белый,  твердо  похрустывающий  под  ногами  песок
пополам с коралловой крошкой, отступил на шаг  от  лизавшего  мне  подошвы
моря и огляделся, готовый при  первом  сулившем  опасность  звуке  нырнуть
назад. Прислушался. С меня текла прозрачная соленая вода.  Тишина.  Только
волны плескуче шлепали, накатываясь на берег, а берег был первозданно чист
и пуст. Все неведомые опасности,  если  только  они  были,  таились,  надо
полагать, в глубине острова.
   Я распорол пленку, в которую был укутан, - искусственный вариант рыбьих
жабр. Стянул ее с себя, скомкал и бросил  под  ноги.  Оглянулся  на  море,
голубое и спокойное. Далеко, у самого горизонта, белела крохотная черточка
- "Протей". Оттуда наблюдали в суперсильные бинокли, я был для них в  двух
шагах. Я помахал рукой страшно далекому  "Протею",  на  котором  в  данный
момент затаил дыхание цвет научной мысли и сливки  контрразведки,  одернул
куртку, поправил кобуру, пригладил волосы и полез вверх по откосу.
   Довольно быстро я вылез наверх и сказал  острову  "привет".  Вот  и  я,
значитца. Передо мной была редкая  пальмовая  рощица,  на  песке  валялись
кокосовые скорлупы, и прытко  удирал,  бросив  орех,  краб-пальмовый  вор.
Десант прошел отлично, и я остался совсем один, потому что "Протей" ушел к
границам запретной зоны, где лежали в  дрейфе  эсминцы  Второго  флота,  и
крейсер "Дорада" получил приказ в случае необходимости нанести по  острову
и  прилегающим  водам  ракетно-ядерный  удар  мощностью  в  добрую  дюжину
Хиросим, а где-то далеко отсюда пилоты сидели в кабинах  бомбардировщиков,
начиненных ядерными ракетами, предназначавшимися для того же квадрата...
   Чего-то не хватало, пропало что-то привычное, изначальное,  как  солнце
над головой... солнце!
   На небе не хватало солнца. Не было его. От пальм навстречу мне тянулись
короткие, как и полагается в это время в этих широтах, словно  бы  усохшие
тени, но солнца я не увидел ни в той точке небосклона, где  ему  в  данный
момент полагалось быть, ни вообще на небе.  Деревья  отбрасывали  тени,  я
отбрасывал тень, даже брошенный крабом  орех  отбрасывал  тень,  мириадами
искорок, отраженных лучиков блестело море,  но  солнца  не  было.  Исчезло
неизвестно куда, и я понял, что это первый сюрприз заколдованного места...
   Думать над этим я не стал - не было смысла с первых минут размениваться
на эту загадку. Вряд ли она последняя, вряд ли она самая важная. Я  просто
пошел в глубь рощи, держа руку на пистолете. Не думаю, чтобы пистолет  мог
чем-то  помочь  в  единоборстве  с  силой,  которая  играючи  проглатывала
вертолеты и спутники, но так уж повелось с начальной поры, так уж диктовал
длиннейший перечень стычек и войн, именовавшийся историей, так он  на  нас
повлиял - прикосновение к оружию всегда рождало уверенность и помогало  не
падать духом.
   Я не уловил места, где началось ЭТО, места,  где  незаметно,  неуловимо
пальмовая роща перелилась в обыкновенный смешанный лес, вполне уместный на
широте Парижа, Рязани или моего родимого Красноярского края, но немыслимый
здесь, в этом климатическом поясе. Сюрприз номер два...
   Я подошел к ближайшей сосне, потрогал шершавую кору,  чтобы  убедиться,
что дерево настоящее, и убедился, и...
   Больно! Или только кажется,  что  больно,  а  на  деле  просто  плывешь
куда-то, и непонятно, что существует, а что мерещится,  и  адская  боль  в
висках, да и тела вроде бы уже нет, растворилось паром...


   ...Тридцать третьего апреля я ехал к себе в офис.  Стояли  белые  ночи,
ослепительные ночи, когда светло, как днем, когда можно  читать  газету  в
подворотне, вообще можно все, кроме одного  -  укрыться  в  тени.  Тяжелое
время  для  воров.  Белая   ночь   не   прячет,   с   головой   выдает   и
бульдогу-полицейскому,  и  скучающему  обывателю,  для   которого   первое
развлечение - погнаться за карманником. У собора Святого Меркурия стоял на
коленях хилый золотушный вор и молился, вернее, проклинал  покровителя  за
эти ночи и за шагнувшую наперекос судьбу.
   Я поехал дальше. Перекресток был пуст, только у светофора  скучал  себе
часовой в блестящей кирасе, зевал и чесал пятку древком алебарды.  Заметив
мою машину, он оживился и заорал:
   - Эй, приятель, огоньку не найдется?
   Я равнодушно щелкнул зажигалкой.
   - Вурдалак? - лениво поинтересовался он.
   - Бюро "Геродот", - сказал я, наслаждаясь его страхом.  Бюро  "Геродот"
уважают все, мы достаточно цивилизованны для того,  чтобы  заставить  себя
уважать...
   Наперерез мне  промчалась  длинная  открытая  машина  -  добрый  старый
"дюзенберг", набитый до отказа хохочущими мохнорылыми чертями и ведьмами в
джинсах - торопились на шабаш, плясать под луной и  хаять  бога.  Я  лично
ничего не имею против бога, хотя он и создал этот сволочной  мир.  Правда,
ходят, и давно уже, упорные слухи, что старик тут ни при чем - ни сном  ни
духом (абсолютно  непричастен),  а  на  самом  деле  наш  клятый  шарик  -
результат безответственных пьяных забав двух профессоров физики (одного из
Гарварда, второго из "Аненэрбе"), хозяина публичного  дома  из  Атлантиды,
боливийского  алкоголика-сантехника  и  китайского   философа   Кво-Пинга.
Утверждают, будто эта никогда не просыхавшая  компания,  перепробовав  все
обычные шутки, в поисках чего-нибудь пикантного сотворила наш мир за  трое
суток  и  два  часа,  а  потом,  испугавшись   последствий   и   судебного
преследования, свалила все на бога, и как-то  обошлось.  Все  может  быть.
После водородных бомб и лазерного оружия от физиков  можно  ожидать  любой
пакости...
   Черти пронеслись, оставив запах серы и бензиновой гари, я выругался  им
вслед и хотел тронуть машину,  но  кто-то  махнул  мне  рукой.  Я  опустил
стекло. Ко мне подбежала девушка, нагнулась к окну и попросила:
   - Подвезите.
   - Садись, - сказал я.
   Она села, чинно сложив  руки  на  коленях.  Я  искоса  разглядывал  ее:
джинсы, ало-черная рубашка, черные волосы  и  зеленые  глаза,  в  общем-то
красивая, но нужно быть начеку - черный и зеленый издревле были  исконными
цветами дьявола, а нынче белые ночи, в белые  ночи  нужно  бояться  всего,
каждый может оказаться нежитью, стремящейся  перегрызть  тебе  глотку  или
зачаровать, берегись белых ночей, пилигрим...  Я  был  начеку,  под  левым
локтем пистолет с серебряными пулями  для  вурдалаков,  под  правым  -  со
свинцовыми пулями для людей, нужно только не перепутать, за какую рукоятку
хвататься. Оплошавший рискует  головой  -  как  мой  друг  Клан,  которого
загрызли вурдалаки у Черной Межи, и теперь шатается парень  с  их  бандой,
видел я его недавно в баре "У Гришеньки Распутина", где  вечно  собирается
всякая шваль - попы-расстриги, агенты ЦРУ, инкубы и тролли.
   Но нет, с девчонкой все  в  порядке  -  на  запястье  у  нее  я  увидел
серебряный браслет, и от сердца сразу отлегло. Вурдалаки  боятся  серебра,
если здесь серебро, кровососом и не пахнет, стоп, парень, стоп...
   - Ты кто? - спросил я.
   - Ольга, - сказала она. - Просто  Ольга.  Восемнадцать  лет.  Любовника
нет. Работы тоже. Здесь - второй день. Мне здесь странно.
   - У нас всегда так, - сказал я. -  Такой  уж  у  нас  город  -  обычный
европейский городишко в большинство дней и  дикая  химера  в  белые  ночи.
Здесь собрано все иррациональное, и мы  этим  гордимся,  ведь  ни  у  кого
ничего подобного нет.  Значит,  ищешь  работу?  Ну  разумеется,  лейтмотив
века... Придумаем что-нибудь. Люблю  иногда  для  развлечения  поиграть  в
благотворительность, знаешь ли...
   - Это кто? - спросила Ольга.
   По  тротуару  шел  огромный  черный  кот,   вальяжный,   блестящий,   с
пронзительными зелеными глазами.
   - Это  Кот,  -  сказал  я.  -  Слуга  Короля  Черных  Котов  профессора
Хименесчера. Их у него штук с полсотни. Он рассылает  их  повсюду,  и  они
делают все, что он захочет, а что он захочет завтра - никому не  известно.
Может быть, ему самому тоже. Вчера он захотел самую  красивую  гимназистку
города, позавчера Коты украли памятник королю Юргену Раколову, а  третьего
дня забросали яйцами тенора из мальтийской оперы. -  Я  опустил  стекло  и
крикнул: - Эй, котяра, куда идешь?
   - Как знать, - сказал Кот. - Может быть, я и не иду вовсе, а стою  себе
потихоньку. Мир наш, старик, полон парадоксов...
   - Без ссылок на Зенона, - поморщился я. - Куда ты стоишь?
   - Да Королю новая идея в башку стукнула,  -  оглянувшись  по  сторонам,
признался Кот. - Потому как он Черный Король, то и гарем должен  иметь  из
одних брюнеток. Вот я и шлындаю, как последний бродяга. Продай свою, а?
   - А кол осиновый не хочешь? Мы вам пока не по зубам,  кисонька,  шлепай
себе дальше...
   И Кот пошел искать брюнеток, а мы уехали.
   Когда мы шли к входу в бюро, над головой свистнула пуля. Как всегда.
   - Глупости,  -  сказал  я  Ольге.  -  Мелочи.  Забавляется  кто-нибудь,
серьезные дела так не делаются...
   Мы вошли в огромный холл с бассейном посередине. Бассейн был  облицован
черно-красными камнями, в нем плескалась зеленая,  сплошь  в  сердцевидных
листьях кувшинок вода, а в воде плавала русалка  Барбара,  постреливая  по
сторонам блудливыми глазами цвета ряски. Рядом  примостился  ее  сожитель,
осьминог Амбруаз, забулдыга, похабник и куклуксклановец. Вышвырнули бы  мы
его давно, да мешают его широкие связи...
   В  углу  ржала   над   затасканными   "бородатыми"   анекдотами   толпа
полупрозрачных призраков - почетно погибшие при исполнении  бывшие  агенты
тянулись сюда по старой памяти, потому что разведка привлекает души во сто
раз сильнее пения сирен. Завидев  меня,  все  рывком  сдернули  кепочки  и
отвесили церемонные поклоны.
   Мы поднялись на второй этаж и сразу же  услышали  выстрелы  -  утренняя
зарядка Бака-младшего, разминка в стиле "ретро".
   В длинном зале  у  обитой  войлоком  стены  стояли  картины,  мраморная
статуя,  чернофигурные  и  краснофигурные  амфоры,  толстые   фолианты   в
объеденных мышами кожаных переплетах, а у противоположной стены  лежал  на
поролоновом  матраце  Бак-младший  и,  закусив   сигаретку,   целился   из
"эм-шестнадцатой".
   Бах! И чернофигурная амфора разлетелась в черепки.
   Бах! И отлетел в сторону пробитый насквозь фолиант.
   Бах! И у статуи появилась во лбу черная рваная дыра.
   Бах! И пейзаж в стиле Барбизонской шко...


   ...Я вновь стоял у сосны и гладил шершавую кору.  Я  вновь  стал  самим
собой, прекрасно помнил, кто я такой, кто меня сюда послал  и  зачем.  Все
помнил. Но эта фантасмагория с белыми ночами, черными котами и пальбой  по
картинам еще секунду назад была реальностью, и я тогда находился в чьем-то
чужом  теле.  Еще  один  сюрприз,  но  анализом  заниматься  рановато.   И
поворачивать назад рановато. Так что я отправился дальше.





   Минут через десять я вышел на дорогу, черную  десятирядную  автостраду.
Судя по полустершейся разметке, ездили по  ней  долго.  Никаких  автострад
_земляне_ здесь не строили -  к  чему  какая  бы  то  ни  было  дорога  на
необитаемом островке размером два на пять с  половиной  километров?  Да  и
сами автомобили здесь абсолютно не нужны...
   Я пошел вправо - вправо просто потому, что нужно же было куда-то  идти.
Труп я увидел, свернув за поворот. Он лежал на обочине, руки были  связаны
белой нейлоновой веревкой, а спина буквально изрешечена пулями  -  в  него
продолжали стрелять, когда он  уже  умер,  стреляли  без  нужды,  пока  не
кончился магазин. Стрелявший был охвачен злобой  и  ненавистью,  ему  мало
было просто убить... Неуютный мир.
   Я встал на колени и без колебаний перевернул его на спину. Такая работа
- не бойся испачкаться в крови, не  бойся  испачкаться  в  дерьме,  вообще
ничего не бойся, кроме того, чего необходимо бояться.  Лапидарная  истина.
Вот только никто до сих пор  так  и  не  определил  в  циркулярно-уставном
порядке, чего же следует бояться. Решать это предстоит самому, на месте...
   Молодой парень, рослый и симпатичный... Я собрал и  сосчитал  гильзы  -
сорок штук, как раз автоматный магазин, калибр 6,85. Судя по пятнам  крови
и трупному окоченению, убили его час-полтора назад, никак не позже.  Из-за
деревьев выглядывали крабы, ждали, когда я уйду.  Мне  стало  противно,  я
запустил  в  них  пригоршней  гильз,  оставив   одну   себе   в   качестве
вещественного доказательства,  и  ушел  восвояси,  пошел  себе  дальше  по
краешку великолепной автострады.
   Значит, здесь еще и убивают. Куда-то делось солнце,  откуда-то  взялась
автострада, и наплывают неизвестно куда переносящие  галлюцинации.  И  еще
здесь стреляют в людей...
   Слева раздался  рев,  душераздирающий,  страшный,  какой-то  первобытно
могучий, и вдруг оказалось, что я уже залег за  деревом  на  обочине,  рот
полон песка, пистолет направлен в сторону рева,  и  хочется  раствориться,
стать  малюсеньким,  крохотулечкой  такой,  песчинкой,  и  шапку-невидимку
хочется до слез... Чудовище ревело далеко,  но  все  равно  чувствовалось,
какое оно огромное, страшное,  чувствовалось,  что  ему  ничего  не  стоит
проглотить какого-то там пигмейчика не жуя.
   Я был подавлен страхом,  но  не  настолько,  чтобы  стать  затравленным
животным, думающим только о  бегстве.  Павлин,  между  прочим,  тоже  орет
мерзко и страшно, тот, кто услышит его впервые, не видя, может не на шутку
испугаться... И еще. Ясно, что это не наша автострада, не наш мир,  однако
автострада предполагает наличие крупных городов, развитой  цивилизации,  а
какая цивилизация позволит крупным хищникам бесчинствовать в районах своих
дорог и городов? Хотя... Возможно, зверюга вовсе не хищник, возможно,  это
заповедник... в котором расстреливают? Стоп.  Самое  опасное  -  с  первых
минут, с ходу подгонять окружающее под  привычные  стереотипы,  привлекать
гео-, антропо- и прочие центризмы. Будем обходиться  простой  констатацией
фактов. Дорога идет через лес. В лесу лежит труп. Вдали кто-то ревет.  Вот
и все...
   Но "кто-то" заревел уже ближе, и  я  приготовился  к  бегу  на  длинную
дистанцию. Очень может быть, что при ближайшем рассмотрении инспектор  МСБ
вполне подойдет как строчка в меню...
   И тут, словно в плохом фильме, я услышал рокот мощного мотора  -  очень
быстро приближалась какая-то машина.  Выбора  у  меня  не  было.  В  конце
концов, люди, пусть даже вооруженные, - это уже  не  чудовище,  а  старый,
насквозь знакомый противник, так что не известно еще, кто кого  возьмет  в
плен...
   Взвесив все шансы, я вышел на обочину и скрестил руки на  груди,  чтобы
моя поза не  показалась  им  угрожающей.  Напряг  мускулы,  изготовился  и
облюбовал хорошее толстое дерево, из-за которого в случае надобности можно
было бы удачно отстреливаться.
   Из-за поворота вылетел зеленый джип. Кроме водителя, никого  в  нем  не
было, он затормозил с визгом и скрежетом, развернувшись градусов на сорок,
и я не изменил позы - уж одного-то, будь он  и  прекрасно  подготовлен,  я
возьму, как грудного...
   За рулем сидела девушка, симпатичная такая  девчонка  лет  двадцати,  в
брезентовых брючках и зеленой, похожей на форменную, рубашке, но без погон
и эмблем.  Я  стоял  и  смотрел  на  нее.  Очаровательная  такая  лапочка,
зеленоглазая, с длинными черными волосами. Эстетическую прелесть  портрета
портила  одна-единственная  деталь:  в  руке  лапочка   держала   солидный
крупнокалиберный пистолет, и ствол был направлен прямехонько мне в сердце,
а лицо у нее стало раздумчивым, словно она решала, пристрелить ли меня  на
месте или стоит подождать - вдруг обнаружатся смягчающие обстоятельства.
   - Ну, что нужно? - спросила она резко. Язык этот не был моим родным, но
я прекрасно им владел. - Руки вверх, ты!
   - Слушай, а ты симпатичная, - сказал я, из вежливости подняв руки.
   - Ну да?
   - Ага. Прямо-таки очаровательная. Вот только пистолет тебе не идет. Он,
между прочим, стреляет. Ты об этом знаешь?
   - Что  тебе  нужно?  -  спросила  она  тоном,  показавшим,  что  всякое
балагурство здесь неуместно.
   - Куда ты едешь?
   - В город.
   - Подвезешь?
   - А ты, случайно, не вурдалак? - спросила она совершенно серьезно.
   - Ну знаешь! - без всякого наигрыша обиделся я. -  За  кого  только  не
принимали, но чтобы за вурдалака...
   - Покажи зубы.
   Это было приказано столь же серьезно, и я старательно оскалился. Вид  у
меня в эту минуту был не самый привлекательный и наверняка смешной, но под
дулом пистолета иногда выгодно казаться смешным... Она смотрела мне в  рот
с таким вниманием,  что  я  забеспокоился  -  кто  знает,  каковы  здешние
критерии и эталоны...
   - Кажется, не похож, - заключила она. - Садись, но смотри у меня...
   Я прыгнул на сиденье рядом с ней, и джип помчался  на  дикой  скорости.
Лес  скоро  кончился,  теперь  справа  и  слева  была  степь,  необозримые
пространства, заросшие  пучками  жесткой  высокой  травы.  Я  взглянул  на
спидометр - знакомые приборы, знакомая модель машины. От того места, где я
сел в машину, спидометр накрутил уже двенадцать миль. Это уже  не  остров,
это неизвестный мир. В нем тоже есть джипы, в  нем  говорят  на  одном  из
языков Земли. А солнца над головой по-прежнему нет, но тень  летит  следом
за машиной, как ей и полагается,  небо  синее-синее,  и  высоко  в  синеве
маячит черная черточка - орел?
   Я уже вспомнил, где видел эту девушку -  в  той  галлюцинации.  Там  ее
звали Ольгой, и одета она была по-другому, но серебряный браслет  был  тот
же  самый,  и  про  вурдалаков  там  тоже  шла   речь...   Пора   было   и
поэкспериментировать, тем более что ее пистолет  мирно  лежал  на  сиденье
между нами, словно меч из арабских сказок.
   - Слушай, а почему ты при распознавании  вурдалаков  пользуешься  таким
примитивным методом? - спросил я. (Она бросила  на  меня  быстрый  взгляд,
пока спокойный.) - Может быть, я  вурдалак  новейшей  формации,  мутант  с
нормальными зуба...
   Взвизгнули тормоза, джип развернуло  поперек  дороги,  девушка  бросила
руль, но я успел раньше, и вырываться ей было бессмысленно - этим  приемом
я в свое время упаковал не кого-нибудь,  а  Большого  Ольсена...  Я  хотел
сказать, чтобы она не барахталась, что это только шутка, но меня удивил ее
взгляд - она смотрела на  меня  полными  ужаса  глазами,  дрожала,  словно
вокруг был трескучий лапландский мороз, и как-то странно втягивала  голову
в плечи.
   - Нет... - прошептала она, и я почувствовал, как  безвольно  обмякло  в
слепом ужасе ее тело. - Не надо...
   Горло,  сообразил  я.  Она  защищала  горло,  словно  я  и  впрямь  был
вурдалаком из прабабушкиных сказок и  жаждал  крови.  Что-то  серьезное  и
страшное таилось за всем этим, какая-то дикая сказка, ставшая, несмотря на
свою дикость, частицей здешней  жизни,  и  я  окончательно  распрощался  с
уютной гипотезой, будто  меня  через  какой-то  пространственный  туннель,
неведомо откуда здесь взявшийся, забросило в какую-нибудь Бразилию. Ничего
подобного. Здесь жили вурдалаки, они выглядели, как обыкновенные люди,  но
их выдавали зубы...
   Она уронила голову на грудь - самый настоящий обморок.  Моя  аптечка  с
лекарствами мгновенного действия  оказалась  как  нельзя  кстати.  Девушка
хлопнула ресницами, открыла глаза, взглянула осмысленно и зло, и щеку  мне
обожгла увесистая пощечина. Вторая, третья. После третьей мне  надоело,  я
снова скрутил ее и держал, пока не перестала  вырываться  -  на  этот  раз
обошлось без обмороков.
   - Пошутили, и будет, - сказал я миролюбиво. - Отпускать?
   - Отпусти.
   И она снова направила на меня пистолет.
   - Может, хватит?
   - Выйди из машины.
   - Слушай, девочка, - сказал я. - Я здесь чужой, понимаешь? Если ты  все
же хочешь меня пристрелить, объясни сначала за что. Согласен,  шутка  была
глупая, но не до такой же степени...
   - Да не нужен ты мне. Просто проваливай.
   Возле нас остановился колесный бронетранспортер - я и не заметил, когда
он подъехал. Зеленый запыленный броневик незнакомой модели, бортовой номер
пятьдесят восемь. Из люков высунулись головы в пятнисто-зеленых беретах, и
кто-то спросил офицерским тоном:
   - Что происходит?
   - Ничего, - сказала девушка быстро. - Проезжайте.
   Головы хмыкнули, исчезли в люках, и броневик тронулся не спеша. У  меня
пересохло во рту - за  ним  на  длинных  веревках  волочились  три  трупа,
привязанные за ноги, мотались, раскинув  руки,  и  на  асфальте  оставался
извилистый алый след...
   Девушка сказала с ноткой злорадства:
   - Достаточно было одного моего слова, и ты стал бы четвертым, ясно?
   - Приятная перспектива, - сказал я. - А кто те трое?
   - Вурдалаки, кто же еще?
   - Там, где я к тебе  подсел,  неподалеку  от  того  места,  тоже  лежал
труп...
   - Ну да. Сегодня Команда прочесывала тот участок.
   - Подожди, - сказал я. - Давай разберемся. Кого ты  подразумеваешь  под
вурдалаком? Нападает на человека и сосет кровь?
   - Вот именно, - сказала она. - А ты не знаешь?
   - Понятия не имею.
   - Ты кто такой?
   - Это так уж важно?
   - Да.
   - Я бродяга. Скитаюсь себе по местам, где не был прежде, вот  и  к  вам
занесло. Достаточно?
   - Что ты о нас знаешь?
   - Абсолютно ничего, - сказал я.
   - Откуда ты?
   - Издалека.
   - Из-за Мохнатого Хребта?
   - Приблизительно, - осторожно кивнул я. - Можно сказать и так.
   - Так я и думала, - кивнула она. - Мы слышали, что и там кто-то  живет,
но достоверных данных не было...
   Джип обогнал броневик и несся дальше по автостраде, пополам разрубавшей
унылую серо-зеленую степь. Сопряженное пространство? Неведомое  девятое  с
половиной измерение? Теоретических моделей у наших ученых, как  я  слышал,
хватало, но с экспериментальным подтверждением было  гораздо  хуже.  Очень
вовремя подвернулась мне эта девчонка, еще немного, и можно  было  принять
происходящее  за  деятельность  некой  диктатуры,   зверски   уничтожающей
оппозицию. Ведь это так знакомо нам, это не в таком уж  давнем  прошлом  -
изрешеченные пулями трупы на обочине, трупы, волочащиеся за броневиками...
   - Где они живут, ваши вурдалаки? - спросил я. - В лесу?
   - И в лесу, и в городе. Они...
   Я схватил ее за руку, и она мгновенно затормозила, джип  снова  занесло
поперек шоссе. Отличные были тормоза, и реакция у нее превосходная.
   - Что случилось? - спросила она тревожно.
   - Я, наверное, сойду. Это опасно - оставаться здесь одному?
   - Здесь - нет, город близко. А что тебе понадобилось?
   - Естественные потребности, - сказал я. - Ты уезжай, не жди.
   - Мы тебя обязательно найдем в  городе,  -  сказала  она.  -  В  городе
поселишься в отеле "Холидей". Знаешь, что такое отель?
   - Примерно представляю. Понадобятся документы или деньги?
   - Что?
   - Деньги или документы.
   - Не понимаю, о чем ты. Остановишься в отеле "Холидей". Как тебя зовут?
   - Капитан Алехин. - Я щелкнул каблуками. Здесь  я  мог  позволить  себе
непозволительную в других местах роскошь именоваться собственной, то  бишь
полученной при рождении, фамилией. - Капитан Александр Алехин.
   - Меня зовут Кати, - сказала она. - Ну, до свиданья. Можешь  остановить
броневик,  они  подвезут,  только  не  вздумай  и  с  ними  шутить  насчет
вурдалаков... Пока.
   Она показала мне язык, и джип умчался. Я огляделся, сошел на обочину  и
зашагал в степь, вправо от дороги - туда, где  виднелись  эти  обломки.  Я
знал, что могу увидеть их здесь, где же им еще  быть,  как  не  здесь,  но
подсознательно надеялся, что все будет  не  так  примитивно,  что  это  не
просто авария,  а  мостик  к  чему-то  глобальному,  важному.  Так  думали
обложившие островок светила научной мысли, так думали  и  у  нас,  все  мы
надеялись  на  нечто  значительное,  великое,   эпохальное,   на   сияющие
горизонты,  доступные  вершины,  еще   вчера   считавшиеся   непокоримыми.
Воздушные замки. Уютные фуникулеры, ведущие к снеговым пикам, куда до  сих
пор доползали на брюхе лишь отчаянные одиночки - по  одному  везунчику  на
девяносто девять почетно сгинувших без вести.  О  многом  мы  грезили,  не
привыкшие грезить люди, наблюдая в бинокли за островком...
   Когда-то, совсем недавно, всего  три  дня  назад,  это  был  скоростной
вертолет "Орлан",  маневренная  и  надежная  машина.  Теперь  передо  мной
громоздились перекрученные лохмотья ферролита, землю усеяли клочья  обивки
и осколки унилекса -  небьющегося  стекла  фантастической  прочности.  Дед
бил-бил - не разбил, баба била-била - не разбила... Один решетчатый  хвост
остался нетронутым, красно-синий хвост с яркой эмблемой биостанции "Зебра"
- его я и увидел из машины. Красивое перо мертвой птицы.
   А  земля  вокруг  нетронута,  цела  трава,  целы  низкие  серые  кочки,
придающие равнине вид коварного болота. Ни малейшего следа, несмотря на то
что падавший с высоты вертолет должен был разметать  землю,  вспахать  ее,
вырвать кочки, оставить заметный след. Я  служил  когда-то  в  вертолетных
частях и хорошо знал, как это выглядит... Или на здешнюю почву наши законы
природы не действуют?
   Я ударил каблуком по земле. Земля была твердая, пронизанная корнями, но
каблук все-таки выбил  крохотную  ямку.  Земля  самая  обыкновенная.  Либо
разбитый вертолет был опущен  на  землю  медленно,  плавно,  с  нормальной
посадочной скоростью, либо все произошло где-то в другом месте, и  обломки
перевезены сюда.
   Нечего и пытаться пролезть в кабину - кабины не было.  Я  принюхался  -
сладковатого  запаха  разложения  не  чувствовалось,  пахло  только  сухой
травой, краской, свежей синтетикой - "Орлан" был  новенький,  Бауэр  решил
его обновить и обновил вот. Руди, кто это тебя так?
   Я обошел обломки со стороны бывшей кабины и замер. В тени стоял голубой
пластиковый ящик, и на ящике сидел Рудольф Бауэр,  сидел,  свесив  длинные
руки меж колен, загорелый, безмятежный, одетый так, как был  одет  в  день
своего исчезновения, и одежда - чистая, отутюженная, новенькая. Даже запах
его любимого одеколона "Шери" витал в воздухе.
   - Ты... ты чего здесь сидишь? - спросил я хрипло.
   Бауэр спокойно и неторопливо поднял голову, наши взгляды встретились, и
я охнул. Это нельзя было даже назвать взглядом идиота, гораздо страшнее  -
пустота. У любого идиота в глазах что-то есть, хотя бы один идиотизм, а  у
ЭТОГО был пустой, как вакуум, взгляд, взгляд,  из  которого  отсосано  все
человеческое и ничего не дано взамен. Ни малейшей тени каких бы то ни было
эмоций. Бессмысленная стерильная пустота.
   - Кто ты такой? - спросил Бауэр столь же  стерильным,  профильтрованным
голосом, и его лицо осталось неподвижным, а глаза смотрели сквозь  меня  с
величавым спокойствием слепых бельм степной каменной бабы,  повидавшей  на
своем веку слишком многое,  чтобы  интересоваться  каким-то  там  одиноким
двуногим. Впрочем, и равнодушия в этом взгляде не было.  Ничего  не  было.
Просто Пустота.
   - Бауэр, - сказал я, и мне хотелось плакать. - Руди, ты же меня знаешь,
мы с тобой сто раз летали  на  рыбалку,  и  ресторан  "Камеамеа  Великий",
помнишь? Я Алехин, капитан Алехин, неужели ты забыл?
   - Я тебя не знаю, - сказал он. - Оставь меня в покое.
   - Может быть, тебе лекарства? - Я потянулся за аптечкой.
   - Никаких лекарств, - сказал этот манекен. - Оставь меня в покое.
   Разумом я понимал, что это не Руди, что все так и останется, но сердцем
не смог  принять  -  суетился  вокруг  него,  совал  ему  ампулы,  пытался
заставить встать и идти за мной,  а  он  отстранялся,  отводил  мои  руки,
монотонно просил отстать, отвязаться, оставить его  в  покое,  уйти  и  не
надоедать. Не узнавал меня и не хотел  со  мной  разговаривать,  не  хотел
ничего делать и принимать от меня помощь. Я выбился из  сил  и  отступился
наконец. Все равно что биться головой о каменную стену, только стена еще и
заявляла человеческим голосом, что она всем этим недовольна и просит  меня
идти своей дорогой.
   - Оставьте вы его, - раздался сзади спокойный,  уверенный  голос,  и  я
шарахнулся, по всем правилам упал на землю, перекатился на  бок,  выхватив
одновременно пистолет.
   В трех шагах от меня стоял незнакомец, высокий и сухопарый. Лицо у него
было узкое, умное  и  запоминающееся:  смуглое,  мохнатые  брови  вразлет,
крючковатый нос, эспаньолка и маленькие  лихие  усики.  Одет  элегантно  и
добротно, но как-то старомодно: строгий черный костюм  забытого  фасона  и
сорочка  с  кружевным  пышным  жабо,  какие  носили  кавалеры  куртуазного
восемнадцатого века. На голове дисгармонично красовался  лихо  заломленный
красный берет с пушистым пером.
   - Оставьте  вы  его,  -  повторил  незнакомец,  постукивая  тростью  по
ближайшей кочке. - И уберите эту штуку, я имею в  виду  пистолет.  Или  вы
меня боитесь?
   - А покажите-ка зубки, - сказал я, вставая. Не то чтобы я  его  боялся,
но  он  появился  неизвестно  откуда,  неизвестно  как  сумел  подкрасться
бесшумно, и неясно еще, что ему от меня нужно.
   - Это вы напрасно, - сказал он. - Зубы у меня самые обыкновенные. Вы-то
кто такой?
   - Я из-за Мохнатого Хребта, - нахально  сказал  я.  -  Там  у  нас  все
другое, совсем не как у вас. Понимаете, я всегда любил путешествовать...
   - А врать тоже любите?
   - С чего вы взяли? - очень натурально изумился и даже слегка оскорбился
я.
   Не отрывая от меня ироничного взгляда, он щелкнул  пальцами,  и  позади
него возникло огромное мягкое  кресло,  тоже  ужасно  старомодное.  Что-то
толкнуло меня под коленки - второе кресло, такое же массивное, со  спинкой
выше человеческого роста.
   - Прошу, - сказал он и сел. - Итак, по вашему утверждению,  вы  явились
сюда из-за Мохнатого Хребта?
   - Вот именно, - сказал я, скопировал его позу и светским тоном добавил:
- Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?
   - Нет, - сказал он.  -  Я  и  так  знаю,  что  вы  врете,  к  чему  мне
сомневаться? Собственно говоря,  это  неплохая  задумка  -  объявить  себя
пришельцем из-за Хребта. Большинство у  нас  уверены  в  существовании  за
Хребтом каких-то неизвестных областей. Но, кроме большинства, есть  еще  и
хорошо информированное меньшинство, к которому принадлежит и ваш  покорный
слуга. Так что для меня придумайте что-нибудь поубедительнее. Проще  всего
было бы передать  вас  компетентным  органам  на  предмет  соответствующей
проверки.
   Последняя фраза мне особенно не понравилась, и я сказал:
   - Но-но, не забывайте...
   Он как-то странно взмахнул ладонью, и что-то зашевелилось  у  меня  под
курткой, тычась в ребра, - мой пистолет. Прежде чем я успел его  схватить,
кольт проплыл по воздуху и нырнул в карман незнакомца.
   - Вот, - сказал незнакомец. - Так гораздо спокойнее, не правда ли?  Кто
вы такой?
   - Знаете, это похоже на допрос.
   - А это и есть допрос, - кивнул он, сверля меня взглядом.
   Пора было брать инициативу в свои руки. Мне не нравились  упоминания  о
допросах, проверках и компетентных органах. И тип этот не нравился, в  нем
я  нутром   чуял   коллегу-контрразведчика,   оседлавшего   противника   и
принявшегося  его  разрабатывать.  Только  я  сам   привык   разрабатывать
других...
   Между нами было около двух метров жестких кочек - не так  уж  много.  Я
напряг мускулы,  прикинул,  как  буду  бить  ребром  ладони  по  горлу,  и
взметнулся с кресла.
   Небо, земля, обломки вертолета замелькали  в  бешеном  хороводе,  кочки
вздыбились, и самая большая, самая твердая ударила по  затылку.  Я  лежал,
задыхаясь от боли и злого бессилия, а  он  не  изменил  позы,  пальцем  не
шевельнул, смотрел скучающе, как  смотрит  взрослый  на  нехитрые  проказы
карапуза. Ударил он  не  сам,  не  рукой  -  уж  в  ударах  я  разбирался.
Впечатление было такое, словно ветер закрутил меня, а потом  сгустился  до
каменной твердости и ударил  не  хуже  опытного  боксера.  Что  ж,  всегда
найдется кто-то, лучше тебя умеющий то, что умеешь ты, - это  азы.  Ничего
удивительного, если учесть, что  этот  тип  создает  кресла  из  ничего  и
повторяет трюки из репертуара Пацюка...
   - Вставайте, - сказал он, играя тростью. - И давайте  без  эксцессов  -
это бессмысленно при любом количестве попыток. Вставайте и садитесь.
   Я встал и сел - что мне еще оставалось?
   - Вот теперь мне совершенно ясно, что вы издалека.
   - Почему?
   - Потому что любой здешний знает:  на  меня  бессмысленно  бросаться  с
кулаками. Кто вы?
   - Я могу не отвечать на этот вопрос?
   - Можете, - кивнул он. - Можете не отвечать ни на какие вопросы.  Я  не
собираюсь силой вытягивать из вас то, что вы хотите скрыть.
   - Тогда я могу идти?
   - Куда угодно.
   - А пистолет?
   Он бросил мне пистолет. Я поймал  кольт  на  лету,  сунул  в  кобуру  и
остался сидеть. Не мог я так  просто  уйти,  и  незнакомец,  судя  по  его
улыбке, отлично это понимал.
   - Ну? - спросил он. - В спину я не стреляю, почему же вы сидите?
   - Нет, постойте... - сказал я.
   - Вы рассчитываете, что я буду отвечать на ваши вопросы?
   - Хотелось бы. - Я оглянулся на Бауэра. Рули сидел в той же позе, глаза
его смотрели пусто и мертво. Я обернулся к своему странному собеседнику: -
Что с ним?
   - Откуда я знаю?
   - Не знаете?
   - Никто не знает. Он сидит здесь с тех пор, как существует мир.
   - И давно существует мир?
   - Давно.
   - А что было до него?
   Его лицо исказила непонятная гримаса. Он сказал сухо и быстро:
   - Раньше была  Вечность.  Это  очень  удачное  слово  -  Вечность.  Оно
объясняет все и не объясняет ничего. Перед лицом Вечности  глупо  задавать
вопросы, потому что она сама по себе -  неразрешимый  вопрос,  затмевающий
все остальные. Раньше была Вечность, вам этого достаточно?
   - Честно говоря, не очень, - сказал я. - Вечность не существует сама по
себе. Всегда существует что-то помимо нее.
   - Я не люблю пустых фраз.
   - Я тоже, - сказал я. - И терпеть не могу  слово  "вечность".  Вечности
нет.
   - А сколько чертей может уместиться на острие иглы?
   - Я не знаю, можно ли вам верить... - сказал я.
   - Представьте, я тоже.
   - Но так мы никогда...
   Он не  ответил.  Его  лицо  странно  изменилось  вдруг,  словно  кто-то
невидимый шептал ему что-то на ухо.
   - Ну вот. - Он пружинисто выпрямился.  -  Вот  так  всегда  -  ворвутся
посреди разговора, и всегда это срочно, до  зарезу...  Мне  пора.  Мы  еще
встретимся в городе.
   Он начал таять в воздухе, как Чеширский Кот. Таяло узкое  лицо  хитрого
черта, таяли старомодный костюм и трость.  Кресел  не  стало.  Я  пошел  к
шоссе, не оглядываясь на обломки вертолета и куклу-Бауэра.
   Мир  существует  давно.  До  него   была   Вечность.   Что   под   этим
подразумевается? Иносказание, двойной смысл, метафора? Допустим, возможно,
вероятно, не исключено, быть может. Классический  набор.  Полный  перечень
уклончивых  допущений,  крутящихся  в   мозгу   исследователя,   занесшего
авторучку  над  первой,  чистой  страницей  лабораторного  журнала.   Если
сравнивать нашу работу с работой  хирургов,  как  это  любят  делать  иные
журналисты, то мы очень несчастные хирурги - мы не  знаем,  каким  недугом
страдает распростертый под резким светом бестеневых  ламп  пациент,  какой
инструмент пускать в дело первым и есть ли вообще смысл резать. К тому  же
в девяти случаях из десяти пациент оказывается невидимым.
   Я поднял руку,  и  рядом  со  мной  остановился  броневик  под  номером
четырнадцать. За ним тоже волоклись трупы. Попахивает  средневековьем,  но
откуда я знаю - обоснована эта жестокость или нет. В особенности если дома
у марсианина которую тысячу лет царят покой и благодать...
   Лязгнула крышка люка, выглянуло усталое лицо  с  изжеванным  окурком  в
углу широкого рта.
   - В чем дело? - спросил он ватным голосом.
   - Подвезите до города, - сказал я.
   Он выплюнул окурок и сказал вниз, в люк:
   - Ребята, дверь откройте, там человеку до города.
   Распахнулась толстая квадратная дверь, и я, согнувшись, пролез  внутрь.
Там было тесно и  темновато.  На  железных  скамейках  вдоль  стен  сидели
человек восемь, а между ними на  ребристом  полу  лежало  что-то  длинное,
плоское, прикрытое старым  брезентом  в  заскорузлых  кровяных  пятнах,  и
из-под его края торчали обращенные к потолку, к  тусклой  желтой  лампочке
носки тяжелых форменных ботинок. Это было знакомо. В свое время мне не раз
случалось видеть, как из-под брезента на полу вертолета  или  броневика  с
голубой эмблемой вооруженных сил ООН торчат форменные ботинки, почти такие
же, как эти...
   - Здравствуйте, - сказал я, оглядываясь.
   Двое что-то пробурчали, остальные и ухом не повели. Крайний подвинулся,
упорно не глядя на меня, я присел на краешек холодной скамейки...





   ...Больно... или только кажется, что больно, но кто я,  где  я,  и  что
кажется, а что...
   Погода была прекрасная. Солнце и Даллас.
   Джекки была очаровательна, как всегда. Линдон, как обычно, смахивал  на
протестантского пастора. Коннэлли в  роли  радушного  хозяина  был  просто
великолепен. Тень Эдмунда Раффина растворилась в солнечном свете, и  мотив
"Дикси" был на время забыт.
   - Выключи ты этот чертов ящик, - сказал я Джону.
   - Мешает?
   - Не могу  сосредоточиться.  Скучно.  Президент  торжественно  следует,
сопровождаемый криками и цветами. Из этого ничего не выжать.
   - Запихни рекламу, - сказала Джейн. - Чьи там  шины  на  его  лимузине,
"Данлоп"?
   - Уволь, девочка, - сказал я.  -  Такими  штучками  пусть  пробавляется
какой-нибудь щенок из занюханной "Кроникл" в каком-нибудь  городишке,  где
жителей меньше, чем букв в его названии.
   Джон уселся на подоконник, зажав в потной лапище бокал. Я знал, что  на
него сейчас накатит, и не ошибся.
   - Боже всеблагий, какое неподходящее занятие для великого Купера, певца
битв и переворотов... - зачастил он. - Купер везде, где бахает  и  бухает,
где негры стреляют в негров или желтые - в желтых. Там его место, и  когда
его посылают освещать визит президента в жаркий и пыльный штат, Купера это
оскорбляет до глубины души...
   Джейн сказала:
   - Не иначе шеф надеялся, что станут стрелять и здесь.
   - Рой,  ты  остолоп!  -  рявкнул  Джон  с  подоконника.  -  Ты  потерял
великолепную  возможность  отхватить  Пулитцеровскую  премию.  Нужно  было
нанять  какого-нибудь  безработного   пальнуть   по   кортежу.   Холостыми
патронами,  разумеется.  Когда  покушавшегося  схватят,  он   выложит   на
следствии,  что  в  него  вселилась  душа  Бута,   а   вселил   эту   душу
сосед-коммунист. Потрясающий спектакль обеспечен.
   - Что же ты сам не додумался? - лениво спросил я. Все мне  осточертело:
его полупьяная рожа, чувственная южаночка Джейн, и Даллас, и президент,  и
сам я себе осточертел. В этой  поездке  я  видел  желанное  избавление  от
хандры, но не получилось.
   - Эх, если бы это мне раньше в голову пришло... - сказал этот зануда. -
Опоздал...
   Вошел  Хэйвуд,  веселый,  свеженький,  живая   иллюстрация   к   образу
Преуспевающего Газетчика - масса обаяния, тщательно отмеренное дружелюбие,
спортивная фигура и никаких принципов.
   - Куда ты опять опоздал? - спросил он с порога.
   - В шутку совершить покушение на президента.
   - Ну, это вполне  в  твоем  духе  -  в  шутку  совершить  покушение  на
президента...
   Клинт  Хилл  еще  не  разбил  кулаки  о  багажник  "линкольна".  Линдон
оставался вице-президентом. Ничего еще не случилось, мир был благолепен  и
нелеп, как всегда. Ари Онассис еще не спал с Джекки, все мы были моложе на
одно убийство, и моложе на одну иллюзию, и моложе на  одно  разочарование.
Сайгон оставался Сайгоном, и Марине Освальд еще не платили  бешеных  денег
за письма Ли.
   - Я говорю об инсценировке покушения. Ради хлесткого репортажа.
   - Ну, слава богу. Я было хотел информировать  секретную  службу.  Агент
Москвы Джон Мак-Тавиш, свой человек в Гаване.
   - Поди ты, - сказал Джон. - Может быть, мы получим сенсацию бесплатно.
   - Думаешь, кто-нибудь станет стрелять?
   - От этих южан  всего  можно  ожидать.  Джейн,  лапочка,  к  тебе  это,
понятно, не  относится.  Выскочит  какой-нибудь  болван  в  шестигаллонном
стетсоне и  с  вытатуированной  на  пузе  рожей  генерала  Ли,  смертельно
разобиженный ранением своего прадеда под Шайлоу...
   - А охрана?
   - Но зачем убийце протискиваться сквозь толпу? Снайпер  с  какой-нибудь
крыши. Между прочим, Джону советовали поставить пуленепробиваемый  колпак.
Он героически отказался. Так вот, снайпер-одиночка  -  это  проблематично.
Для гарантии - трое или четверо, перекрестный огонь. Для полного  удобства
заблаговременно приготовлен козел отпущения.
   - Великолепно, - сказал я. - Напиши книгу "Как я не убил президента".
   - Да бросьте вы, - сказала Джейн. - Это цинично, в конце концов.
   - Девочка, репортер и должен быть циником, - Хэйвуд откровенно  пялился
на ее ножки. - Мертвый президент - еще один труп, и только.
   - К тому же статистика на нашей стороне, - сказал я. - Я никогда не был
мистиком,  но  недавно  шутки  ради  составил  прелюбопытнейшую   таблицу.
Рекомендую ее собравшимся. За последние сто двадцать  лет  все  президенты
США, избиравшиеся на этот пост в год,  делящийся  на  двадцать,  рано  или
поздно погибали от руки убийцы или умирали на посту. Считайте:
   1840-й - президент Гаррисон скончался от воспаления легких спустя месяц
после инаугурации.
   1860-й - президент Линкольн убит спустя месяц после избрания на  второй
срок.
   1880-й - президент Гарфильд застрелен Гито четыре месяца  спустя  после
инаугурации.
   1900-й - президент Мак-Кинли убит Чолгошем спустя  семь  месяцев  после
избрания на второй срок.
   1920-й - президент Гардинг умирает при странных  обстоятельствах  после
двух с половиной лет пребывания на посту.
   1940-й - президент Рузвельт умирает через три месяца после избрания  на
четвертый срок.
   Итак? Джон, как известно  присутствующим,  вступил  на  пост  в  тысяча
девятьсот шестидесятом, в год, делящийся на двадцать...
   - Бред собачий, - сказала Джейн.
   - Но, парни, - прищурился Хэйвуд, - если наш Джон оказался великолепным
стратегом, почему бы не найтись и второму? Хотите пари? Кортеж еще в пути.
   - Идет, - сказал я. - Пятьдесят монет против вчерашней "Ньюс".
   - Принимаю.
   - Ставлю столько же против позавчерашней "Ньюс", - сказал Хэйвуд. -  Мы
тебя разорим на две газеты, Джон. Живо включай телевизор. Кстати,  помните
историю с  "Титаником"?  Еще  в  девятнадцатом  веке  какой-то  безвестный
фантаст предсказал его гибель - за двадцать лет до катастрофы...
   - Но Джон не успел написать роман, - сказал я. - А я не успел выпустить
статью со своей статистикой. Так что в любом случае репутацию пророков нам
не заработать.
   Я включил телевизор. Впереди ехал белый  "форд"  начальника  далласской
полиции Кэрри, следом в окружении мотоциклистов  скользил  длинный  черный
"линкольн", на подножках стояли телохранители, и еще несколько машин ехали
следом, блестели белые шлемы эскорта, где-то стрекотал камерой Запрудер  -
кортеж тридцать  пятого  президента  Соединенных  Штатов  Америки,  самого
молодого президента за всю историю страны...
   Последняя минута, про которую мы еще не знаем,  что  она  -  последняя.
Комната на шестом этаже дома в центре Далласа, штат Техас.  Я  стою  возле
телевизора - не успел отойти. Джейн сидит, закинув ногу на ногу - красивые
ноги, загорелые, и на них умильно косится Сирил Хэйвуд.  Джон  по-прежнему
сидит на подоконнике. Тысяча девятьсот  шестьдесят  третий  год.  Двадцать
второе ноября, тринадцать часов двадцать девять минут...
   Потом мы услышали  крик  телекомментатора,  и  крик  Джекки,  и  машины
кортежа сбились в кучу, словно перепуганные овцы,  и  Клинт  Хилл  молотил
кулаками по  багажнику,  и  "линкольн"  на  бешеной  скорости  помчался  в
госпиталь  Святого  Варфоломея,  в  коридоре  бегали  и  что-то   кричали.
Двигаясь, как заводная кукла, я поднялся, достал  из  бумажника  пятьдесят
долларов и протянул их Джону. Хэйвуд сделал то же самое.  Джон  машинально
принял банкноты, зачем-то стал их считать, а Джейн вдруг бросилась  к  нам
и, плача, что есть силы хлестнула по лицу сначала меня, потом Сирила...


   ...Я сидел на холодной железной скамейке  внутри  броневика.  Казалось,
никто не заметил моего исчезновения в галлюцинацию номер два -  значит,  я
никуда не исчезал, это было очередное наваждение, сон  в  солнечный  день,
сначала какой-то дикий город, потом Даллас восьмидесятилетней давности...
   Я чертыхнулся про себя и стал исподтишка разглядывать попутчиков.
   Это были крепкие широкоплечие мужики в  зелено-пятнистых  комбинезонах,
усталые, пропотевшие и хмурые. У них был вид  косарей,  возвратившихся  со
страды, где трудились до  ломотной  бесчувственности  тела.  Двое  курили,
затягиваясь полной грудью, один прихлебывал что-то из фляги,  один  баюкал
забинтованную до локтя правую руку, тихонечко постанывая. Остальные просто
сидели. На меня никто не смотрел. В корме были свалены автоматы и какие-то
странные широкогорлые ружья. На поясах у потных и  хмурых  висели  тяжелые
кинжалы, а шею каждого защищал широкий кольчужный ошейник.
   - И вообще, это все зря, - сказал, ни на кого не глядя, мой сосед.  Все
повернулись  к  нему.  -  Нужно  делать  облаву,  а   так   мы   сто   лет
проканителимся.
   - Ты раньше проживи сто лет.
   - Все к черту. Команда к черту, мы сами к черту, и все  остальное.  Вот
только кого они жрать станут, когда жрать станет некого, я уж не знаю.
   - Друг друга станут. Я слышал, в отделе...
   - Пошел и он к черту, этот отдел.
   - Но согласись, они что-то делают.
   -  Они  теоретизируют.  Анализируют,  классифицируют,  систематизируют.
Проводят параллели и подыскивают аналогии, подшивают  бумаги  и  заполняют
анкеты. Ламст прав - напряжением ума решить эту  проблему  невозможно,  ее
можно решить только напряжением  сил.  -  Он  выплюнул  окурок  и  яростно
затоптал его шипастой подошвой. - Только автоматы. И я  понимаю  тех,  кто
ратует за писаные законы и мобилизацию. Только так...
   Они заговорили все разом, спор захватил всех. Кроме  меня,  разумеется.
Одни превозносили до небес какого-то Ламста, оправдывали  и  безоговорочно
поддерживали все, что он уже сделал, и все, что еще  сделает,  кляли  тех,
кто связывает ему руки. Другие тоже хвалили Ламста, но гораздо сдержаннее,
считали, что ломать сложившиеся отношения  глупо  и  неразумно  -  сломать
легко, но будет ли польза? Понемногу я начал понимать, что обе стороны,  в
сущности, стоят на одних и тех  же  позициях,  но  по-разному  смотрят  на
будущее. Одни  желают  немедленно  перестроить  жизнь  на  основе  жесткой
дисциплины, всеобщей воинской повинности, а их противники доказывают,  что
это - утопия, невыполнимая мечта. При этом те и другие последними  словами
крыли трусливых обжор и зазнавшихся конформистов, которых неплохо было  бы
оставить  один  на  один  с  вурдалаками  и  посмотреть,  как  они  станут
выкручиваться,  гады  этакие.  Просто  ради  эксперимента  бросить  все  и
полюбоваться, как они  наделают  в  штаны.  В  конце  концов  спор  как-то
незаметно перелился в  дружное  охаивание  этих  самых  приспособленцев  и
трусов - их материли изобретательно и витиевато, с большой экспрессией.
   Они отвели душу, и разговоры пошли о бытовых  пустяках:  что  у  Бориса
дочка все же связалась с этим обормотом, хотя совершенно ясно, что  он  ее
бросит, обрюхатит и бросит, но поди докажи этим соплячкам, если  они,  раз
переспав с парнем, мнят себя умудренными жизнью женщинами, сколько  их  не
секи, да и не всякую-то выпорешь, а если разобраться, мужики, не в  порке,
собственно, панацея. Что у Штенгера опять новая, симпатичная  такая,  и  с
ней, ясно, будет как с прежними, со всеми он поступал одинаково, горбатого
могила исправит, черного кобеля не отмоешь добела, и не  лучше  ли  набить
ему как следует морду своими силами, не полагаясь на карающую руку судьбы?
Что Батера окончательно уел ревматизм, а ведь какой стрелок был,  один  из
тех, что начинали на голом месте, когда ничего толком не  знали,  выезжали
на одном энтузиазме и  оттого  несли  громадные  потери...  Что  еще  один
смельчак, а может, просто болван, таскался к  Ревущим  Холмам,  но  ничего
вразумительного  рассказать  не  может  -  стал  чокнутым,   как   и   его
предшественники...
   Так они судачили, болтали, а я мотал на ус, и никто не обращал на  меня
внимания, хотя о моем  присутствии  помнили  -  сосед  мимоходом  попросил
огоньку, другой в  середине  тирады  о  сытых  бездельниках  зацепил  меня
намекающим взглядом...
   Главное я уловил - они, эти обстрелянные  хваткие  мужики,  были  неким
отрядом, активно действовавшим против вурдалаков. Кто возложил на них  эти
обязанности,  я  пока  не  понял.  Сидел  себе  смирнехонько,   покуривал,
посмеивался вместе с другими над  непонятными  мне  остротами,  но  ни  на
секунду не мог забыть о главном - что меня, словно щепку по таежной речке,
несет в глубь и в глубь заколдованного места, а  там,  снаружи,  очень  на
меня рассчитывают. И беспокоятся...
   Вот это уже зря. Совсем не нужно видеть в происходящем  необыкновенное.
Необыкновенное заранее настраивает  на  поиски  абсолютно  новых  решений,
отрицающих прежний опыт и прежние  методы,  вызывает  хаотические  метания
мысли, и начинает казаться, что ты вовсе не умеешь думать и не способен ни
в чем разобраться. Защищайся.  Внуши  себе,  что  окружающее  -  такая  же
обыденность для тебя, как для  этих  парней  в  пятнистом,  проникнись  их
взглядом на жизнь, и быстрее поймешь все, что нужно понять...
   Броневик резко затормозил, мы с соседом стукнулись  боками,  и  я  ушиб
локоть о рукоятку его кинжала.
   - Блуждающие! -  крикнул  водитель,  обернувшись.  Он  выключил  мотор,
распахнул люк, и я услышал, как снаружи, над головой,  завывают  моторы  и
стучат пулеметы. Все, толкаясь, кинулись в дверь, и я выскочил  следом  за
ними, а они столпились на обочине  и  смотрели  в  небо,  прикрывая  глаза
ладонями - этот жест при полном отсутствии  слепящего  солнца  очень  меня
удивил.
   В небе, почти  над  нами,  кувыркались,  сближались,  крутили  бочки  и
чертили  петли  несколько  самолетов.  Надсадно  выли   моторы,   молотили
пулеметы. Я тронул за рукав соседа:
   - Это кто?
   - Блуждающие, - ответил он, не отрывая глаз от воздушной коловерти.
   - Как это?
   - А вот так. Никто не знает, кто они, откуда взялись и почему  дерутся.
Мы их видим только в воздухе. Опа!
   Рев нарастал - один из самолетов быстро снижался, но за ним не  тянулся
дым, как это обычно бывает в исторических  фильмах.  Он  падал,  вихляясь,
рывками проваливаясь ниже и ниже, прямо нам на головы,  и  мне  захотелось
юркнуть под броневик, но окружающие стояли спокойно. Им было виднее,  и  я
остался на месте.
   Скорее всего, пилот был ранен, а самолет цел - я немного  разбирался  в
таких вещах. Пилот  еще  пытался  что-то  сделать,  выровнять  и  посадить
машину, задрал нос и выпустил шасси,  но  не  успел  -  самолет  грохнулся
брюхом оземь, ломая шасси и винт, выворачивая кочки, протащился  несколько
метров и застыл, уткнувшись носом в землю, задрав хвост.
   Выглядел он нелепо, как всегда выглядит севший на фюзеляж  самолет.  Мы
быстро добежали до него, он упал неподалеку от дороги. Определить марку  я
не сумел бы, я не историк, но особая  точность  и  не  требовалась,  сразу
видно было,  что  это  стандартный  винтовой  моноплан-истребитель  времен
второй мировой войны - войны, которая кончилась девяносто семь лет  назад,
и на всей планете осталось восемь ее участников, всего восемь. Истребитель
с опознавательными знаками люфтваффе - черные кресты на крыльях,  свастика
на фюзеляже, и в придачу мастерски нарисованный под  фонарем  оскалившийся
зеленый Дракон. Летчик смотрел перед собой широко раскрытыми  глазами,  он
уже не дышал,  комбинезон  залит  кровью.  И  будто  для  того,  чтобы  не
оставалось никаких сомнений насчет того, кто был  его  противником,  низко
над нами, выпустив короткую победную очередь, пронесся истребитель другой,
знакомой марки - на его голубых снизу крыльях  я  увидел  красные  звезды.
Дело запутывалось. То, что происходило в воздухе, не имело никакой связи с
тем, что творилось на земле. И наоборот. Два обрывка  двух  разных  картин
склеили как попало и вставили в общую раму.
   - Никак не пойму, - сказал мой сосед. - Как это люди ухитряются  летать
по воздуху? Он же из железа, как он в воздухе держится?
   Выходит, об авиации они и понятия не имели?
   - Как ни крути, и там драка... - вздохнул кто-то.
   Драка, которой не должно быть, дополнил  я  про  себя,  драка,  которая
принадлежит другому времени и другим людям...
   Вскоре мы приехали в город, и я выскочил, учтиво попрощавшись.
   Это был очень чистый и очень тихий город. Просторные улицы,  продуманно
поделенные между пешеходами и  машинами  так,  чтобы  не  обидеть  никого,
современные здания, украшенные модными архитектурными выкрутасами.  Все  в
городе радовало глаз гармоничной завершенностью, но непонятно, почему  так
малолюдно и так маломашинно на улицах. Проезжали  редкие  автомобили,  как
правило, роскошные и новые, и я узнавал некоторые марки,  а  некоторых  не
узнавал. Проходили редкие прохожие. И людей, и  машин  было  маловато  для
такого  города  -  может  быть,  поэтому  и  машины,  и   люди   несколько
преувеличенно спешили. Город походил на кинодекорацию, выстроенную в  одну
ночь из фанерного мрамора и пластмассовых кирпичей, настолько походил, что
я не удержался  и  постучал  кулаком  по  стенке  ближайшего  дома,  благо
прохожих не было. Оказалось, самая настоящая стена.
   Потом я встретил людей, которые никуда  не  спешили.  У  заведения  под
вывеской "Нихил-бар" на мостовой стояли круглые столики, и за одним сидела
компания - двое мужчин с дамами, - а остальные были пусты.
   Я присел через два столика от компании.  В  центре  зеленой  столешницы
алел круг,  а  рядом  сверкали  клавиши  -  знакомая  система  типа  наших
пищепроводов.  Наугад  я  нажал  кнопку  (меню  не  было),  за   что   был
вознагражден бокалом какого-то коктейля.
   - Идите к нам, - позвали меня. - Зачем вам одному сидеть?
   Я охотно пересел  к  ним.  После  охотников  за  вурдалаками  следовало
пообщаться  с  мирными  обывателями.   Компания,   как   мне   показалось,
подобралась пестрая: пузатый мужчина с  квадратным  добрым  лицом,  одетый
подчеркнуто небрежно, фантастической красоты брюнетка в чем-то воздушном и
сильно декольтированном, молоденькая  симпатичная  девчонка,  с  обожанием
взиравшая на пузатого, и обаятельный мужчина средних  лет,  неприметный  и
обыкновенный, как стакан серийного выпуска. Не гармонировали  они  друг  с
другом, никак друг другу не подходили...
   - Присаживайтесь, - повторил пузатый, хотя я уже сидел. -  Всегда  рады
новому человеку.
   - И свежему слушателю, - добавила брюнетка. - Джулиана.
   - Совершенно верно,  и  свежему  слушателю,  -  согласился  пузатый.  -
Штенгер, Макс Штенгер.
   - Рита, - сказала девушка.
   Обаятельный и неприметный представился:
   - Несхепс.
   - Алехин, - сказал я, наслаждаясь редкой возможностью быть самим собой.
- Александр Алехин.
   - Итак, я продолжаю, - сказал Штенгер. Лицо его было одухотворенным.  -
Можно обратиться и к другим примерам. Рассмотрим  так  называемую  Великую
французскую  революцию.  Собственно,  не  ее  саму,  а  жизнь   маленького
человечка, который был нужен всем. Это мэтр  Сансон,  знаменитая  в  своем
ремесле личность, - палач города Парижа  Сансон.  До  революции  он  рубил
головы  разбойникам,  взбунтовавшимся  простолюдинам  и   поскользнувшимся
царедворцам. Потом  произошла  революция,  и  началась  кровавая  чехарда.
Робеспьер   уничтожил   "бешеных",   термидорианцы   уничтожили    сначала
Робеспьера, потом "вершину", переворот следовал за переворотом,  и  каждый
новый Диктатор начинал с уничтожения противников. Головы летели в  корзину
быстрее, чем корзины  успевали  подставлять,  а  гильотиной  управлял  наш
старый  знакомец  Сансон.  Власть  переходила  из  рук  в   руки,   Сансон
благоденствовал, господа! Несмотря на череду отрицающих друг друга теорий,
трибунов и вождей. Сущность оставалась неизменной, вечной - нож  гильотины
и человек, который был нужен всем. Какой же смысл имели все  потрясения  и
перемены, если краеугольным камнем оставался несменяемый Сансон?
   Он замолчал и надолго присосался к бокалу.
   - Скот, - сказала Джулиана.
   - Ага, - расплылся Штенгер. - Вот именно, родная. Алехин, вы  согласны,
что  истина  -  это  в  первую  очередь  нечто  неизменное,   вечное?   (Я
неопределенно кивнул). Нечто неизменное и вечное...  А  таковым  в  первую
очередь является скотство. Рушились империи, провозгласившие себя вечными,
грязные деревушки превращались в столицы охватывавших полмира  государств,
исчезали  народы,  языки,  идеи,  религии,  моды,  династии,  литературные
течения и научные школы, но во все времена, при любом  обществе,  будь  то
душная тирания или расцвет демократии,  люди  жрали  вино  и  лапали  баб,
предпочитая эти занятия всем остальным. Спрашивается, что в  таком  случае
основа основ? Я могу быть ярым монархистом, Несхепс - теократом, Алехин  -
атеистом  и  анархистом,  и  мы  перегрызем  друг  другу  глотки  за  свои
убеждения, но вот мы все трое  смотрим  на  тебя,  обворожительная,  -  он
сделал галантный жест в сторону  Джулианы,  -  и  наши  мысли  удивительно
схожи... Вот и нашлось нечто, прочно объединившее нас троих, таких разных.
   -  Ну,  Макс,  -  смущенно  улыбнулся  Несхепс.  -  Вы  всегда  излишне
конкретизируете. Мы все уважаем нашу Джулиану, этикет, наконец...
   - Этикет - нечто преходящее, - пророкотал Штенгер. - Было время,  когда
за прелюбодеяние карали так, что и подумать страшно, - к примеру, Дракула,
господарь Влад Цепеш. А через пару сотен  лет  даме  из  высшего  общества
считалось в высшей степени неприличным не иметь любовника. Не бойтесь быть
самим  собой,  мой  застенчивый  друг.  Философия  за  вас.  Вся   история
человечества - это потуги скота  скрыть  свое  скотство  более  или  менее
удачными способами. И тот социум, что  не  скрывал  своего  скотства,  как
правило, добивался больших успехов в различных областях.
   - А чем кончал такой социум? - поинтересовался я.
   - Скотством, Алехин, скотством, - мило улыбнулся  Штенгер.  -  То  есть
тем, с чего начинал, что поддерживал, к чему стремился.
   - Мне попался на дороге броневик, - сказал  я.  -  Жуткая,  знаете  ли,
картина.
   - Об этом  и  говорить  не  стоит,  -  отмахнулся  Штенгер.  -  Сборище
самоотверженных идиотов, считающих, что только им известны рецепты  борьбы
за всеобщее счастье. Во все времена  хватало  самоуверенных  и  самозваных
благодетелей. Можем ли мы упрекать вурдалаков?
   Я насторожился.
   - Можем, - сказал Несхепс. - Мне что-то не нравится,  когда  мне  хотят
перегрызть глотку.
   - А если кому-то не понравится ваша привычка спать с бабами и он начнет
гоняться за вами с пулеметом?
   - Это разные вещи.
   - Это одно и то же. В обоих случаях речь идет об  образе  жизни.  Модус
вивенди, учено говоря. Нелепо порицать  кого-то  только  потому,  что  его
привычки противоположны вашим.
   - А когда меня едят - это лепо?
   - И вы ешьте. Он вас,  а  вы  его.  Тем  самым  вы  увеличите  энтропию
скотства и придете к нашей сияющей витрине, то бишь вершине, заветной цели
- Абсолюту Скотства... Ну что ж, мне пора. До встречи!
   Он раскланялся, подхватил Риту и исчез  за  углом.  Наступила  неловкая
тишина.
   - Все-таки большого ума человек... - сказал Несхепс.
   Красавица Джулиана выразила свое мнение о  Штенгере  в  весьма  ядреных
выражениях.
   - Но в одном он прав, - заявила она. - Все  вы  скоты,  за  исключением
кастратов и импотентов.
   - В чем же дело? - сказал я. - Создайте новое учение - "К  совершенству
через усекновение". Противовес. Скотство и антискотство.
   - Блядво! - сказала она, характеризуя меня.
   Я пожал плечами.
   - Все равно не поможет, - смущаясь, сказал Несхепс.  -  Усекновение  не
поможет. Пить будут, драться...
   - Пьяницы и драчуны меня не интересуют, - заявила Джулиана. - Не могу я
смотреть на вас, кобелей, надоело...
   Глядя на нее, зверски красивую, я подумал,  что,  вероятнее  всего,  ей
очень не везет, несмотря на красоту, а может, именно благодаря красоте...
   Джулиана поднялась, небрежно кивнула  нам,  села  в  длинный  роскошный
автомобиль, и он рванул с места, словно пришпоренный конь.
   - Господи, какая женщина! - Несхепс печально смотрел вслед.
   - Да, - искренне сказал я. - Скажите, у вас всегда так тихо?
   - Покой и тишина. Постойте, "у вас"? А сами вы откуда в таком случае?
   - Из-за Мохнатого Хребта, - уже привычно сказал я.  -  У  нас  там  все
другое, не как у вас.
   Судя по его лицу, ему очень хотелось наброситься на меня  с  вопросами,
но деликатность не  позволила.  Тихий  он  был,  скромненький,  как  монах
первого года службы. Потом-то они обвыкаются, монахи...
   - Вы мне не подскажете, где отель "Холидей"?
   - Это за углом, через площадь, еще три квартала и налево.
   Напротив нас остановилась машина, водитель опустил стекло и укоризненно
показал на часы. Несхепс заерзал:
   - Вот незадача, совсем забыл. Вам ведь все равно в "Холидей", вы бы  не
могли...
   - Что?
   - Передать чемодан, вот этот, маленький совсем.
   Он так смущался, ерзал и хрустел пальцами, что я торопливо кивнул:
   - Хорошо. Кому передать?
   - Господин Робер, семьсот пятнадцатый номер.  Он  знает,  скажите,  что
Несхепс просил.
   Мы раскланялись. Он сел в машину и укатил, я подхватил чемодан и  пошел
в отель. Свернул за угол. Посреди улицы стояла  худющая  гнедая  лошадь  и
мотала головой, а на  лошади  мешком  сидел  рыцарь  в  помятых,  тронутых
ржавчиной латах и пялил  на  окружающее  шальные  глаза.  Он  опирался  на
длиннющее копье со ржавым наконечником. Вид у рыцаря был жалкий и унылый.
   - Эй, ты не из донкихотов  будешь?  -  окликнул  я,  примерившись,  как
увернуться от копья, если он вдруг рассердится.
   - Да нет, - сказал он равнодушно. - Совсем наоборот. Я Граальскую  чашу
ищу, вот только куда-то не туда заехал. Дома чумовые какие-то, люди не те,
и дорогу показать никто не может, только зенки пялят. Ты дорогу не знаешь?
   - Нет, - сказал я. - А найдешь свою чашу, что сделаешь?
   - Пропью, что за вопрос? - сказал он мечтательно. -  На  баб  промотаю,
иначе зачем искать-то? Это ж одно золото сколько потянет, а если еще камни
выколупать и в розницу... Считать страшно. Едем со мной, а? Мне оруженосец
нужен. Мой сбежал. Вино тут, знаешь,  бесплатное,  бабы  чуть  не  телешом
ходят, вот он и клюнул, молодой  еще.  Вот  и  отстал.  Поехали,  а?  Пару
камушков уделю.
   - Нет, спасибо, - сказал я.
   Он плюнул, заорал на лошадь, ударил ее ржавыми  шпорами.  Кляча  нехотя
затрусила, непристойно задрав хвост и роняя на мостовую катыши. А я  пошел
дальше.





   Чемодан для господина Робера тяжелел с каждым шагом. Свинец в нем,  что
ли? Нет ничего удивительного, что Несхепс постарался от  него  отделаться.
Ох уж эта моя покладистость...
   Вот и "Холидей", дотащил наконец, ай да Алехин! Возле  парадного  входа
мощно урчал огромный грузовик с откинутыми на все три стороны  бортами.  В
кузове, на блестящем поцарапанном железе,  навалом  лежали  длинные  узкие
ящики с неизвестной маркировкой, которую я  на  всякий  случай  постарался
запомнить. Марку грузовика я не смог определить. Исходившие от него тысячу
раз знакомые запахи бензина и нагретого  солнцем  (черт,  солнца-то  нет!)
железа действовали успокаивающе. Особенно если зажмуриться -  нет  никаких
заколдованных мест, прорвавшегося в наше пространство куска иномерного,  а
также могущественных пришельцев с неподвижных звезд...
   Я открыл глаза, обошел грузовик и вошел в широко распахнутые стеклянные
двери, припертые, чтобы не закрылись, прозаическими деревянными  клиньями.
Что-то привезли. Или увозили. Что можно возить в таких ящиках?
   В роскошном холле, по-купечески просторном и пышном, было тихо и пусто.
За лакированной стойкой нет портье. На длинной черной  доске  поразительно
много ключей - либо подавляющее большинство постояльцев  дружно  гуляет  в
эту пору, либо, что не удивительно, стоит мертвый сезон.
   Я  с  удовольствием  поставил  на  блестящий  паркет  оттянувший   руку
чемоданчик и подошел поближе. Номеров здесь четыреста, а пустых  гвоздиков
- штук десять.  Я  перегнулся  через  стойку  и  потрогал  пальцем  первый
попавшийся ключ. На пальце осталась серая пыль. Даже лучше, что здесь тихо
и малолюдно, среди шума и гама мы только бьем морды и стреляем,  занимаясь
показной стороной нашей профессии, а думается лучше всего в тишине...
   Стоп. Номеров ровно четыреста, но Несхепс сказал,  что  Робер  живет  в
семьсот пятнадцатом. Или есть еще одна доска?
   Вверху, на широкой лестнице, послышался топот и пыхтенье: "Да заноси ты
его!" - "Тяжелый, сволочь..." - "Ногу отдавишь, заноси!"
   Двое парней, растрепанные, потные и злые, волокли сверху ящик типа тех,
что лежали в грузовике. Очень  неумело  они  с  ним  обращались,  передний
пятился по-рачьи, и оба придушенными голосами кляли друг друга.
   Закон подлости не оплошал и здесь.
   Тот, что пятился, неловко переступил, сбился  с  ритма,  и  край  ящика
выскользнул из его потных ладоней.  Холл  огласился  воем  и  проклятьями.
Оплошавший дилетант, ругаясь и подвывая,  прыгал  на  одной  ноге,  обеими
руками зажав вторую, а его напарник следил за ним с неловким сочувствием и
бормотал в том смысле, что  под  ноги  надо  смотреть.  Тут  он  наткнулся
взглядом на мою персону, смущенно улыбнулся и сказал мне:
   - Вот, я ему говорил - ловчее...
   - Да поди ты! - взревел пострадавший.
   - Поможешь дотащить? - спросил второй. - Тут тащить-то...
   - Ладно, - сказал я. - Все равно портье куда-то запропастился.
   Ящик весил килограммов восемьдесят. Удивительно,  как  быстро  они  все
здесь  угадывают,  что  мне  неловко  отказываться,  когда  речь  идет   о
пустяковых услугах...
   Мы вытащили ящик на улицу, запихали в кузов и стали закрывать  борта  -
парень сказал, что ящик, слава  богу,  последний.  Грузовик  стоял  правым
бортом к двери, и парень закрывал правый борт,  а  я  левый.  Поднял  его,
закрепил в пазе тугой крюк и воспользовался моментом,  чтобы  заглянуть  в
кабину  -  по  привычке,  на  всякий  случай.  В  нашем  деле   нездоровое
любопытство не порок, а служебная необходимость,  потому  что  никогда  не
знаешь, какую роль сыграют и на что натолкнут мелочи.
   Это меня и спасло.
   В  холле  грохнуло  -  страшно,  оглушающе.  Взрывная  волна   тряхнула
грузовик, и борт, закрепленный  мной  лишь  с  одной  стороны,  треснул  и
открылся, тяжело ухнув вниз в сантиметре от моего виска.
   Я обежал грузовик. Стекла фасада вылетели начисто,  внутри,  прорываясь
сквозь непрозрачные клубы серого дыма, буйствовал  огонь,  знакомо  воняло
сгоревшей  взрывчаткой,  и  кто-то  дико  кричал  от  невыносимой  боли  -
незадачливый носильщик остался там! Чемодан, мать твою так!
   Парень скорчился, зажимая ладонью кровоточащую щеку, я бросился к нему,
попытался поднять, помочь, но он повернулся ко  мне  с  таким  ненавидящим
лицом, что я с маху остановился.
   Он отскочил за кабину. Бросившись за ним, я увидел, что он бежит  через
площадь, кричит что-то и тычет рукой  в  мою  сторону,  а  сонная  площадь
перестала быть тихой и сонной - на середину ее вылетел  длинный  броневик,
развернулся со  скрежетом,  и  десяток  фигур  в  знакомых  уже  пятнистых
комбинезонах  с  четкой  быстротой,  подразумевавшей  отличную  выучку   и
неплохой опыт, бросились к  отелю,  разворачиваясь  в  цепь.  Над  головой
свистнула пуля, и это было уже совсем серьезно.
   Ко мне огромными прыжками, стелясь  над  землей,  прижав  уши,  неслась
здоровущая овчарка, и я выстрелил навскидку. Пес покатился с воем и замер.
Я рванул дверцу, прыгнул за руль. Просто счастье, что они оставили ключ  в
замке.
   Я погнал машину прямо на бегущих, и они брызнули в  стороны.  Застучали
автоматы и  пулемет  броневика,  но  удача  уберегла  и  на  этот  раз,  я
благополучно прорвался в переулок, помчался  неизвестно  куда  и  видел  в
зеркальце, что броневик мчится следом.  Ящики  прыгали  в  кузове,  хлопал
борт, снова в рев моторов вплелась автоматная  очередь,  и  ободья  задних
колес  загромыхали  по  асфальту,   машина   запетляла.   Мелькали   дома,
шарахавшиеся на тротуар автомобили, люди  с  глупыми  удивленными  лицами,
гремели ободья, я безжалостно топтал педаль газа.
   Долго так продолжаться не могло. Я не знал  города,  они  же  наверняка
прекрасно знали. Шли первые, суматошные, неорганизованные  минуты  погони,
но как только охотники опомнятся, станут сжимать кольцо, используя  выучку
и знание  города...  Где  уж  мне  со  своим  пистолетом  выходить  против
пулеметов, да и не собираюсь я в них стрелять, мне бы  только  оторваться,
скрыться, и ничего мне больше  не  нужно,  дайте  мне  ноги  унести,  чего
привязались...
   Броневик нагонял. Они не  стреляли  -  хотели  взять  тепленьким,  были
уверены в себе.  Первый  азарт  прошел,  начиналась  педантичная  игра  по
правилам. Наконец я увидел подходящую узкую улочку, свернул туда; едва  не
перевернув  грузовик,  растеряв  последние  ящики,  затормозил,  развернув
машину поперек улицы, выпрыгнул  и  помчался  что  есть  духу  в  какие-то
проходные дворы, мимо стоявших машин, мимо уютных коттеджиков, мимо, мимо,
мимо...
   За спиной раздался треск. Я их недооценил -  броневик  на  полном  ходу
отшвырнул с дороги несчастную машину,  зарычал  где-то  близко,  замолчал.
Топот ног сзади. Однако они уже не видели меня, гнались наугад.
   Не зря я опасался,  что  незнание  местности  скажется.  Кончилось  мое
везение - улица  внезапно  кончилась,  словно  ее  обрубили,  впереди  был
пустырь и слева пустырь, окраина города, и некуда бежать  дальше,  вернее,
незачем, потому что бегущего  видно  за  версту.  А  справа  были  ворота,
высокие  железные  ворота  в  серой  бетонной  стене,  а   в   воротах   -
соблазнительно приоткрытая калитка. Выхода не было, в  моем  положении  не
привередничают.
   Я пролез в калитку, пачкаясь ржавчиной и пылью. Это был гараж - большой
асфальтированный  двор,  низкие  здания  с  маленькими  окнами,  наверняка
мастерские,  асфальт  покрыт  масляными  пятнами.  Рядами   стоят   крытые
брезентом грузовики и очень знакомые броневики - я попал к  тем,  от  кого
бежал, угораздило же...
   Преследователи бежали к воротам. Ближе всех стоял грузовик  с  железной
коробкой вместо кузова, я прыгнул внутрь, притворил  дверь  и  прижался  к
стенке.  Лязгнули  ворота,  преследователи  гурьбой  ввалились  во   двор,
пробежали мимо.
   - Что за переполох? - спросил кто-то, отделенный от меня только  тонким
железным листом.
   - Бомбиста гоняем, - ответили ему. - Где-то здесь, падаль,  прошмыгнул.
Не видели?
   - Что он, чумной, чтобы сюда лезть?
   - Я же говорил, сбились. Точно, он рванул во дворы, а мы,  как  дураки,
сюда. Собаки не было, оттого и ушел. Такую собаку положил, сволочь...
   Несколько минут они крыли меня последними словами, перебрали всех  моих
родственников и добавили таких, что это  было  уже  форменное  нахальство.
Потом им  надоело,  и  они  ушли,  горько  сожалея,  что  нам  не  удалось
свидеться. И перед тем, как уйти, один из них хозяйственно захлопнул дверь
кузова и щелкнул наружным замком...
   Сами того не зная, они посадили меня под замок. Два оконца,  с  ладонь,
каждое забраны надежными решетками, железо под ногами, железо над головой,
железо со всех сторон, и дверь заперта  снаружи.  Идиотское  положение.  В
десять раз хуже, чем в тридцать восьмом в Дурбане, а ведь тогда  казалось,
что хуже никогда не будет...
   Я сел на пол. Что  мы  имеем?  Из-за  сволочи  Несхепса,  представителя
каких-то загадочных  бомбистов,  меня  ищут,  мои  приметы  вскоре  станут
известны каждому постовому, составят словесный портрет. Я хорошо знаю, как
это бывает. И знаю, что почти никаких шансов скрыться в  незнакомом  чужом
городе, о контрразведке которого мне ничего не известно, и любой  прохожий
может распознать во мне чужака. До сих пор обходилось, но самый пустяковый
разговор на самую мелкую бытовую тему, затрагивающую  азбучные  истины  их
жизни, выдаст меня с головой.
   Далее я ни о чем особенном не думал. Не видел  нужды.  Гадать  о  своем
будущем не хотелось, чтобы вовсе не раскиснуть,  ко  всему,  что  касалось
этого мира, пока не стоило  возвращаться.  Потемнело.  В  окошки  я  видел
черное небо без единой звездочки.  Солнца  нет,  звезд  тоже  нет,  только
где-то далеко-далеко, где черное небо смыкалось с черной степью, над самым
горизонтом, угадывавшимся очень  приблизительно,  прополз  острый  золотой
треугольник, полыхнул  золотой  беззвучный  взрыв,  треугольник  исчез,  и
темнота стала еще гуще.
   ...Меня разбудил шум  многих  моторов,  гул  голосов  и  деловая  суета
снаружи. Железный пол подо мной трясся мелкой дрожью -  прогревали  мотор.
Через несколько минут грузовик тронулся, пристроившись в хвост  выезжавшей
со двора колонне броневиков, - я увидел это в окошечко, пробрался к  двери
и осторожно толкнул, но она не поддалась. Я вернулся к  окну  и  попытался
сообразить, куда они едут и чего мне ждать.
   Моросил дождь, машины разбрызгивали лужи. Некоторые  улицы  я  узнавал.
Промелькнул   изуродованный   фасад   "Холидея",   промелькнули    столики
"Нихил-бара", где  я  на  свою  беду  повстречал  мерзавца  Несхепса.  Моя
персональная камера на колесах повернула  вправо,  отстала  от  колонны  и
пошла петлять по незнакомым улицам.
   Остановилась. После короткой переклички лязгнули ворота, машина въехала
во двор и стала пятиться. Ее обступили автоматчики в пятнистом. Я отскочил
от окошечка, на цыпочках пробежал к задней стенке, прижался к ней как  раз
вовремя, за несколько секунд до того, как щелкнул  замок.  В  кузов  стали
прыгать какие-то люди. Не обращая на меня никакого внимания, они проходили
вперед, и руки у них были связаны тонкими веревками. Кто-то вопил снаружи:
"Быстро! Не задерживаться!" - люди все лезли и лезли, их набилось столько,
что нельзя было пошевелиться. Дверь заперли, и машина тронулась.  На  этот
раз она неслась во весь опор, завывая  сиреной,  ее  нещадно  заносило  на
поворотах, и нас мотало, как кукол.
   Хорошая дорога кончилась, машина  подпрыгивала  на  буграх  и  ухала  в
рытвины.  Дождь  постукивал  по   крыше.   Наконец   взвизгнули   тормоза,
распахнулась дверь и рявкнули:
   - Вых-хади по одному!
   Люди стали выпрыгивать. Я медлил, чтобы  оказаться  последним,  подумал
было, что удастся вообще остаться здесь, но когда нас осталось в кузове не
более десятка, к нам влез автоматчик,  и  мне  тоже  пришлось  выпрыгнуть,
заложив руки за спину, чтобы не отличаться. Никто, по-моему, и не заметил,
что руки у меня свободны, - все делалось быстро, суматошно, под окрики.
   С первого взгляда все стало ясно.  Опушка  густого  леса.  Впереди  был
рыжий карьер, широкий и глубокий, с отвесными стенами. Сзади, отрезая  нас
от опушки, выстроились цепью автоматчики в маскировочных дождевиках,  и  у
кромки рва стояли автоматчики,  обступив  пулемет  на  треноге,  и  справа
автоматчики, и  слева,  кое-кто  с  овчарками  на  поводках.  Поодаль,  за
оцеплением, сбились в кучку четыре броневика с развернутыми в нашу сторону
пулеметами и легковая машина - крытый вездеход с длинной антенной.
   Нас стали выстраивать колонной - по пять человек в  шеренге.  Набралось
семь пятерок - и я, тридцать шестой. Я понимал, что  срочно  нужно  что-то
делать, но не знал, с чего начать, что крикнуть,  все  понимал  и  не  мог
стряхнуть оцепенение...
   Резкая команда. Автоматчики, кроме четырех, охранявших колонну, отошли,
сгруппировавшись вокруг худого высокого человека в  длиннополой  шинели  и
фуражке. Он курил короткую трубку, прикрывая ее ладонью от дождя, и что-то
резко говорил второму, в берете, державшему  перед  глазами  большой  лист
голубой бумаги. Потом кивнул. Новая команда. Первую  пятерку,  подталкивая
прикладами, повели к обрыву и поставили  на  кромке  спинами  к  пулемету.
Моросил неощутимый дождь, серое небо  повисло  над  землей,  его  едва  не
прокалывали острые верхушки елей. Стало очень тихо.
   Тишину распорола звонкая  очередь.  Пятеро  упали  на  рыжий  песок,  и
трассирующая строчка еще раз прошлась по скрюченным телам. К карьеру  вели
следующую пятерку, и все  повторилось.  И  снова.  И  еще.  Как  конвейер.
Пулеметчики сноровисто и быстро меняли магазины, эхо  дробилось  о  сосны,
путалось в ветвях, наконец повели последнюю пятерку,  и  я  остался  один.
Тогда я достал пистолет и выстрелил в воздух.
   Моментально меж лопаток уперся ствол автомата. Я  выпустил  пистолет  и
поднял руки.
   - А этот еще откуда взялся? Плохо пересчитали?
   - Не дури, я сам считал. Откуда у него пистолет и почему руки свободны,
вот вопрос...
   Застрочил пулемет - по последней пятерке. К нам торопливо шагал тот,  в
длиннополой шинели, за ним спешили остальные, и вскоре меня обступили все,
кто здесь был.
   - В чем дело? - спросил высокий. У него было узкое усталое лицо,  глаза
припухли.
   - Не пойму, капитан. Пистолет неизвестной марки, руки  свободны.  Я  не
допускаю мысли, что мои люди могли ошибиться.
   - Кто вы такой? - спросил высокий.
   - А вы? - спросил я, дерзко глядя ему в глаза.
   -  Я  капитан  Ламст,  начальник  Команды  Робин,  -  сказал   он   без
раздражения. - Советую отвечать на мои вопросы.
   -  Алехин,  -  сказал  я  -  Из-за  Мохнатого  Хребта.  Забрел  к  вам,
путешествуя, напился в кафе, и сам черт не разберет, как  меня  занесло  в
гараж...
   - Тьфу, пьянь, - плюнул кто-то. - Только приехал - и сразу... А если бы
шлепнули дурака?
   Я почувствовал, что ко мне мгновенно потеряли интерес. Впрочем, не все.
Капитан Ламст молча смотрел на меня  воспаленными  глазами,  и  я  не  мог
понять, что он обо мне думает.
   Ко мне протолкался высокий детина, всмотрелся:
   - Точно, он. Мы его вчера подвозили до города.
   Тут уж и те, кто оставался, стали расходиться.  Детину  я  тоже  смутно
помнил.  Кто-то  вернул  мне  пистолет,  кто-то  прошелся  насчет  везучих
дураков, а я благодарил  бога  и  черта  за  то,  что  здесь,  видимо,  не
оказалось моих вчерашних преследователей.
   - Ну хорошо, - сказал Ламст. - Мы вас подвезем до города,  пешком  идти
далеко.
   Значит, решающая проверка еще впереди. Впрочем, иного  и  не  следовало
ждать.
   - Конечно, - сказал я. - Надеюсь, назад вы  меня  повезете  не  в  этой
клетке?
   - Конечно нет. Прошу в мою машину.
   Я сел в его вездеход и смотрел, как сталкивают трупы в карьер. По спине
полз холодный ручеек, руки откровенно дрожали.
   Ламст говорил с водителем ближайшего  броневика,  энергично  размахивая
погасшей трубкой. Водитель слушал его почтительно и серьезно.
   С дороги свернул заляпанный грязью мотоциклист,  подъехал  к  Ламсту  и
мастерски затормозил в миллиметре от носка его сапога. Капитан  принял  от
него большой серый пакет, привычно разорвал обертку, рассеянно,  продолжая
разговор, скользнул взглядом по донесению и вдруг замолчал  на  полуслове,
по его позе я понял, что сейчас он обернется ко мне...
   Видимо, Ламста ночью не было в городе,  и  ему  не  успели  доложить  о
взрыве в "Холидее", такое тоже случается.
   - Смотри-ка, шина спустила, - сказал я водителю,  глядевшему  в  другую
сторону и не видевшему Ламста.
   Три события произошли одновременно.
   Водитель, немного недоумевая, полез из машины.
   Ламст бросился к машине, расстегивая кобуру.
   Я прыгнул за руль.
   В отличных ходовых качествах броневиков я убедился не далее как  вчера,
но они занимали невыгодную позицию,  им  пришлось  долго  разворачиваться.
Мотоциклист, единственный, кого следовало серьезно опасаться,  вылетел  на
обочину на первом скользком крутом повороте и вышел из игры.
   Лес я проскочил  быстро.  Впереди  был  город,  незнакомая  окраина.  У
крайнего дома под круглым навесом прятался патруль - трое в  нахлобученных
на нос капюшонах, один даже откозырял машине. Промчавшись мимо них, я стал
нажимать рычажки на приборной  доске  и  скоро  наткнулся  на  выключатель
радии.
   - Всем, всем, всем! - кричал кто-то тревожной скороговоркой. - Вездеход
сорок четыре-двенадцать задерживать всем  патрулям!  Мобильные  группы,  в
квадраты пять, восемь и девять! Повторяю: угнана машина  капитана  Ламста,
водителя брать живым, только живым!  Стрелять  по  ногам!  Оцепите  район,
ставьте "бредень"! Стрелять только по ногам!
   И так далее в том же духе. Из  переклички  я  понял,  что  уже  являюсь
объектом  номер  пять  в   списке   подлежащих   розыску   особо   опасных
преступников, и подумал, что честь  мне  оказана  незаслуженная.  Меж  тем
радист, видимо говоривший из одного из броневиков у карьера, снова и снова
приказывал задержать, перехватить, стрелять только по ногам, брать  только
живым. С ним перекликались радисты мобильных групп и  патрулей.  Это  была
опытная, грозная сила, и все козыри находились в их руках.
   Я загнал машину в глухой дворик, за деревянные сараи, чтобы ее подольше
поискали. Напялил оставленную  шофером  маскировочную  куртку,  нахлобучил
капюшон, прихватил автомат и,  превратившись  в  неплохую  подделку  бойца
Команды, с деловым видом помчался искать самого себя.
   Я бегом пропетлял по незнакомым улицам примерно с километр. Проносились
машины Команды и пешие автоматчики, но моя куртка с успехом исполняла роль
шапки-невидимки. Вряд ли в Команде все знали всех настолько хорошо,  чтобы
с первого взгляда опознать чужака, некоторое время я  мог  блаженствовать,
но долго так продолжаться не могло. Я не обольщался - скоро они  обнаружат
машину, увидят, что вещей водителя там  нет,  и  последует  новый  приказ:
обратить внимание на человека  в  форменной  куртке  и  цивильных  брюках.
Неминуемо пустят собак...
   Пробежав еще метров  сто,  я  занял  позицию  на  тротуаре,  передвинул
поудобнее автомат и стал вышагивать, зорко  озирая  мокрую  улицу  -  пять
шагов вперед, пять назад. Я собирался сдаться.
   В конце улицы показался бегущий  -  пятнистый  комбинезон,  здоровенная
овчарка на поводке. Он бежал не с той стороны, откуда прибежал я, так  что
беспокоиться не стоит, лучше обдумать, как сдаваться.
   Я приглядывался, пока не понял, что это  девушка,  и  не  какая-то  там
абстрактная, а вчерашняя Кати из джипа - лапочка даже  в  этом  мешковатом
комбинезоне. Только волосы на этот раз собраны в заправленную под воротник
косу.
   Она пробежала бы мимо, но я шагнул наперерез:
   - Стой!
   Она остановилась. Пес, черный остроухий кобель, разглядывал меня вполне
дружелюбно, вывалив розовый язык и шумно хакая.
   - Ты?
   - Ага, - сказал я. - Ты, оказывается, в Команде?
   - Мне некогда...
   - Бежишь ловить пятого? А это я - так меня у вас окрестили.
   Она опустила руку на кобуру. Я заторопился:
   - Вот этого не нужно. Понимаешь, так глупо получилось. Я  же  ничего  у
вас не знаю, один тип сунул мне чемодан, а там была бомба, потом  побежал,
как дурак, рефлексы сработали...
   - Автомат!
   - Пожалуйста. Забери ты его совсем, не нужен он мне.
   - К стене! Руки за голову!
   - Надеюсь, ты понимаешь, что я мог бы сто раз тебя пристрелить, будь  я
тем, за кого вы меня принимаете? Я ведь ни разу не выстрелил по  вашим.  И
уж не стал бы останавливать тебя...
   - Так. - Она раздумчиво закусила губку. - Ладно, руки можешь  опустить.
Почему же ты бегаешь?
   - Цепная реакция. Началось и поневоле продолжается.
   - Ты пойдешь со мной.
   - Вот уж нет, - сказал я. - Ты им сама все объясни, ладно?  Я  не  хочу
нарваться на глупую пулю по конечностям, знаю, как это бывает, сам  ставил
бредень...
   - А если... - Она выразительно тряхнула автоматом.
   - Брось. Ну зачем? Никуда я не денусь, Кати, что ты, в самом деле?
   - Ты знаешь, что такое телефон?
   - У нас они тоже есть.
   - Позвонишь пять-восемнадцать-сорок один. Запомнил?
   - Уже. Где бы спрятаться, пока...
   - Свернешь вон туда, через квартал  будет  кафе.  Позвонишь  оттуда,  я
управлюсь быстро. Пират, пошли!
   Они убежали. Я пошел в указанном направлении, завернул за угол...
   Пули свистнули у колен одновременно с  окриком.  Их  было  трое,  слава
богу, без собаки.
   Разбрызгивая лужи, я промчался  мимо  кафе,  которое  так  и  не  стало
спасительным  приютом,  поскользнулся  и  едва   не   шлепнулся,   наддал,
перемахнул через круглый газон, еще одна улица, еще один проходной двор, я
увидел длинную роскошную машину, в которой кто-то сидел, бросился  к  ней,
рванул ручку и упал на сиденье.
   - Ну, и как это понимать? - спросила Джулиана, давешняя  фантастическая
брюнетка из "Нихил-бара".
   - Гони! - заорал я. - Да шевелись ты!
   Она тронула машину.
   - Ты не можешь меня куда-нибудь спрятать?
   - В самом деле?
   - Да. Скрыться, спрятаться, укрыться, затаиться - я на все согласен.
   - Что случилось?
   - Мелкие неприятности. Всего-то посидеть часок в тихом месте.
   - Часок?
   - Желательно. Прояви извечную женскую доброту.
   - Ты что, записался в Команду?
   - Нет, это я так... Слушай, так спрячешь?
   - Хорошо. Я тебя отвезу к себе. В свою квартиру, но не в свою  постель.
Уловил разницу?
   - Будто бы. Но я человек воспитанный и временами неприкрыто галантный.
   - Все вы галантные, и каждый мечтает залезть под юбку.
   - Господи, да мне не до юбок, - заверил я. - У меня четкая программа  -
стул и стаканчик чего-нибудь крепкого.
   Она вдруг сказала что-то на незнакомом языке, громко и внятно. Судя  по
тону, это был вопрос.
   - Не понимаю.
   - Ну, тогда ничего. Мне показалось, - усмехнулась она. -  Да  нет,  это
было бы даже смешно...
   Я не стал спрашивать, почему смешно. Я устал от вопросов.
   Мы подъехали к длинному зеленому дому с голубыми  балконами,  поднялись
на третий  этаж.  Квартира  была  как  квартира,  в  продуманном,  чуточку
кокетливом уюте чувствовалась женская рука. И тут же диссонансом  -  следы
свежей попойки, куча полупустых и пустых  бутылок  на  столе,  испятнанная
скатерть, на подоконнике разбитые бокалы,  а  поперек  зеркала  размашисто
написано розовой губной помадой очень неприличное слово.
   - Это Штенгер, - сердито сказала Джулиана. - Это еще ничего, в  прошлый
раз он кошке презерватив на голову натянул, сволочь толстая...
   - Весело живете, - сказал я. Блаженно постанывая про себя, устроился  в
широком глубоком мягком кресле. - Чего же ты тогда с ним водишься?
   - А какая разница? - Она сгребла бутылки в охапку.  Вернувшись,  подала
мне высокий стакан с чем-то зеленоватым. -  Все  вы  свиньи,  только  одни
попроще, другие посложнее. Свиньи с духовным миром, свиньи без такового.
   - Господи, перехлест.
   - Ох, да пошел ты... Пей, раз просил.
   - Твое здоровье! - Я осушил стакан. Теплое, мягкое,  огромное,  липкое,
дурманящее закрутило и обволокло...
   ...Было тихо и темно, я лежал на чем-то мягком, скрестив руки на груди.
Абсолютно несвойственная мне поза, отметил я машинально и пошевелился.
   Руками я мог двигать, но кисти что-то плотно стянуло, ноги  в  лодыжках
тоже, я дернулся, рванулся уже не на шутку, борясь с подступающим страхом.
Во сне я был там, в провонявшей бензином железной коробке, меня волокли  к
карьеру, оставались секунды, а язык не повиновался...
   - Джулиана! - крикнул я.
   - Что? - спросила она над ухом.
   - Почему так темно?
   - Потому что ночь. Ночью, знаешь ли, темно.
   - Чем ты меня угостила?
   - Снотворное, - ответила она лениво и спокойно.
   - А руки? Что со мной?
   - Ничего особенного. Просто я тебя связала.
   - Брось шутить. Развязывай давай.
   - Ничего подобного.
   - Развяжи, кому говорю! - рявкнул я.
   - Ну конечно, - сказала она брезгливо.  -  Все  вы  такие,  как  только
почувствуете, что смерть держит за шиворот...
   - Слушай, я не посмотрю, что ты милая женщина, так двину...
   Она рассмеялась, и в этом смехе было что-то нечеловеческое, лежащее  по
ту сторону наших знаний о мире, его устоях и обычаях,  что-то  страшное  и
неживое. В кромешной тьме я  едва  различал  контуры  предметов,  Джулиана
наклонилась надо мной, и ее глаза светились звериным зеленым  светом.  Вот
тогда мне стало страшно, до испарины. В моем мире я  не  боялся  ничего  и
никого, но это...
   - Не барахтайся, - сказала Джулиана. Я чувствовал на лице  ее  дыхание,
силился разорвать веревки и не  мог.  -  Это  быстро.  Это  очень  быстро,
Алехин, и только сначала больно, потом кажется, будто засыпаешь...
   - Нет, - сказал я. - Нет. Вурдалаков нет. Их не бывает, слышишь?
   - Ну, если я призрак, то  ты  преспокойно  можешь  сбросить  веревки  и
встать, а то и вовсе проснуться...
   Ее руки легли мне на плечи, потом сдавили виски, тубы  коснулись  моих,
вжались, и я охнул - она прокусила мне нижнюю губу, было больно, но уже не
страшно, одна тупая беспомощная обида за то,  что  так  нелепо  приходится
отдавать концы, а они там  никогда  не  узнают  истину,  будут  громоздить
теории и жонглировать ученой аргументацией...
   Я стал отбиваться, не мог я покорно ждать, как баран на бойне.
   - Ну это же глупо, - сказала Джулиана. - Послушай, я вовсе не хочу тебя
мучить. Давай быстрее с этим кончим, нам обоим будет легче.
   В ее голосе сквозила скука, надоевшая обыденность и еще что-то  унылое,
насквозь беспросветное. Моя обостренная жажда жизни, мое  профессиональное
умение докапываться до сути  явлений,  слов  и  поступков,  моя  интуиция,
наконец, - все  это  дало  возможность  уловить  в  происходящем  трещину,
лазейку, слабину. В любом случае я ничем не рисковал, кроме жизни.
   - Подожди, - сказал я. - Значит, ты...
   - Значит, я.
   - Но почему?
   - Потому что я - это я.
   - Демагогия, - сказал я. - Ты же человек.
   - Я вурдалак.
   - Никаких вурдалаков нет. Ты человек и должна знать, почему  поступаешь
именно  так,  а  не  иначе.  Должна  разбираться  в  своих  побуждениях  и
поступках. Так почему?
   - Потому.
   - Почему, я тебя спрашиваю? Должен быть ответ, слышишь? Ты должна знать
ответ!  Отвечай,  ну!  Ты  что,  станешь  счастливее?  Тебе  это  доставит
удовольствие? Омолодит?  Прибавит  любви  к  жизни?  Здоровья?  Ненависти?
Отвечай, ты!
   Она молчала и не  двигалась,  а  я  говорил  и  говорил,  с  отточенным
профессионализмом выводил логические построения, пустил  в  ход  все,  что
знал из психологии, все известные мне соображения о смысле жизни,  оплетал
словами, топил в словах и сводил к одному: ответь,  для  чего  ты  живешь,
слышишь, Джулиана, найди смысл твоих поступков, объясни, что тобой движет,
почему ты поступаешь так, а не иначе? Кем это  выдумано?  Стоит  ли  этому
следовать? Я говорил и знал, что борюсь за свою жизнь, за успех  операции,
за все, что мы любили в человеке, за то, что дает человеку  право  зваться
человеком...
   Она молчала и не двигалась. Я  спустил  с  постели  связанные  ноги,  с
трудом удержав равновесие, запрыгал к окну, серому квадрату на фоне зыбкой
темноты. Что есть силы саданул в  стекло  локтем  и  отскочил.  Посыпались
хрустящие осколки. Не переставая говорить,  я  нащупал  торчащий  из  рамы
острый треугольник и стал перепиливать веревку. Промахиваясь,  резал  кожу
на запястьях. Освободился наконец. Распутать ноги было уже гораздо  легче.
Пошарил ладонью по стене, нащупал выключатель, нажал. Вспыхнула  люстра  -
клубок хрустальных висюлек.
   Джулиана сидела на широкой постели, зажав  лицо  ладонями.  Я  пошел  в
кухню, прикончил из горлышка полупустую бутылку со знакомой  этикеткой,  а
последними каплями смазал порезы. Сразу защипало. Я  вернулся  в  комнату,
извлек аптечку и  принялся  методично  обрабатывать  царапины.  Порезы  от
осколков стекла - по-моему, самое паршивое... Губа распухла, и я не стал к
ней прикасаться.
   - Ты меня убьешь? - тусклым голосом спросила Джулиана.
   - Поцелую в щечку.
   - Поскорее только, не надо тянуть.
   - Еще не хватало руки пачкать.
   - Убей сам, я не хочу в карьер...
   - За ногу тебя да об кедр! - заорал я. - Ты  что  же  думаешь,  я  сюда
заявился для того, чтобы помогать Команде? Я еще разберусь, отчего вы  тут
грызете друг другу глотки в буквальном смысле слова! Раздевайся, живо. Ну?
   Она уронила платье рядом  с  кроватью,  я  раздевался  зло,  торопливо,
обрывая пуговицы. Отшвырнул куртку, бросил кобуру на  столик.  Рискованный
эксперимент, можно и головы не сносить, но без риска  ничего  не  узнаешь,
когда это "охотники за динозаврами" отступали?
   Я погасил свет, плюхнулся с ней  рядом  и  потянул  на  себя  простыни.
Несколько минут лежал, глядя в темноту. В сороковом в Ратабану мне удалось
за шесть с половиной часов перевербовать Колена-Попрыгунчика, но это  было
в Управлении, в моем кабинете, а сейчас и  не  в  перевербовке  дело,  все
сложнее, все иначе...
   Джулиана настороженно замерла, наконец спросила:
   - Ну?
   - Не запрягла, - сказал я. - Лицом к стене и дрыхни. Тебе ясно? Ты меня
правильно поняла?
   - Хочешь сказать, что действительно будешь спать?
   - Уверен, что удастся.
   - Не страшно?
   - Нет, - сказал я. Ох как мне было страшно! - Нет. Я вам докажу, что вы
люди, сами не понимаете, так я вам докажу...
   - Но ты понимаешь, что я могу не удержаться...
   - Возможно, - сказал я. - Если ты  все  же  не  удержишься,  это  будет
значить, что мы тысячу лет верили в  миражи.  В  то,  что  человек  -  это
Человек, что разум - это добро, и вдруг окажется, что  все  зря...  Ладно,
давай спать.
   Настоящего здорового  сна  не  получилось.  Всплывали  путаные  обрывки
кошмаров, нелепые споры с  противником  без  лица  и  тела,  я  забывался,
вскидывался, разбуженный рвущим ощущением падения  в  пропасть  и  смутной
тревогой, таращился в темноту, слушал  ровное  дыхание  Джулианы  и  вновь
падал на подушки. Ближе к рассвету проснулся от тяжести и едва не  заорал.
Оказалось,  Джулиана  тесно  прижалась  ко  мне,  дышала  в  ухо,  теплая,
расслабившаяся, и эта сонная теплота, запах ее кожи,  отдаляющая  близость
действовали на меня, как золотая полоска зари на приговоренного к  смерти,
- еще и потому бесило все это, что я начал было в чем-то  разбираться,  но
важное, самое важное никак не давалось...





   Проснулся  я  раньше  Джулианы,  сварил  кофе  и  дул  его  с  каким-то
остервенением. Потом собрал осколки стекла и выкинул  их  в  мусоропровод,
побросал туда же пустые бутылки,  стер  назеркальные  письмена  резвунчика
Штенгера,  попутно  сверившись  со  своим  отражением  и  убедившись,  что
распухшая губа меня нисколько не красит, смыл с рук засохшую кровь. Больше
заниматься пока нечем. Самое время  сесть  и  подумать,  потому  что  наша
работа заключается в том, чтобы думать.
   Принято считать, что контрразведка - это:
   несущаяся по автостраде машина, пунктирная разметка,  как  трассирующая
очередь, жесткое, собранное лицо человека за рулем, пистолет  в  отделении
для перчаток, холодная  ясность  ситуации,  расставлены  все  точки,  визг
тормозов на поворотах, успеть, домчаться, задержать...
   ночная улица в далеком городе на  другом  конце  света,  сдвоенное  эхо
тихих торопливых шагов,  фонари  в  облачках  мошкары,  неоновое  мерцание
вывесок, рука в кармане плаща, черная тень,  рванувшаяся  навстречу  из-за
угла, тяжелое дыхание, возня...
   Спору нет, так тоже бывает. Раз в год. Или реже. А  гораздо  чаще,  все
остальное время:
   набитая  свежими  окурками  пепельница,   закипает   третий   кофейник,
рассветный сизый холодок за окном, на столе и под столом - куча скомканных
листов, варианты, гипотезы, схемы, и свинцовая тяжесть в висках, и попытка
связать  между  собой,  соединить  в  единое  целое   горсточку   коротких
сообщений, фактов, отчетов, они  противоречат  друг  другу,  порой  упрямо
отрицают, взаимно зачеркивают друг  друга,  но  ты  знаешь,  что  все  они
относятся к одному делу, однако никак не можешь вывести стройную версию, а
каждая минута промедления - преступление с твоей стороны,  потому  что  ее
использует враг, и становится ясно, что ты бездарь и тебя нужно немедленно
гнать, невзирая на  прошлые  заслуги,  лишив  погон  и  орденов,  а  потом
медленно синеет небо,  и  на  востоке  розовая  ниточка  восхода,  светлая
утренняя тишина похожа на юную невесту в белом платье, и  чашки  оставляют
на разбросанных бумагах коричневые кольца, а сигареты кончились,  разгадка
перед глазами и непонятно, как ты раньше не  додумался  до  таких  простых
вещей, и можно ехать в Управление. Контрразведка. А потом все сначала.
   Вопрос  номер  один:  вурдалаки  -  творение  природы  или  нет?   Нет.
Людоедство существовало на низшей ступени развития человечества  и  всегда
исчезало, едва человек переступал на несколько  ступенек  выше.  Рецидивы,
вроде кампучийского,  остаются  вспышками  дикого  атавизма.  Кровососущий
человек для биологии то же  самое,  что  вечный  двигатель  для  физики  -
абсолютный нонсенс. Его не должно быть; если же он есть - или болезнь, или
нечто наносное, и случай с Джулианой великолепно это подтверждает.
   Вопрос номер два: как возник этот мир?
   Предположим, что он параллельный, то есть находится в  каком-то  другом
пространстве, незримо существующем бок о бок и соприкоснувшимся с нашим  в
результате катаклизма или чьего-то эксперимента. Вполне  естественно,  что
этот сопряженный мир имеет другую  историю,  другой  образ  жизни,  другие
обычаи.
   Но в том-то и  соль,  что  нет  ни  истории,  ни  уклада!  Есть  только
бессмысленное переплетение несовместимых эпизодов.
   По современному городу не может разъезжать граалящий  рыцарь.  Самолеты
не могут появиться в  мире,  где  понятия  не  имеют  об  авиации.  Джипы,
пищепроводы, рыцари короля Артура, убийство  Кеннеди,  истребители  второй
мировой войны, язык, на котором здесь говорят, - каждый отдельный  кусочек
принадлежит своему отрезку времени и пространства, и никакими ссылками  на
иную историю, иной уклад нельзя оправдать  наличие  в  одной  точке  всего
сразу. Из десяти книг вырвано по страничке и собрано под один  переплет  с
огромной надписью: "НЕЛЕПИЦА". Кто же компилятор?
   Естественный  катаклизм  мог  бы  уничтожить  вертолет   Руди   Бауэра,
беспилотники и даже спутник, но  никакой  катаклизм  не  смог  бы  усадить
чистенького и  невредимого  Бауэра  рядом  с  растерзанным  "Орланом".  Не
"что-то", а "кто-то". И не важно, десятирук он или шестиног, в каких лучах
он видит, похож он на нас или нет. Это не важно. Главное - он есть,  и  он
действует.
   Не зря при виде  Бауэра  сам  собою  всплывает  эпитет  "опустошенный".
Высосанный, выжатый. В это нелегко поверить, но  верить  придется  -  этот
мир, этот город вовсе не мир и не город, а гигантский  стенд,  на  котором
кто-то  могущественный  изучает   человечество,   пользуясь   информацией,
извлеченной из мозга  Бауэра  -  вполне  возможно,  не  высосанного  и  не
вскрытого, а попросту врезавшегося в звездолет пришельцев и погибшего.  Не
нужно с самого начала думать о НИХ так уж плохо.
   Что ж, первая гипотеза не всегда истинна,  но  и  не  всегда  ошибочна.
Можно не попасть в десятку, расстреляв обойму, а можно и влепить в яблочко
с первого выстрела. Смотря какой  стрелок,  смотря  какая  мишень.  Смотря
какое оружие - все важно.
   Разумеется, есть и неувязки. Непонятно, почему  убийство  Кеннеди  дано
через восприятие какого-то скучающего газетера. Непонятно,  откуда  взялся
город белых ночей из  моей  первой  галлюцинации.  Непонятно,  какую  роль
играет незнакомец, творивший из воздуха стулья, откуда взялись вурдалаки и
охотники на них. Что ж, существование всего этого можно объяснить и так  -
исследователь комбинирует, работает  с  материалом,  синтезирует,  пытаясь
добиться... чего? А бог его знает, черт его разберет.
   Дверь в кухню тихо отворилась. Передо мной стояла Джулиана.
   - Привет, - сказал я. - Чем порадуешь?
   - Я ухожу. Ты уходишь тоже, или тебе еще нужно прятаться?
   - Не знаю. Не уходи, есть разговор.
   Джулиана молча повернулась  и  пошла  к  выходу.  Напяливая  куртку,  я
побежал следом, догнал ее уже на лестнице, схватил за локоть:
   - Подожди.
   - Ну что еще?
   - Мне нужно попасть в лес, к... к вашим.
   - Зачем?
   - Нужно, если прошу.
   - Думаешь, что если  ты  меня  не  убил,  то  можешь  распоряжаться?  И
напрасно ты меня не убил. Я не хочу жить.
   - Глупости. Ты должна хотеть жить. Ты человек.
   - Я не человек.
   - Ерунда. Все вы здесь люди, только вас  заставили  играть  в  какую-то
нелепую игру...
   - Иди ты к черту, Алехин, -  сказала  Джулиана  устало.  -  Обратись  к
Штенгеру, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. Я уже ничего не
хочу, понимаешь? Я не хочу оставаться вурдалаком  и  не  верю,  что  смогу
превратиться в человека. Я сгорела, как многие, поздно. И что меня  больше
всего угнетает - не могу убить себя сама.  Сил  не  хватает.  Может  быть,
повезет, выследят... Все. Не ходи за мной, не хочу.
   Поздно, подумал я, ведь и правда поздно, ай-ай...
   Я тоже вышел на улицу. Там  было  тихо  и  пусто,  стояло  ведро,  лужи
высохли, и ведь кто-то сейчас  надевал  кольчужный  ошейник  и  защелкивал
патроны в обойму. Всякая война страшна, но страшнее всего - глупая  война,
бессмысленная.  И  высшая  несправедливость  войны  в  том,  что  на   ней
убивают...
   Джулиана шла к своей шикарной машине, а я смотрел ей вслед и думал  про
то, что никогда еще не видел таких красивых.
   Потом я заметил человека, зачем-то вставшего посреди улицы, я посмотрел
на него мельком, вгляделся, узнал длинную серую шинель, прямую, как свеча,
фигуру капитана Ламста и не видел ничего, кроме вытянутой руки и  большого
черного пистолета, слишком тяжелого для тонких длинных пальцев.
   Выстрел грохнул,  дробя  стеклянную  тишину,  вслед  за  ним  раздались
другие, эхо испуганным зайцем металось по улице, отскакивало от стен и  не
могло найти выхода. На противоположной стороне  улицы  появился  еще  один
человек с поднятым на уровень глаз пистолетом.  Откуда-то  длинно  строчил
автомат.
   Не помню, как она падала. Скорее всего, я  вообще  не  видел  этого.  Я
опомнился, стоя возле нее на коленях, руки у меня были в крови, я  пытался
поднять ее голову, а в ушах надоедливо звучала старая детская считалочка:
   - Вышел рыцарь из тумана, вынул ножик из кармана...
   Ко мне подошли, и я поднял голову. Надо  мной  стоял  капитан  Ламст  в
своей дурацкой шинели, идеальный перпендикуляр, увенчанный фуражкой,  и  я
поднялся, схватил его за отвороты, притянул к себе,  мое  лицо,  наверное,
было страшным, а он смотрел на меня спокойно и устало, глаза у  него  были
красные и запухшие. Меня для него не существовало. Был только рыжий карьер
и зеленые броневики, дело и сон урывками. Я не мог его ударить.
   - Мать вашу так, - сказал я. - Ну что вы наделали?
   -  Мы  застрелили  вурдалака,  -  сказал  Ламст,  глядя   сквозь   меня
воспаленными глазами. - Это наша работа, вы понимаете? Мы не можем  иначе,
кто-то должен, понимаете вы это?
   - Вышел рыцарь из тумана...  -  сказал  я.  -  Ламст,  вы  когда-нибудь
слышали про чудака, дравшегося с ветряными мельницами? Он ведь проиграл не
потому, что сломал копье. У него не было врага - как и у  вас,  Ламст.  Вы
просто вбили себе в голову, что враг должен быть...
   - Но ведь нельзя иначе, - сказал Ламст, и у меня осталось  впечатление,
что он пропустил мои слова мимо ушей. - Откуда  вы  взялись?  Как  это  вы
ухитряетесь каждый раз оказываться в эпицентре, специально стараетесь, что
ли?
   - Ну да, - сказал я. - А как же вы думали?
   - Я вас арестую. - Он оглянулся. Его люди (их было уже четверо)  стояли
кучкой в отдалении и смотрели на нас. - Возьму и арестую. Несмотря  на  то
что мне говорила  Кати  Клер.  Несмотря  на  то  что  вы  явно  приплелись
откуда-то издалека и не разбираетесь в здешних делах.
   - Бросьте вы, - отмахнулся я,  -  лучше  идите  выспитесь,  на  вас  же
смотреть страшно.
   - Некогда. Как же вы все-таки тут оказались?
   - А я тут ночевал. Просто ночевал в ее квартире.
   - Этого не может быть. Ни один человек не оставался  в  живых...  Я  не
верю.
   - А вы поверьте. И поверьте заодно в то, что занимались не тем.
   -  И  вы  сможете  повторить  это  родным  моих  парней,  погибших  при
исполнении?
   - Мне случалось говорить с родными погибших при исполнении, - сказал я.
- Ладно. Что было раньше, то было раньше. Мертвые остаются молодыми, вы  о
живых подумайте, Ламст.
   - Вот они, ваши живые. - Он поднял руку, указывая на зашторенные  окна.
Ни одна занавеска не колыхнулась. - Сидят,  и  ни  одна  сволочь  носа  не
высунет, а ведь слышали, не могли не слышать, бараны, шкуры...
   Один из его людей вдруг вскинул автомат и застрочил по стеклам. Магазин
кончился скоро, он ведь не сменил его после того, как стрелял в  Джулиану,
затвор клацнул, и автомат захлебнулся. С десяток окон на  четвертом  этаже
зияли  дырами  в  зигзагах  трещин,  несколько  разлетелись  вдребезги,  и
последние осколки еще  сыпались  на  мостовую.  Улица  осталась  пустой  и
сонной. Все стояли молча, опустив головы.
   Я добрел до машины Джулианы, открыл дверцу и сел. Заворчал мотор, из-за
поворота показался длинный зеленый броневик.
   Я сидел, передо мной покачивалась на пружине желтая плюшевая  обезьянка
с хитрющей мордочкой. Открылась правая  дверца,  и  капитан  Ламст  уселся
рядом со мной. В овальное зеркальце видно было, как приехавшие затаскивают
труп в броневик и посыпают привезенным песком алые пятна  на  мостовой.  Я
узнал сухой рыжий песок из карьера. Ламст молча сопел, и  мне  показалось,
что он уснул.
   - Ламст, - сказал я. - Тогда,  в  "Холидее",  что  это  был  за  взрыв?
Вернее, кто его готовил и зачем?
   - Это такое течение - бомбисты. Они считают, что бессмысленность нашего
существования подсказывает единственный выход: мир нужно уничтожить. Мы их
тоже расстреливаем.
   - Расстрелы, - сказал я. - И еще раз расстрелы. Вышел рыцарь из тумана,
вынул шпалер из кармана...
   - Вы считаете меня убийцей? - спросил он.
   - Я считаю, что карьер заслонил вам все остальное.
   - Остальное, - сказал он  тихо  и  горько.  -  Другие  методы.  Как  вы
думаете, почему  к  вам  так  терпимы  и  доверчивы?  Вы  думаете,  мы  не
пробовали? У меня был друг, вы бы с ним быстро нашли общий язык - он  тоже
постоянно искал новые пути...
   - И?
   - Два года назад он отправился в лес. И не вернулся.
   Он замолчал и смотрел в зеркальце. Там уже  все  закончили,  уселись  в
броневик и ждали только Дамста. Я вдруг вспомнил разговор в "Нихил-баре".
   - Слушайте, Ламст, - сказал я. - Что бы вы  чувствовали,  если  бы  вас
начали преследовать только за то, что по ночам вы спите? Устраивать облавы
и засады, объявлять вне закона?
   - Это было бы противоестественно.
   - Вот именно. Теперь поставьте на свое  место  вурдалака,  а  на  место
привычки спать ночью - привычку сосать кровь. Да-да, вот  именно.  Это  их
образ жизни, и, когда вы вначале выступили против него, они вас  посчитали
агрессором. Двойное зеркало, Ламст.
   - Вам не кажется, что вы противоречите сами себе? -  спросил  он  после
короткого раздумья.
   - Вот это-то меня и мучает. Этого-то  я  и  не  могу  понять.  С  одной
стороны, их кровожадность - образ жизни. С другой стороны, он их  тяготит,
создается впечатление, что они сами не знают, откуда и зачем это у них...
   Я замолчал.  Я  мог  бы  и  продолжать,  развивать  свои  сомнения,  но
вспомнил, что мой собеседник сам всего лишь продукт эксперимента.
   - Вам нужно ехать со мной.
   - Вы все-таки упорно хотите меня арестовать?
   - Теперь уже нет, - сказал Ламст. - У меня хватает ума понять,  что  вы
не наш,  что  пришли  неизвестно  откуда  и  ради  неизвестных  мне  целей
пытаетесь разобраться в том, что у нас тут происходит.
   - Вот именно, - сказал я. - Я не хочу играть с вами  в  прятки,  еще  и
потому, что вы нужны мне как союзник.  Я  тоже  офицер,  Ламст,  хотя  моя
служба во многом отличается от вашей.
   - И насколько я понимаю, вы все равно не ответите, если я  спрошу,  кто
вы и откуда?
   - Ну разумеется, не отвечу.
   - С каких лет вы помните ваше детство?
   - Ну, лет с пяти, - сказал я. - А зачем вам?
   - Видите ли, каждый из  нас  помнит  только  шесть  последних  лет.  Не
глубже. Не говоря уже о детстве. Мы знаем, что воспоминания должны быть, у
нас же рождаются дети, но среди нас, взрослых, своего  детства  не  помнит
никто...
   - Значит, вы меня подловили?
   - Ну да, - кивнул он. - Видите, как просто вас можно подловить?
   - Я не знал, что никто не помнит детства...
   - Выходит, за Морем действительно есть другой мир?
   - А откуда вы знаете, что он должен быть?
   - Тогда, может быть, вы знаете, кто мы? - Он пропустил  мимо  ушей  мой
вопрос.
   - Вот это я и пытаюсь установить, - сказал я.
   - Есть ли у жизни смысл?
   - Конечно.
   - У вашей есть, - сказал он. - Ну а есть ли, на  ваш  взгляд,  смысл  в
нашей жизни?
   - Пока я его не вижу, - сказал я. - Мы с вами  мужчины,  военные  люди.
Мне кажется, что вам нужна прежде всего правда,  какой  бы  она  ни  была,
верно? Пока я не вижу смысла в вашей жизни.
   - Почему же тогда мы существуем? Кто мы?
   - Ну откуда я знаю!
   - Значит, и вы не знаете. Но должен же кто-то знать...
   Он безнадежно махнул рукой, открыл дверцу и выбрался  наружу,  неуклюже
путаясь в полах шинели. Я ничем не мог  ему  помочь,  он  только  что  сам
уничтожил наш с ним шанс, и нужно было начинать все заново. Ну, по крайней
мере, теперь я не был на положении загнанного зверя, спасибо и на том...
   Броневик укатил, я остался совсем один на пустой улице,  залитой  ярким
бессолнечным светом.
   Из  дома  с  разбитыми  окнами  вышел  мужчина,  постоял,  посвистывая,
безмятежно глядя вокруг, потом не спеша подошел ко мне. Он был упитанный и
розовый.
   - Закурить есть?
   - Нету, - сказал я.
   - Надо понимать, опять Команда в разгуле? - спросил он, оглядываясь.
   - Ага.
   - Пора бы их и приструнить, - сказал он мечтательно. - Нет, ну пусть бы
возились себе со своими игрушками, но какого черта вот  так?  Лежу,  вдруг
хлоп - окно вдребезги. Волю им дали, гадам. Приспичило гонять вурдалаков -
поезжай в лес и гоняй сколько влезет, пока не надоест или из  самого  душу
не вытряхнут. И вообще, неизвестно, есть вурдалаки  или  их  нет.  Сколько
живу, ни одного не видел. Может,  их  нарочно  выдумали,  чтобы  пыжиться,
героев из себя изображать?
   - Горло перегрызу, - сказал я и щелкнул зубами.
   Он увидел мои измазанные кровью ладони - я так и не вытер их, забыл,  -
стал отступать мелкими шажками,  попятился,  отпрыгнул  и  понесся  прочь,
шустро перебирая толстыми ножками.
   Все это было мне насквозь знакомо. Таких я встречал не так уж часто, но
и не так уж редко, и встретить их можно было на любом  меридиане  планеты,
на любой параллели. "Конечно, это между нами, инспектор, но я,  право  же,
не пойму, почему до сих пор твердят, что это  еще  нужно  планете  -  МСБ,
войска ООН? Я, честно говоря, не видел ни одного живого экстремиста, и мои
знакомые тоже не видели. Пакт о разоружении подписан? Подписан. К чему  же
тогда твердить о какой-то опасности, о рецидивах и пережитках?"
   Я оглянулся назад. Посреди мостовой желтел щедро  насыпанный  песок.  В
голове сама собой всплыла полузабытая музыка, я не сразу понял, откуда это
пришло, потом проступили из молочно-бледной пустоты густые темные  вершины
логовараккских  елей,  белые  северные  звезды,  костер,  отражавшийся   в
спокойной воде. Мы на отдыхе. Мы в  отпуске.  Прогулка  в  волшебный  край
жемчужных   рек   русского   севера.   И   у   костра    с    гитарой    -
Камагута-Нет-Проблем, второй после Кропачева гитарист и  знаток  старинных
песен о разведке всех времен, стран и народов,

   Мы над телом постоим,
   посмотрите, мужики:
   восемь пуль на одного -
   вот и баста.
   Если б вовремя коня,
   - если б вовремя огня,
   если б вовремя обнять -
   он бы спасся...
   Кровь сквозь пальцы протечет
   и потребует еще.
   То по брату нужен плач,
   то по сыну.
   Если б вовремя плечо,
   если б вовремя рука -
   нам бы не было врага
   не под силу...

   Всем покойно и весело, мало кто слушает гитариста, в этом месте и в это
время гораздо приятнее ухаживать за приглашенными  девушками,  целоваться,
спрятавшись в лохматом переплетении  мягких  веток.  Разбрелись,  отовсюду
тихий смех, шепотки, костер прогорает,  звенит  гитара,  и  никто  еще  не
знает, что через шесть с половиной дней на автостраде Марсель-Берн полетит
под откос машина, и найденные в ней документы неопровержимо докажут, что у
нас вот уже второй  год  буквально  под  носом  существует  неизвестная  и
неучтенная организация самого  подлого  пошиба.  Телефоны  взвоют,  словно
остервеневшие мартовские коты, полетят к черту  отпуска,  шалым  метельным
вихрем закружится операция "Торнадо", и Камагута-Нет-Проблем не  вернется,
совсем не вернется, никогда уже, и  пока  не  появится  раненый  Кропачев,
которого тоже, признаться, не чаяли увидеть, никто не будет знать, как все
вышло...

   Мы над телом постоим,
   посмотрите, мужики.
   А потом уйдете вы
   на задание.
   Если б вовремя понять,
   не пришлось бы нам пенять,
   не пришлось бы обвинять
   опоздания...

   Так вот, с Камагутой случилось то же самое, что  происходит  сейчас  со
мной. Он сделал  достаточно  и  мог  вернуться,  но  пошел  дальше,  чтобы
выяснить как можно больше.
   Мне пора возвращаться. Панта  специально  подчеркивал.  Все  правильно,
сказал бы он. Осмотрелся - и отступай. Отступать вовсе  не  позорно,  если
отступление входило в круг поставленных перед тобой задач.
   Свое я сделал. Мой отчет будет выглядеть примерно так:
   "В  результате  осмотра  места  происшествия  мною,   инспектором   МСБ
капитаном  Алехиным,  установлено  путем  личного  наблюдения  и  анализом
поступившей информации следующее:
   а) На месте острова  возник  континуум  иных  временно-пространственных
характеристик.
   б) Личные наблюдения (подробно).
   в)  Резюмируя  вышеизложенное,  пришел  к  выводу:  полученные   данные
позволяют  говорить  о  присутствии  в  данной  точке  представителя  (или
представителей) иного разума,  проводящего  (проводящих)  эксперименты  по
материализации живых существ, в том числе  людей,  на  основе  информации,
извлеченной  неизвестным  путем  из  мозга  Р.Бауэра.  Считаю   допустимым
предположение, что целью экспериментаторов является установление  контакта
с цивилизацией Земли".
   Примерно так я и написал бы. Прелестный бюрократический жаргон, но  что
поделать,   если    именно    так    положено    писать    рапорты.    Все
эмоционально-эмпирическое тоже заинтересует компетентных лиц и  будет  ими
выслушано  позже,  а  рапорт  придется  писать,   пользуясь   стандартными
формулировками - канцелярскими атавизмами. Может быть, так даже  лучше.  В
конце концов, ни на бумаге, ни  в  устном  рассказе  нельзя  передать  мои
впечатления от карьера, смертный ужас, испытанный этой ночью, тоску и злую
жалость, охватившие меня,  когда  Джулиана,  увидев  направленные  на  нее
стволы, улыбнулась с усталым облегчением...
   Все эти люди никогда не  существовали,  сказал  я  себе.  Успокойся,  и
поменьше эмоций. Они - нежить,  гомункулусы,  продукт  опыта,  вытяжки  из
мозга Бауэра. Муравейник под стеклянным колпаком. Прошлого у них нет,  нет
родителей, нет смысла жизни, идеалов... Нет?
   Капитан  Ламст  и  его  люди  занимаются  своим  делом   не   по   воле
экспериментаторов, я убежден в этом. Они сами, руководствуясь  стремлением
защитить, предупредить,  уберечь,  не  получая  за  это  каких-либо  благ,
третируемые притаившимся за шторами сытеньким большинством, рискуют каждый
день жизнью ради этого самого большинства. И я, сволочь этакая,  отказываю
им в праве называться людьми? Именно потому, что Джулиана была  человеком,
она вышла из навязанной ей роли, подтвердив своим поведением мою догадку о
том, что эта роль ей навязана, что этот мир создан искусственно. Они люди,
и  человеческое  прорывается,  не  может  не  прорваться,  сквозь   наспех
сляпанную бумажную маску все явственнее  проглядывает  человеческое  лицо.
Это может означать и такое: неведомые экспериментаторы лишь вдохнули жизнь
в свои создания, а дальше от них ровным счетом ничего не  зависело.  Ждали
они чего-то подобного или нет? Понимали ли,  разбирались  ли  в  том,  что
создали?
   Я медлил. Нужно было что-то решать.
   В любой отрасли кроме писаных законов есть неписаные, и лучший работник
- тот, кто в равной мере руководствуется и теми и другими. В нашей  работе
это проявляется особенно остро. Сделать то, чего от тебя требует параграф,
несложно, загвоздка в другом - исполнив предписанное, сделай то,  чего  от
тебя требует неписаный закон. И вместе с тем не забывай, что есть границы,
которые нельзя переходить, - границы между необходимой долей инициативы  и
вседозволенностью, между риском и ненужной бравадой.
   Я сделал больше, чем от меня  ждали.  Они  там  предполагали  все,  что
угодно, но Неизвестное, как это всегда бывает, оказалось совсем  непохожим
на то, что о нем напридумали. На то оно и Неизвестное.
   Долг службы властно направлял меня назад, на  берег.  Я  хорошо  помнил
дорогу, у меня была мощная машина, и никто не стал  бы  меня  задерживать,
вздумай я покинуть город. Но  вопреки  мыслям  об  уставах  и  параграфах,
тревожному ожиданию слетевшихся светил науки, вопреки всему прежнему перед
глазами вставали то моросящий дождь и перестук пулемета в карьере, то лицо
умиравшей на мостовой Джулианы, то воспаленные глаза изнуренного  страшной
бессонницей Ламста. Были только континуум и я.
   Я упустил момент, когда  можно  было  уйти  без  колебаний.  Знал,  что
никогда не прощу себе, если уйду, знал, что и мне не  простят  -  пусть  в
глубине души, но не простят. Так что я оставался.
   В  подъезде  что-то  загремело,  бухнула  дверь,   на   улицу   вылетел
растрепанный долговязый юнец и припустил что есть мочи. На бегу он потирал
спину и ниже и оглядывался. Следом выскочил толстяк в  пижамных  штанах  и
майке, махая широким ремнем, заорал вслед:
   - Я тебе покажу Команду, сопляк! На порог не пущу! - возмущенно плюнул,
стянул ремнем пузо и ушел.
   Я тронул машину. Будь у меня лошадь, я поднял бы ее в намет.  Это  было
бегство - от уставов, параграфов и инструкций, от себя прежнего, от всего,
что я уважал и соблюдал, пока не оказалось, что этого мало.





   У ближайшего телефона я затормозил, вылез и набрал номер,  который  мне
дала Кати. Откликнулся мужской голос и стал подозрительно допрашивать, кто
я такой, откуда знаю этот номер и зачем мне, собственно, нужна Кати  Клер.
Я разозлился и рявкнул, что я - Алехин, он  же  объект  номер  пять  особо
опасный, так ей и передайте или лучше сначала  справьтесь  у  Ламста.  Мой
собеседник сразу подобрел и передал трубку.
   - Что? - быстро спросила Кати. - Опять осложнения?
   - Теперь никаких, - сказал я. - Никто за мной не гоняется, скучно  даже
с непривычки.
   - Где ты?
   Я описал ей ближайшие дома и воздвигнутую посреди  треугольного  газона
абстрактную скульптуру сомнительного достоинства, похожую на  захмелевшего
удава, защемившего хвост в мясорубке и теперь старавшегося  высвободиться.
Этакий Лаокоон навыворот.
   - Порядок, - сказала она. - Это близко, я до тебя пешком добегу. Никуда
только не уходи.
   Я пообещал не уходить, вернулся в машину и стал ждать. Буквально  через
минуту она, запыхавшись, вылетела из-за угла  в  сопровождении  скакавшего
впереди Пирата,  одетая  точно  так,  как  в  день  нашего  романтического
знакомства, то есть вчера. Я посигналил, потому что она  стала  растерянно
озираться, и открыл им  дверцы.  Псина  привычно,  по-хозяйски  влезла  на
заднее сиденье, дружелюбно ткнула меня мордой в затылок и улеглась, свесив
переднюю лапу. Кати села рядом со мной и  сразу  же  углядела,  глазастая,
распухшую нижнюю губу и пораненные руки:
   - Опять ухитрился во что-то влипнуть?
   - Да вроде того.
   - А где машину взял?
   - Досталась в наследство...
   Не сводя глаз с бедолаги удава, я рассказал ей все, что произошло с той
минуты, когда мы вчера днем расстались. Она слушала, положив подбородок на
сплетенные  пальчики,  любопытство  в  глазах  сменялось  страхом,   страх
недоверчивым раздумьем.
   - Но этого не может быть.
   - Ну да, - сказал я. - "Еще ни один человек не  оставался  в  живых..."
Капитан Ламст, цитата две тысячи  триста.  А  разве  кто-нибудь  пробовал?
Привыкли вы, черти, к сложившимся порядкам, не приходит вам в голову,  что
это не порядки, а затянувшееся недоразумение...
   - Исследовательская работа велась и ведется.
   - Значит, не с того конца подходили.
   - Почему? Собственно говоря, ничего нового ты не открыл. Мы знаем,  что
вурдалака можно привести в шоковое состояние именно так,  как  это  сделал
ты. Это обнаружили довольно давно.
   Дальше они и не могли пойти, сообразил я. Это я знал, что  в  настоящем
большом мире  никогда  не  было  вурдалаков,  а  им,  не  ведающим  своего
происхождения, замкнутым в заколдованном месте, над  которым  и  солнца-то
нет, не понять, что вурдалаки - противоестественная нелепица Самим  им  не
справиться,  им  просто   необходим   человек,   знающий,   что   мир   не
ограничивается всякими  там  Мохнатыми  Хребтами  и  Ревущими  Холмами,  а
человечество - ими самими. Так что прости меня, Панта, я им  нужен.  Думай
обо мне как о нарушителе, я уже не на задании, я сам от  себя...  впрочем,
разве только от себя? Я еще и от них, от  тех,  про  кого  мы  сегодня  не
помним даже, как их звали, используем собирательные образы...
   - Ты знакома со Штенгером? - спросил я.
   - Лично - нет, но знаю вообще-то.
   - Адрес знаешь?
   - Знаю.
   - Пистолет с собой?
   - Ага.
   - Вот и отлично, - сказал я.
   Пульсирующий вой сирен.  Мимо  нас  промчалась  стая  длинных  легковых
машин, варварски  разрисованных  от  руки  какими-то  спиралями,  постными
ликами с огромными глазами, оскаленными черепами и цветными  кляксами.  За
машинами волочились гремящие связки пустых жестянок. Завывающий,  гремящий
кортеж исчез за поворотом.
   - Эт-то еще что такое? - осведомился я.
   - Так... - Она смотрела вслед зло и брезгливо. - Очередное  извращение,
Штенгер навыворот.
   - Антискотство?
   - В некотором роде.
   - Посмотрим? Очень мне хочется  взглянуть,  что  это  такое  -  Штенгер
навыворот.
   - Ничего интересного.
   - Все равно. Работа у меня такая - смотреть и слушать.
   - Хорошо. Только я сяду за руль, ты дороги не знаешь.
   Мы поменялись местами и вскоре  прибыли  на  окраину  города.  На  краю
котловины, поросшей нежной зеленой травкой, выстроилось  не  меньше  сотни
машин, а их хозяева столпились внизу, где стоял накрытый  зеленым  стол  и
что-то ослепительно поблескивало. На круглой высокой кафедре ораторствовал
человек в черном.
   Мы не без труда протолкались в первый ряд. Большинство здесь составляли
пересмеивающиеся и перемигивающиеся зеваки,  но  ближе,  у  самого  стола,
выстроились полукругом мрачные люди, десятка два, в белых холщовых рубахах
до  пят,  простоволосые.  Глаза  у  них  были  загнанно-пустые,  сами  они
напоминали фанатиков зари христианства, какими я их себе  представлял.  На
оратора они смотрели, как на  живого  бога.  Сверкающий  предмет  оказался
жбаном, надраенным до жара.  Из  него