Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     © Copyright Евгений Сартинов, 1999
     Email: chap@mail.samtel.ru
     Date: 23 Mar 2001
---------------------------------------------------------------

                                  "Не сотвори себе кумира..."
                                                      Библия.

     19 ноября  1825 года в Таганроге умер Император всея Руси  Александр I.
Спустя сто  семьдесят два  года  в своем  подмосковном доме был  убит Виктор
Александрович Балашов, один из самых богатых людей новой России. Несмотря на
разный масштаб этих событий и громаду разделяющего  их  времени,  между ними
есть прямая связующая нить.




     1825 год.
     Варшава

     На  Варшаву падал  снег  -- ранний,  кратковременный гость,  маскарадная
забава теплой польской зимы. Крупные невесомые хлопья бесшумно опускались на
побелевшую  площадь перед Бельведерским дворцом. Великий  Князь  и Цесаревич
Константин  Павлович  молча смотрел,  как  лепестки  холодных зимних  цветов
скользят  в льющемся из  окон свете. Казалось, что его сейчас интересует  не
письмо,  только что  доставленное  из Санкт-Петербурга  смертельно  уставшим
фельдъегерем, а то, как падающий снег образует вокруг тускло горящих фонарей
причудливо-призрачные подобия фантастических деревьев.
     Свита цесаревича, немногочисленная  кучка  людей, затянутых  в  строгие
мундиры,  увешанные орденами и  аксельбантами,  даже  стоя  на  почтительном
расстоянии, не  смела прерывать затянувшуюся паузу  неловким  движением  или
тихим шепотом пересуда. Слишком много решалось в эти  минуты. Свершилось то,
чего  ждали  уже  давно.  Постаревший,  впавший  в  меланхолию  и  мистицизм
Александр I умер,  не оставив наследника. Сенат, Священный синод, Гвардия, а
за ними и весь многочисленный  легион чиновников  по всей Руси уже присягали
на верность новому Императору Константину Первому. Лишь  немногие в  стране,
царская  семья и ее  ближайшее окружение,  знали,  что еще  шесть лет  назад
Константин подписал свое отречение от престола. Вынудили его это сделать сам
Александр и вдовствующая императрица Мария Федоровна. От своего венценосного
отца,  задушенного шарфами гвардейских  офицеров, Константин  унаследовал не
только некоторые черты лица, вроде короткого вздернутого носа, но и тяжелый,
непредсказуемый характер. Многие  из царедворцев и офицеров свиты ненавидели
этого деспота и самодура. И мать, и старший брат справедливо опасались,  что
в случае  воцарения  Константина  он  ввергнет  империю  в  хаос и  повторит
печальную участь  своего сумасбродного отца. Более того, спустя еще три года
Александр  подписал манифест,  объявляющий  наследником престола третьего из
сыновей Павла Первого -- Николая. Но верный своему характеру  Александр так и
не довел  дело до конца. Император  не  обнародовал  манифест.  И вот теперь
Николай  Павлович, фанатично жаждущий  царствовать,  присягает  на  верность
Константину и пишет это письмо, приглашая его занять пустующий трон.
     Все объяснялось  просто.  Вопросы престолонаследия  для Романовых  были
первостепенны и очень  болезненны. Объяви сейчас Николай  себя  императором,
очень многие  восприняли  бы  его поступок как  самозванство. А  это грозило
смутой, не меньшей, чем при Пугачеве. Согласись  сейчас Константин взойти на
престол, и с болью в душе Николай вынужден будет подчиниться старшему брату.
     Именно  поэтому  свита  цесаревича боится нарушить  ход мыслей Великого
князя.  Лишь  их дыхание  да  потрескивание дров  в камине  нарушает  тишину
большого и  гулкого  парадного  зала. Одно дело  быть  придворным наместника
Царства  Польского, и совсем другое -- императора величайшей  на земном  шаре
державы, раскинувшейся  на трех континентах, от восточных границ Пруссии, до
западных рубежей  Канады.  Стать  правителем  страны, населенной  миллионами
трудолюбивых  рабов,  страны,  победившей  величайшего  гения  всех   времен
Наполеона, и уже много лет диктовавшей свою волю Европе.
     Время тянулось мучительно долго. Никто не узнает, что творилось  в душе
Великого  князя, какие мысли  и  чувства испытывал Константин в эти  роковые
минуты.  Может,  вспоминал  он судьбу деда,  Петра Третьего,  свергнутого  с
престола законной супругой и убитого братьями Орловыми. А может, привиделось
ему   посиневшее   лицо  отца   --  Павла  Первого,  перекошенное  последней,
предсмертной мукой.
     Затянувшуюся паузу прервал первый порыв  ветра, беспощадно перемешавший
ровное падение  снежинок  в  скудном  освещенном  пространстве за  дворцовым
окном. Обернувшись лицом к  свите,  Константин негромко, но твердо и властно
обнародовал свою волю:
     --  Я   не  желаю  менять  любимую  мной  Польшу   даже  на  великолепие
Санкт-Петербурга. Пусть правит Николай.

     Октябрь 1997 года.
     Город Свечин, Южный Урал
     С трудом отворив дверь, Силин, не зажигая свет в прихожей, сразу прошел
в ванную, бросил в пластмассовый таз полуметровый массивный отрезок трубы и,
дрожащими  руками  открыв  вентиль горячей воды, сунул под прозрачную  струю
окровавленные  пальцы.  Дно ванны с желтоватой  потрескавшейся  эмалью сразу
окрасилось   в   красный    цвет,    постепенно   размываемый    водой    до
призрачно-розоватого. Михаил взял с полки темный кусок хозяйственного мыла и
с ожесточением  принялся тереть им свои  руки,  огромные, массивные  ладони,
длинные сильные пальцы, щедро  украшенные  мозолями. Убедившись, что  на них
крови не осталось, Силин перекрыл горячую воду и, открыв  другой кран, долго
остужал пылающее лицо ледяной водой.
     Случайно глянув  на свою серую куртку, он увидел на ней несколько бурых
пятен.  Не снимая куртки, Михаил долго замывал их,  лихорадочно,  торопливо,
словно уже вот-вот должны были постучать  в дверь и эти пятна могли  сыграть
роковую роль.
     Наконец  Силин  чуть  успокоился,  перекрыл  воду,  глянул  на  себя  в
небольшое зеркало над ванной. Длинное  узкое  лицо  его в  обрамлении  гривы
темно-русых волос до плеч и рыжеватой окладистой бороды чуть передергивалось
нервным тиком, сильнее обычного блестели глаза, но, похоже, он уже брал себя
в  руки.  Михаил  потянулся  было  за  полотенцем,  но  взгляд  его упал  на
пластмассовый  таз,  где  по-прежнему  лежала  проржавевшая  косо отрезанная
автогеном полудюймовая труба. Силин застонал, как от физической боли.
     "Нет, на кой черт я ее приволок сюда? --  подумал он, прикрывая глаза. --
Надо было ее выбросить в ближайшую лужу!"
     Но делать было нечего, выходить на улицу  Силин опасался.  Сняв куртку,
он принялся отмывать и этот кусок трубы. Кроме крови Михаил обнаружил на нем
и несколько прилипших черных волосков. Странно, но  это потрясло его гораздо
больше, чем собственные  окровавленные руки. Силина снова заколотило крупной
дрожью, он даже не решился прикоснуться к этим волоскам и долго держал трубу
под струей воды, пока, совершив прощальный круг в водовороте, клок  волос не
исчез в темном отверстии слива.
     Выйдя из  ванной, хозяин  квартиры повесил куртку  на вешалку, нашел на
полу и водрузил на место свою шляпу и, забрав черную сумку на длинном ремне,
прошел  в  спальню.  Там Силин уселся  на кровати, расстегнул молнию  сумки,
ногой пододвинул  к себе шаткую  табуретку и выложил на нее пистолет. К  его
удивлению, крови на оружии не было -- очевидно, обтерлась о стенки сумки.
     Минут  пять  Силин, словно  оцепенев, смотрел на вороненую игрушку  для
производства смерти, потом завалился на кровать и, глядя  на покрытый  сетью
трещин потолок, подумал: "Ну вот  и все. Обратного пути у меня уже нет. Я не
хотел его убивать, они сами во всем виноваты."  Он не чувствовал ничего -- ни
душевной  боли,  ни   угрызений   совести.   Одна   пустота,   усталость   и
опустошенность.  И еще предчувствие  новых  бед  и потрясений. Он начал свой
трудный  путь  и,  несмотря  ни на  что, пройдет  по нему до конца. Никто не
остановит его. Прикрыв глаза, Михаил начал вспоминать все с самого начала, с
того рокового дня....
     Часть первая

     ...Сырая, промозглая осень уже свирепствовала по всей  России. Выйдя из
автобуса,  Силин  поднял  воротник  старенькой  серой  куртки  и, еще больше
ссутулившись, побрел  к своему дому.  Ночь опустила свое темное покрывало, а
плотная, грязная вата низких облаков, третий день поливающих землю холодным,
нудным дождем, не давала пробиться ни свету  звезд, ни идущей на ущерб Луне.
Фонари в Свечине горели лишь на центральных улицах, и,  пробираясь по темным
переулкам Силин больше доверял  своей памяти,  обходя громадные лужи, матово
поблескивающие  черной  жижей. Ветер  кусками  рвал  воздух, бросая  в  лицо
Михаила пригоршни мелкого, холодного дождя.
     Несмотря на  широкие поля  шляпы,  вода  все-таки проникла за шиворот и
холодной ящерицей  скользнула вниз  по позвоночнику,  вызвав  ответную дрожь
всего организма. Так что в свой темный, пропахший сыростью и грибком подъезд
Силин проскользнул с явным облегчением. Михаил уже представлял, как он будет
пить  горячий,  крепкий  чай, отогреваясь не  только  снаружи, но  и изнутри
организма.
     Месяца  три назад наркоманы  вывернули лампочки  на обоих этажах. С тех
пор обитатели  подъезда дискутировали на  тему, кому  из  них пришла очередь
ввернуть "лучину Ильича". Квартиросъемщики и  раньше не жаловали друг друга,
а  теперь дело едва  не дошло  до взаимного истребления. Силина же темнота в
подъезде мало волновала. За те пятнадцать  лет, что Михаил прожил в доме, он
на ощупь знал каждую ступеньку  крутой, скрипучей лестницы и двигался по ней
с автоматизмом раз и навсегда запрограммированного робота. При этом он думал
о посылке, что уже  третий день дожидалась его на почте. Судя по  цене,  это
был долгожданный  альбом  с орденами, нагрудными знаками и прочей символикой
Белой  гвардии.  Деньги у Силина  имелись,  но  не хватало времени зайти  на
почту. Ашот Аракелян,  владелец трех  магазинов и автозаправки, очень  желал
въехать  в новый  дом  до дня  своего рождения, тридцатого октября, и Силину
вместе с остальной бригадой приходилось авралить до позднего вечера.
     Нашарив  в  кармане   ключ,  Михаил  привычным  жестом  нашел  замочную
скважину,  но,  уже вставляя  его, почувствовал  что-то  неладное.  Звук,  с
которым  ключ пропилил  своими зубцами  по  металлу,  показался ему  чуточку
другим. Замок  был редкий, номерной, да еще  и усовершенствованный им самим.
На него Силин надеялся даже больше, чем на  массивную  металлическую  дверь,
установленную им задолго до разделения России на тех, кому есть что  терять,
и на тех, кто уже все потерял.
     Но главным был  даже не звук.  Силину показалось, что от  прикосновения
ключа дверь чуть-чуть отошла от косяка.  На секунду он  замер, еще не веря в
беду, стараясь убедить себя, что это ему только показалось. Потом он потянул
дверь  на себя, и  она медленно,  с тихим скрипом открылась, дохнув  на него
запахом перегретого воздуха и обжитого человеческого жилья.
     Сердце  Силина  оборвалось,  на  секунду  онемели  ноги,  легким  стало
катастрофически  не  хватать  воздуха. Нумизмату показалось,  что он  сейчас
умрет. И было от чего. В его квартире ворам нечего было брать. Нечего. Кроме
коллекции.

     Увидев входящего в его кабинет Силина, следователь прокуратуры Филиппов
на  секунду прикрыл  глаза  и  мысленно  выругался. Филиппов был  ровесником
Нумизмата, обоим в апреле  стукнуло сорок  лет, но в остальном они оказались
полными  антиподами. Высокий, худой Силин, густо заросший волосами,  забавно
противопоставлялся   низкорослому,   полненькому,  лысоватому   следователю.
Сначала Филиппов с сочувствием отнесся к Нумизмату, настолько неподдельным и
безутешным казалось его горе. Оперативник и сам по молодости собирал марки и
еще не  забыл  раздирающий душу азарт коллекционера. Но  со временем  крутые
горки жизненной  колеи  укатали "сивку-бурку",  и уже лет  десять альбомы  с
пестрыми  зубчатыми  бумажками  пылились  на антресолях, дожидаясь  времени,
когда подрастет младший Филиппов.
     Но  за эти две недели  Силин просто осточертел следователю. Сначала  он
каждый  день ему звонил,  причем иногда даже  домой, затем  через день начал
приходить  и  донимать  нуднейшими  часовыми  расспросами.  Так  что  вскоре
Филиппов  почти возненавидел  пострадавшего,  тем более  что  дело оказалось
сложнее, чем он  предполагал вначале, -- типичный  "висяк". Вопреки ожиданиям
капитана,  монеты не  всплыли ни  в  Свечине, на что, впрочем, Филиппов мало
рассчитывал, ни  в областном  центре -- Железногорске.  И  вот  это  казалось
удивительным.  Продать  столь  крупную  коллекцию  даже  за   полцены   было
невозможно.  Железногорские  нумизматы  просто  не имели финансовых  средств
купить ее целиком. Похитители должны были продавать ее по частям, но ни одна
монета  из собрания  Силина  не  появилась  на рынке сбыта.  Грабители  либо
придержали коллекцию, либо ее уже не было в пределах области.
     -- Здравствуйте,  --  глуховатым и вместе с тем чуточку скрипучим голосом
поздоровался Силин.  Не  дожидаясь  приглашения,  он  на  правах завсегдатая
уселся  на стул напротив  Филиппова, пристроил на  коленях  свою  несуразную
шляпу и продолжил:
     -- Ну что, Николай Евгеньевич? Ничем хорошим не порадуете?
     -- Нет, -- сухо ответил Филиппов, разглядывая  какие-то бумажки на столе.
При этом он старался  не смотреть в  глаза Нумизмату,  дабы не выдать своего
раздражения  и  неприязни.  Но,  как  всегда  получается  в  таких  случаях,
недовольство  прорывалось через голос  и некоторую  дерганость движений рук,
перекладывающих бумаги из одной папки в другую.
     -- Ну,  а что в Железногорске, так ничего и не прояснилось?  -- продолжал
допытываться Силин.
     -- Нет, ничего, -- односложно и сухо ответил Филиппов.
     Михаил тяжело вздохнул, потом пояснил:
     --  Я вот тоже  вчера  ездил в  Железногорск.  И  в клуб  заходил,  и  к
антикварам,  и толкучку  посетил...  Бесполезно.  А  в  Свечине  то  вы  все
отработали?
     -- Мы сделали все, что возможно.
     Филиппов уже знал по горькому опыту, что Силин засел у него надолго, не
менее чем на час, а дел у следователя было выше головы, поэтому и ответы его
звучали чересчур резко. Другой бы давно смешался и ушел, но не Нумизмат. Все
тем  же ровным,  нудным тоном  он продолжал допрашивать человека, профессией
своей самого обязанного это делать с другими.
     -- Ну хорошо, вы установили, что работали профессионалы высокого класса,
как вы там говорили -- домушники?  Но вы же  сами утверждали, что их в городе
не так и много. По-моему, дальше все должно быть просто: прийти с обыском на
квартиру  к  каждому, припугнуть,  арестовать,  в конце концов! Ищем  же  не
иголку в стоге  сена, там пуда  три монет только по весу! Должны же  они это
все где-то прятать!
     -- Нет, как это мы придем и арестуем? -- возмутился Филиппов. -- У нас как
минимум двадцать  человек проходили по подобной статье,  и это только элита!
Что же, их всех -- арестовать?
     -- А почему бы и нет?  -- Силин удивленно пожал плечами. -- Они  же ворье,
почему мы с ними должны чикаться?
     --  Потому  что есть закон. Ни один прокурор не выпишет  ордер на обыск,
пока не будет оперативных данных.
     Филиппов  в  раздражении  отодвинул  от  себя  папку  с  делом,  достал
сигарету, раскурил ее.
     -- Наверняка ваших  монет у них уже и в помине нет. Скинули товар,  да и
все  дела.  --  Следователь решил,  что  этими словами  он  подвел  итог,  но
Нумизмата понесло в сторону философии.
     --  Нет,  но  вы  же должны  меня  защищать?! Меня  и  мое имущество!  --
Продолговатое  лицо  Силина  с  поднятыми  вверх  бровями  выражало  сильное
недоумение. Время от времени он  поправлял  сползающие на глаза  длинные, по
виду  давно немытые  волосы.  Но  что особенно бесило  следователя --  манера
Михаила проводить пальцами по  бороде, при этом покусывая кончики  рыжеватых
не очень густых усов.
     -- Должны, но в пределах закона.
     -- Но воруют-то они не по закону! Почему же мы с ними должны чикаться?
     "О Господи,  когда это кончится?" -- вздохнул про себя Филиппов  и, зная
некоторую вычурность мышления Нумазмата, выдал ему фразу на латыни:
     -- Дура лекс, сэд лекс! -- И сам же перевел: -- Суров закон, но закон.
     -- Ну это еще не истина, -- парировал Силин. -- Закон должен защищать меня
и  мое  имущество,  а  не  этих ворюг.  Я  столько  лет  честно  работал  на
государство и имею право на защиту. А получается наоборот. Разве не так?
     "Чтоб ты сдох!" --  подумал Филиппов, опуская глаза на лежащее перед ним
дело.  И  именно оно  невольно  заставило следователя  сорваться, выплеснуть
наружу свое раздражение.
     --  Да  что  вы  пристали  ко  мне  со своими медяками?! Носитесь с этим
дерьмом!  Тут  в городе черт знает  что творится! Вот, --  он ткнул в лежащую
перед ним папку.  --  Как раз перед  вами была женщина, врач.  Она в одиночку
вырастила  двоих  детей,  год  назад  один  из  них  умер  от  передозировки
наркотиков. А сейчас  и младший сел на иглу. Она  известнейший хирург, сотни
людей  ей обязаны жизнью, а мы ничем не можем ей  помочь!  Это как гидра, на
переменах в школах уже давно курят не сигареты,  а анашу. А я ничего не могу
сделать, потому что они подыхать будут, но не дадут показаний на ту сволочь,
которая их  посадила на иглу! Бассейн закрыт, хоккейные коробки растащили на
дрова,  в городе осталось два  кинотеатра, и три дискотеки -- эти  рассадники
заразы! А вы тут... со своим железом!
     Филиппову наконец удалось взять себя в руки. Он отвел взгляд в сторону,
на лысине следователя  выступил  пот,  он отдувался,  как после  длительного
забега.
     На минуту в комнате воцарилась тишина, Силин сидел бледный  -- в отличие
от Филиппова от гнева он не краснел, а покрывался белыми пятнами, и судорога
сдавливала горло так, что  Михаил не мог  издать ни звука. Наконец он открыл
рот, словно пытаясь  что-то сказать,  но  раздумал  и,  резко поднявшись  со
стула, быстрым шагом вышел из кабинета.
     "Ну вот, побежал  жаловаться, --  меланхолично подумал Филиппов, вытирая
носовым платком с лысины пот. -- Теперь жди неприятностей".
     При  этом он заранее морщился от предчувствия  грядущих нервотрепок.  В
предчувствии он не  ошибся, только неприятности  для  следователя  оказались
совсем другого рода, нежели он предполагал.

     Ни к какому начальству  Михаил  Силин  не пошел. Он понял,  что все его
попытки "разбудить" следствие тщетны и  бесполезны. Из милиции  он  прямиком
направился  домой.  Дождя в  этот  день не  было, но  серые тучи по-прежнему
властвовали  на  небе,  и  эта   сырая,  мрачная  погода  как  нельзя  более
соответствовала  состоянию  души Михаила. Чувство  беспомощности  и бессилия
перемешивалось  у  него  в  душе  с  клокочущей  яростью,  жуткими  спазмами
сжимающими горло до такой степени, что порой ему было трудно дышать.
     Силин, не  разбирая дороги, шел прямо  по лужам,  щедро разбросанным по
странным  российским  тротуарам,  не предохраняющим от  грязи,  а  наоборот,
заботливо  собирающим  ее. Лицо  Нумизмата сейчас  походило на маску  гнева,
только  эта  маска непрерывно  дергалась  уголками  губ,  век,  искривлялась
волчьим  оскалом   рта.  Одна  из  женщин,   попавших  ему  навстречу,  даже
шарахнулась в сторону, испугавшись странного, несуразного прохожего.
     -- У, летит как ошалелый! Совсем  под  ноги  не  смотрит, -- пробормотала
она, разглядывая свое пальто, запачканное брызгами из-под сапог Нумизмата.
     А Силин, даже придя домой, не мог успокоиться. Он ходил и ходил из угла
в  угол своей длинной комнаты,  мысленно  продолжая спорить со следователем.
Для  того коллекция Силина  казалась  пустой забавой,  как говорят --  хобби.
Михаил терпеть не мог  этого слова. Для  Силина это была  жизнь. Он родился,
чтобы стать Нумизматом.  Да, он учился  в обычной  советской школе, служил в
армии, долгое  время  работал на  заводе,  а последнее время строил дома для
"новых русских армян". Но все добываемые материальные  средства и  свободное
время Михаил посвящал только одному -- пополнению коллекции монет.
     Свою первую  старинную монету  Силин  увидел  в двенадцать лет.  Витька
Редин,  одноклассник и  дружок Михаила,  притащил  в  школу  невесть  откуда
добытые три  копейки образца тысяча девятьсот четырнадцатого года. Пройдя по
рукам пацанов, монета  в конце концов попала к Филину -- так Мишку звали в те
времена за  созвучие фамилии и  ночной птицы. Сначала мальчишка почувствовал
только  удивление.  Он  вертел  в руках  темный  кругляш  размером  с добрый
советский полтинник, долго разглядывал диковинного двуглавого  орла в короне
и с какой-то дубинкой в когтистой лапе. По  слогам прочитал надпись: "Медная
российская  монета,  три  копейки".  На другой стороне имелась дата:  тысяча
девятьсот  четырнадцатый  год --  и опять надпись "Три копhйки" со  старинным
ятем вместо буквы "е" и загадочными буквами "С.П.Б." чуть ниже.
     Но когда Витька протянул руку, чтобы забрать медяк, Силин понял, что не
может расстаться с монетой, и если это все же случится, то произойдет что-то
ужасное и непоправимое.
     -- Отдай ее мне, -- предложил он другу, сжимая ладонь.
     -- Еще чего! -- рассмеялся Витька. -- Нашел дурака. Гони назад.
     -- Тогда сменяй.
     -- На что? -- оживился Редин.
     -- На мой фонарик.
     --  Это на тот, китайский?!  --  удивился  Витька, и  глаза его  запылали
алчностью.
     С полгода назад в гости к Силиным приезжал родной  брат отца дядя Гена,
моряк торгового флота из Одессы. Кроме тельняшек  и красивых морских раковин
--  рапанов, он подарил младшему Силину длинный серебристый фонарик китайского
производства, вещь для шестидесятых  годов супердефицитная и качественная. В
фонарик  вмещались  три  круглых  батарейки,  кроме  того,  поворотом  линзы
фокусировалась настройка луча. Мишке завидовала вся школа.
     -- Ну конечно, -- подтвердил владелец фонарика.
     -- Заметано! -- торопливо сказал Витька.
     На  урок истории они тогда не пошли.  Силину не  терпелось  вступить во
владение заветной монетой,  а  Витька  боялся,  что  Филин раздумает  менять
фонарь на это барахло.
     Вскоре уже  вся школа знала, что Филин меняет разные  классные вещи  на
старинный  хлам.  И  потихоньку,  не  очень  быстро,  потекли к  нему монеты
сороковых,  тридцатых годов, а то и вовсе прошлого столетия. Обменный фонд у
Мишки  был  солидный. Дом Силиных  стоял прямо  у  забора  металлургического
завода.  В  бетонном заборе имелось  прямоугольное отверстие, сквозь которое
проходила большая, обмотанная изоляцией труба. Взрослый там пролезть не мог,
а вот  пацаны проскальзывали.  После войны на  заводскую свалку привозили на
переплавку  подбитую  боевую   технику.  "Тигры"  и   "Пантеры"  давно   уже
превратились  в  булавки и шпильки,  но и  теперь, спустя двадцать  лет, тут
можно было обнаружить то, что так ценилось пацанами: немецкие рогатые каски,
стреляные гильзы,  другую мелочь. Мишка нашел там несколько немецких гранат,
правда пустых, ребристый цилиндрический  корпус от противогаза  и даже ствол
от немецкого ручного пулемета.
     Увы,  первая  его  коллекция  погибла  спустя  всего два  месяца  после
приобретения первой монеты.  В тот вечер в доме  внезапно погас  свет. Такое
уже  случалось,  и  отец,  чертыхаясь,  полез на  чердак. Но перед  этим  он
вспомнил про фонарик. Узнав о судьбе подарка брата, Василий Силин сначала не
сказал  ничего.  Он  исправил  поломку при тусклом  свете  свечи,  но  когда
спустился  вниз,  выгреб  из  ящика стола все  монеты сына  и выкинул  их  в
глубокую яму нужника. Василий не знал, что в тот момент он  навсегда потерял
сына.
     А жили Силины хорошо, по крайней мере материально. Отец никогда не пил,
не курил, не признавал карты и не "забивал козла" с соседскими мужиками. Вся
философия  жизни  Василия  Силина была подчинена предельной рациональности и
логичности.  Трудился  он  слесарем-лекальщиком  самого  высокого,  шестого,
разряда, получал, по тем временам, просто бешеные деньги. Кроме того, держал
двух  коров,  свиней,  кур  и кроликов.  За  хозяйством  присматривала  мать
Михаила, работавшая на полставки в заводской больнице с восьми до двенадцати
не для денег, а для записи в  трудовой книжке. Остальное время она посвящала
уходу за  живностью. При  всем этом они  не  шиковали, имели машину,  но  не
"Москвич"  или  "Волгу",  а бортовой "уазик" для  поездок за  сеном, урожаем
картошки или по грибы. Единственное,  что в поведении старшего Силина  можно
было назвать увлечением, -- это весеннюю  рыбалку  с острогой на мечущих икру
по заливным лугам щукам и судакам, хотя и тут улов он почти весь продавал на
базаре и за очень хорошие деньги.
     Когда сын подрос, его приучили сначала помогать матери, а потом -- отцу.
Вещи Михаил носил до упора. Упрямо набирая рост, он годами  ходил в школу  в
одних и тех же костюмах, так что сначала  приходилось подворачивать рукава и
штанины,  а затем  рубашки выглядывали  из рукавов  пиджака на добрые десять
сантиметров. О поездках на юг, в Москву или Питер не могло быть и речи. Зато
каждый месяц Силин-старший  торжественно  относил в сберкассу некую солидную
сумму. Так что,  с точки зрения этого человека, менять какой-то ржавый медяк
на стоящую вещь было верхом глупости. Василий  Силин скоро забыл случившийся
из-за фонарика инцидент, но ничего не забыл его сын.
     Монеты он  собирал по-прежнему, но уже  потихоньку, тайно, оборудовав в
сарае небольшой тайничок. После окончания школы Силин-старший за руку привел
сына на  завод, устроил его рядом  с собой, взялся обучать своему  тонкому и
престижному  ремеслу. Они были очень  похожи: длинные,  чуть сутуловатые,  с
одинаковым  тембром  голоса,  манерой  разговора,  чуть   флегматичным,   но
стабильным темпераментом. Передался Михаилу и мастеровой талант отца. Месяца
за три он постиг в сложной и тонкой профессии больше, чем иные за годы. Сдав
сразу на четвертый разряд, он искренне обрадовал этим отца.
     -- Ничего,  сынок,  через  полгода получишь пятый, а там  и  до  шестого
недалеко. Эх, и развернемся мы тогда!
     Говоря эти слова,  Силин-старший прежде  всего имел  в  виду  заработок
сына,  прибавку к  семейному  бюджету.  Но, получив  в руки первую  солидную
сумму,  сын  жестоко  разочаровал родителя.  Отпросившись с  работы  на  час
раньше, Михаил  собрал свои  нехитрые пожитки,  коллекцию  и перешел  жить к
одинокой старушке в другой конец города, подальше от родного дома.
     Отец был вне себя от  ярости. Понять и простить сына  он так и не смог.
Полтора  десятка лет они проработали бок  о  бок, но  за это время  в лучшем
случае кивали друг другу.
     Отец умер в  девяносто третьем. Убила его гайдаровская реформа,  в один
миг сделавшая  его  громадные  сбережения  пылью на  ветру. С год  он  лежал
парализованный, мать тоже сдала, болели руки, держать живность уже не могла.
Денег  на  похороны  Силин-младший дал,  но  сам  на  поминки не пришел.  Не
простил. Не смог.
     А  жизнь самого Михаила шла как  обычно, как у всех. Почти сразу  после
разрыва с  отцом парня  призвали  в армию.  Служил он в Венгрии,  в авиации.
Дембельского альбома не привез,  зато щедро пополнил свою коллекцию злотыми,
флоринами, марками, пфенингами. Когда вернулся в  Свечин,  домой он даже  не
показался. С заболевшей в то время матерью увиделся в больнице, с удивлением
понял, что она  сдала и сильно постарела, ну а отца повстречал уже на работе
--  и снова не перемолвился с ним ни словом.
     Вскоре бабка, у которой жил Силин, преставилась. Родни у нее не было, и
Михаил неожиданно приобрел собственное жилье. Теперь он мог всерьез заняться
тем,  что любил больше всего --  нумизматикой. С его квалификацией он получал
рублей четыреста, но и этого Силину было мало. Он оставался вечерить, освоил
еще  несколько   смежных   профессий:  токаря,   фрезеровщика,   шлифовщика.
Подсчитывая общий заработок Силина-младшего, заводские  бухгалтеры хватались
за голову, порой требовали  урезать расценки, платить ему как-то  меньше. Но
начальник цеха  и мастера знали, что в  случае  аврала  более безотказного и
универсального  работника  они  не   найдут.   Так  что  временами  Нумизмат
зарабатывал больше иного начальника цеха, а порой и главного инженера. И все
эти деньги Силин  спускал  на коллекцию.  Приобретал  он  не  только монеты.
Выписывал дорогие и редкие каталоги, справочную литературу, книги по истории
России, русских орденов, русских полков, военной формы разных времен.
     Но самыми интересными и любимыми  у Нумизмата были  монеты, которые  он
отыскал сам здесь, в Свечине. Город этот возник при Петре Великом, его улицы
помнили  еще  Анкифия  Демидова  и  его потомков. Другие,  возникшие  позже,
населенные  пункты  Урала  давно обогнали его  в  своем развитии,  а  Свечин
остался таким, каким был и  сто,  и двести лет назад -- провинциальным, тихим
городком. Время от  времени в Свечине  ломали старые  дома, иногда  они сами
сгорали. Силин мог часами разгребать старый хлам и частенько находил монеты,
закатившиеся  в  щели  рассохшегося  пола  при  Николае  Первом,  а то и при
Александре  Благословенном.  Не чурался  он и  просто  старых вещей.  Так он
обогатился несколькими  старомодными  книгами  и подшивкой  газет  за тысяча
девятьсот двадцать четвертый  год, красивым настенным подсвечником  в образе
обнаженной  нимфы,  разбитым,  но  заботливо  им  отреставрированным. Иконы,
нательные крестики, валдайские колокольчики и  бубенцы с ямщицкой упряжью  --
все эти вещи постепенно заполняли квартиру Нумизмата.
     Но гораздо больше давали Силину контакты с людьми. Если Михаил узнавал,
что  у  кого-то есть старинные  монеты, царские  ордена или просто  предметы
старины, он превращался  в сущего  дьявола: становился вежлив и обходителен,
красноречив  или  наоборот  --  с  почтением  внимал  маразматическому  бреду
стариков, угощал  клиентов  чаем или водкой,  в  зависимости от наклонностей
человека.  Пусть с первого раза нужный ему предмет не переходил в  его руки.
Силин методично повторял свои "походы",  становился чуть ли не лучшим другом
семьи, советчиком и попутчиком  по жизни.  Очень редко  нужный  ему  раритет
продавался ему за  деньги, гораздо чаще его ему дарили, польщенные вниманием
столь заинтересованного и компетентного человека.
     У старой, замшелой старухи, которую все звали Власихой, Силин купил два
серебряных рубля времен Николая Первого и  получил, уже бесплатно, с десяток
"катенек"  --  двухсотрублевых  денежных  кредитных  билетов  с  изображением
Екатерины  Второй.  Власиха  оказалась  единственной дочерью  бывшего  купца
второй гильдии Семена Власова, до  революции снабжавшего полгорода провизией
и мануфактурой.
     Бонистикой --  собиранием  бумажных денежных  знаков --  Силин  занимался
попутно.  Потертые  бумажки  с портретами  давно  умерших царей,  "керенки",
советские "червонцы" времен нэпа -- все это имелось в  его  коллекции, но уже
не так  трогало его душу,  а собиралось для того, чтобы при  случае  продать
своему же брату-коллекционеру или обменять на нужную Михаилу монету.
     Иногда  по воскресеньям он ездил в Железногорск. Там во Дворце культуры
"Звезда" размещалось Общество  нумизматов. Впрочем, в последние три года  он
охладел  к  этому  змеиному клубку друзей-соратников. Слишком часто его  там
старались надуть, всучить чистое барахло  за бешеные деньги, рассчитывая  на
его   провинциальную  наивность.   Гораздо  больше  давали   самые   обычные
"барахолки".  С новой  экономической политикой девяностых годов стремительно
обнищавший народ  потащил на  базар то,  что  раньше  хранилось как семейные
реликвии  или  просто лежало как забавная  дребедень. Особенно  густо  пошли
ордена и  медали.  Этим  добром  Силин также  не  брезговал,  покупал,  если
чувствовал,  что  цена не  соответствует  вещи.  Некоторые алкаши  продавали
награды своих отцов,  даже не подозревая, что многие  из них изготавливались
из серебра. Большой алый стяг на стене спальни Нумизмата с  портретом Ленина
и вечным лозунгом "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" все больше и больше
покрывался  знаками  доблести,  храбрости,  а   порой   просто  лицемерия  и
угодливости граждан уже не существующей страны.
     Но все это было так,  забава,  побочный продукт  главного смысла  жизни
Нумизмата -- Его Величества Коллекции.

     Со временем собрание монет Силина приобрело  просто грандиозные размеры
и давно уже не считалось -- его признавали даже москвичи, которые приезжали в
Свечин для обмена или покупки. Не раз еще в союзные времена гости из столицы
за большие деньги предлагали Силину продать наиболее ценную часть коллекции,
но Нумизмат только усмехался  в ответ. Для него это  значило распрощаться  с
жизнью, ибо без коллекции он ее не мыслил. Он и жил-то для нее, что так и не
смог понять  капитан Филиппов. Из своей прихоти  и форса  Михаил  никогда не
составлял  каталога  и  не  подсчитывал  точного  количества монет. Нумизмат
гордился  тем,  что  он  помнил  каждую свою  монету,  знал страну, где  она
изготовлена, год производства,  имена изображенных на них королей, герцогов,
шахов  и царей.  В  специально  сооруженном Михаилом  вращающемся  секретере
размещались десятки плоских ящичков, так  называемых "планшетов",  размерами
семьдесят на  семьдесят  сантиметров,  легко  выдвигающихся  по  специальным
пазам. И уже  там на красном бархате  покоились материальные следы прошедших
эпох, кровавых войн, мятежей,  свидетели создания и падения великих империй,
возвеличивания и унижения ненасытных амбиций сотен властительных особ.
     Самые первые монеты  в истории  Европы, невзрачные  комочки  серебра со
знаком Лидийского царства, драхмы Афин с совой на аверсе или монеты с гордым
профилем Александра  Македонского  --  все это было  в коллекции Силина,  но,
конечно,  только  в копиях.  Лишь крупнейшие  музеи  мира  да помешанные  на
старине миллионеры  могли  позволить себе приобрести  тетрадрахмы Александра
Великого или Евпатора Митридата.  Изящные монеты Сиракуз  с  летящей во весь
опор квадригой, золотые монеты Августа Первого или Нерона  -- они доходили до
наших дней в чудом сохранившихся кладах или при  раскопках погибших городов.
За две тысячи лет  каждый следующий правитель переплавлял монеты  предыдущих
эпох,  желая  видеть на  лицевой стороне  свой собственный  гордый  профиль.
Монеты так же часто переплавлялись в слитки, грубые варвары сооружали из них
мониста для своих  многочисленных жен, да  и просто мягкое золото  и серебро
неизбежно стирались при обращении, теряя видимые следы своей эпохи.
     Средневековье Силин собирал не слишком активно. Имелись у него чешские-
пражские гроши  с характерным восьмеркообразным  хвостом у вставшего на дыбы
льва, венецианские  дукаты  и самые  большие монеты средневековой  Европы  --
серебряные  талеры.  Все это Михаил в свое время  выписал  по каталогам,  но
отнюдь  не был  уверен, что они  соответствуют  своему  времени.  Уж слишком
дешево они стоили.
     В более поздних  своих монетах Силин  уже  не сомневался. Девятнадцатый
век котировался не так высоко, его уже не имело смысла подделывать. Особенно
много у него  имелось монет  Великобритании:  несуразно большие, по нынешним
меркам,  шиллинги, пенсы с высокомерным профилем королевы Виктории.  Имелись
австрийские пфенниги  с  еще  одним  царствующим  долгожителем -- императором
Францем-Йосифом.  Достаточно  много  он   приобрел  и  восточных  раритетов:
старинных монет  Китая  и  Японии,  круглых и бочкообразных, но с неизменной
забавной  квадратной  дырой  посередине.  Приятно   ласкали  взор  небольшие
арабские   монеты   с   узорчатой   вязью   своих  загадочных  надписей.  По
магометанской вере запрещалось изображать лики восточных правителей. Зато на
монетах Латинской Америки  гордо красовались генералы-освободители: Боливар,
Сан-Мартин,  Бернадетто -- в непременных треугольных шляпах и на  вздыбленных
лошадях.
     С  двадцатым веком у Нумизмата  и совсем не было  проблем.  Одна только
Африка,  совсем  недавно  получившая  независимость, занимала  добрых  шесть
планшетов. Индия, Пакистан, всякие там Филиппины и  Индонезии щедро чеканили
свои  монеты, радуя этим  нумизматов всего  мира. Забавляли Силина  и монеты
Австралии.  Неестественно  блестящие,  словно   хромированные,  они  обильно
рекламировали животный мир континента: кенгуру, киви, коалу и ехидну.
     Но главный  отдел коллекции Силина  занимали  монеты России.  Имелись у
него  самые первые, еще  времен Киевской Руси, сребреники, конечно в копиях,
правда, очень похожие, с аляповатыми изображениями правителей и трезубцем на
реверсе. Монеты пятнадцатого, шестнадцатого  веков, маленькие, бесформенные,
с всадниками в короне и  с копьем, знаменитые копейки, -- их Силин приобретал
в Москве просто за бешеные деньги.  Проще было с монетами Петровской  эпохи.
Их осталось побольше, да и выписать можно было по каталогам. Полушки, гроши,
полтины, гривенники, медные и серебряные -- свыше полутора тысяч материальных
свидетелей ушедшей эпохи.
     Немногочисленные гости, первый раз посетившие дом Силина  и лицезревшие
именно  эту часть  коллекции, просто шалели от  такого обилия  незнакомых им
видов денег. Многие и знать не знали, что такое грош  или алтын, полушка или
деньга. В коллекции Михаил собрал монеты  всех Романовых,  начиная с первого
Михаила,  своего  тезки,  и  до  Николая  Второго. Имелись  и  совсем редкие
экземпляры, вроде рубля Иоанна Антоновича, венценосного младенца, правившего
чуть больше года и свергнутого "дщерью Петровой", Елизаветой.
     Но  самой  большой гордостью, можно сказать,  святыней  Силина  являлся
константиновский рубль. И  главное было не в том,  что один  он стоил больше
всех остальных  монет.  Он был  стержнем коллекции, именно он  определял  ее
значимость и неповторимость. А значит, он в  какой-то  степени и был смыслом
всей жизни Нумизмата.
     В  роковой   вечер   ограбления  Силин,  увидев  на  полу  беспорядочно
разбросанные пустые планшеты, первым делом начал искать планшет под  номером
двадцать. Он находился в самом низу его хитроумной "вертушки", и у Нумизмата
теплилась надежда, что до него руки у грабителей не дошли, тем более что там
размещалась лишь  маленькая потертая коробочка,  обшитая черным  бархатом, с
одной-единственной монетой.
     Надежда  рухнула,  когда  Михаил  увидел валяющуюся  в стороне открытую
коробку.  Розоватый потертый бархат  с небольшим округлым углублением внутри
чуть не убил  Силина. Хватая ртом внезапно оскудневший кислородом воздух, он
прижал рукой сердце  и, опустившись на колени, долго ждал, когда же выскочит
из груди длинная цыганская игла, не позволявшая  Михаилу даже сделать  вдох.
Только из глаз его текли и текли слезы.

     Константиновский рубль
     Запись на форзаце (заполнено рукой Силина).
     "Константиновский рубль,  серебряная монета  с  изображением  на  одной
стороне  двуглавого  орла со  всеми регалиями (короной, булавой, скипетром),
окруженного венком из лавровых листьев. Под орлом три буквы: "С.П.Б." -- знак
Петербургского  монетного двора.  По кругу монеты  надпись: "Рубль.  Чистаго
серебра 4 золотника 21  доля". На другой стороне портрет лысоватого человека
с бакенбардами  и коротким вздернутым носом. Под портретом дата: "1825 год",
а по кругу надпись: "Б.М. Константинъ ИМП. и САМ. ВСЕРОСС."
     На ребре (гурте) монеты надпись: "сер. 83 1/3 пробы 4 зол. 14/25 доли".
В современном пересчете вес монеты составляет 20,73 грамма.
     Монета была изготовлена в период междуцарствия  после смерти Александра
Первого  и воцарения Николая  Первого.  В  связи с  событиями  на  Сенатской
площади  14 декабря все чертежи, штампы, а также пробные оттиски на олове  и
готовые монеты были переданы в  архив. Первые слухи о константиновском рубле
появились уже после смерти Николая Первого, в 1857 году. Лишь при Александре
Втором пять  изготовленных монет были  извлечены на свет Божий.  Одну монету
государь  оставил себе, одну передал в Эрмитаж,  остальные распределил между
родственниками:  Великому  князю  Георгию  Михайловичу,   принцу  Александру
Гессенскому и Великому  князю Сергею Александровичу. После революции  монета
Александра  Второго оказалась в Московском Историческом музее, остальные три
через некоторое  время появились  на Западе. Средняя цена  константиновского
рубля оценивается при продаже на аукционах в долларах от ста четырнадцати до
ста сорока тысяч. (Эти слова подчеркнуты рукой Силина).
     Но!  Судя по документам Министерства  финансов, было изготовлено  ШЕСТЬ
монет! Судьба этой загадочной шестой монеты неизвестна".
     И ниже более крупным резким почерком: "Всем, кроме меня!"

     Хотя  в  ночь после  разговора со  следователем Силин вряд  ли  проспал
больше  двух  часов,  утром  он  поднялся   легкий  и  энергичный.  Нумизмат
наконец-то понял, что ему надо делать.
     Первым  делом Михаил  отправился на стройку за  расчетом. Бригадир, все
его звали за  въедливый  и работящий  характер Кротом, долго уговаривал  его
остаться. Таких работников, как Силин, надо  было еще поискать. Но  Нумизмат
был неумолим,  и Крот, бригадир, подрядчик  и  бухгалтер  шабашников, скрепя
сердце, отсчитал Михаилу его долю честно заработанных денег.
     -- Все-таки чудик ты, Мишка, -- сказал Крот напоследок. -- Из-за  каких-то
там медяшек  бросаешь такую работу! Что  делать-то будешь? Неужто сам искать
их начнешь?
     -- Не угадал,  --  усмехнулся Михаил.  -- Куплю  сейчас  бутылку  водки  и
напьюсь.
     Крот с сомнением покачал  головой. Трезвость и  уравновешенность Силина
вошла в бригаде  в  поговорки. Если бы он увидел Нумизмата через пять минут,
то очень бы удивился. Михаил действительно  купил бутылку в одном из ларьков
и, упрятав ее  в свою объемную серую  сумку,  двинулся куда-то на окраину, в
частный сектор.
     Идти  ему пришлось далеко. Асфальт  кончился,  и приходилось лавировать
между громадных луж. Нумизмат поскальзывался на раскисшей земле,  чертыхался
и проклинал осень.
     Нужный ему  дом Силин сразу  даже и не  узнал.  Небольшой, приземистый,
раньше он  был  выкрашен  кокетливой  голубой  краской, c  резными  розовыми
наличниками, с двумя любовно  выписанными голубками, целующимися  на фасаде.
Теперь же голубая  краска выцвела и пооблетела, о птичьей идиллии напоминали
только два еле  проглядывающих  на фасаде белых пятна.  Легкий  штакетник  у
палисадника изрядно поредел, а массивные ворота сильно перекосились, надеясь
со временем завалиться совсем.
     Подойдя  к  двери,  Силин  повернул  было круглое  кольцо  щеколды,  но
бухающий собачий лай заставил  его поостеречься. Чуть подождав и убедившись,
что  внушительный лай четвероногого  охранника ничуть не  побеспокоил хозяев
дома,  Михаил два раза сильно  ударил кольцом  щеколды  в  потемневшие плахи
калитки.  Пришлось  подождать   еще  минуты  две,   прежде  чем   заскрипели
несмазанные петли входной двери и негромкий, бесцветный голос спросил:
     -- Кого там черти принесли?
     -- Открывай, Федотыч, свои! -- почти весело отозвался Силин.
     Судя по  звукам, доносящимся  с другой стороны  забора, хозяин принялся
загонять в конуру  не очень этим довольную собаку, а  потом  уж загремели  и
запоры калитки.
     Хотя  Силин  и готовился к  встрече, но все-таки не мог не содрогнуться
при виде лица владельца дома.  Оно отражало всю его бурную жизнь. Изрезанный
морщинами   лоб,  впалые,  морщинистые   щеки,  губы,  провалившиеся  внутрь
беззубого рта, белесые, кустистые брови, прикрывающие выцветшие, непонятного
цвета глаза. А довершал портрет нещадно  изуродованный нос, короткий, словно
обрубленный, с наполовину оторванной ноздрей.
     -- А, племяш. А я  думал, опять "литер" приперся! -- без  особой  радости
сказал хозяин. Обниматься  с родственником он явно не собирался, да и  Силин
целоваться не спешил.
     -- Какой "литер"? -- спросил он.
     --  Да участковый  у  нас, летеха. Молодой,  рьяный. Чуть не каждый день
пасет. Ну пошли в хату, раз пришел.
     Пока они шли по двору, Силин думал о превратностях человеческой судьбы.
Василий Федотович и в самом деле приходился  родным братом матери, младшим и
единственным. Он появился на свет, когда старшая из сестер Жилиных уже вышла
замуж, а две другие ходили в школу. Долгожданного наследника фамилии холили,
лелеяли,  тем более что  парень рос  хоть куда: красивый,  кудрявый,  всегда
задиристый  и  нахальный.  Именно  это сочетание  привело его  первый раз на
скамью подсудимых -- порезал после танцев заезжего  пацана из  Железногорска,
посмевшего  танцевать  с Васькиной подругой. По малолетству получил тогда не
много, но  жизнь уже  слетела  с катушек и понеслась  по тюрьмам  и лагерям.
Сроки  все возрастали,  последний раз ему светил уже "вышак", да помиловали,
дали пятнадцать за убийство.
     Отсидев от звонка да  звонка,  Федотыч вернулся домой никому  не нужным
инвалидом  с массой болезней  от педикулеза до туберкулеза. Получив  скудную
"болезненную" пенсию,  он поселился  в доме  своей  умершей  матери. Сначала
Васян,  так  его  звали  блатные,  попытался  ввязаться  в   активную  жизнь
воровского  мира,  благо старички и среднее поколение воров его  уважали. Но
вот молодежь  уже  чхала на  все и на всех. За  какой-то  год  Васян потерял
большинство  старых  знакомых из паханов, сам  чуть  не ввязался  в кровавые
разборки, но вовремя свалился с обострением чахотки, три  месяца отвалялся в
"тубике",  выжил  и никуда  уже не  лез, коротая  свои дни  жизнью типичного
русского бомжа.
     Из открывшейся двери  дядькиного  жилища  дохнуло  застоявшимся запахом
дешевого табака  и  еще чем-то  кислым,  затхлым. Силин поневоле  сморщился.
Васян никогда не проветривал дом, дабы лишний раз не топить "голландку".
     Оглядевшись по сторонам, Михаил пробормотал себе под нос:
     -- Да, однако...
     Он  сам  жил  холостяцкой  жизнью,  питался концентратами,  генеральную
стирку и  уборку проводил раз в  месяц,  но его квартира  отличалась от дома
Васяна, как Зимний дворец от чукотской яранги. Уборкой и стиркой дядька себя
не утруждал совсем. Слава Богу, если раз в месяц ходил в городскую баню. Под
Пасху  тетя Зоя,  младшая из  сестер Жилиных -- последняя  родная  ему  душа,
устраивала генеральный шмон: стирку, уборку, полный аврал.
     Плюхнувшись на некогда красный, а теперь черный засаленный и лоснящийся
диван, старый уголовник откинул голову на спинку и, прикрыв глаза, сказал:
     -- Падай вон в кресло.  Только осторожно, сильно не ерзай,  а  то вместо
ножки там кирпичи.
     Покосившись  вниз, Силин действительно обнаружил вместо левой ножки два
силикатных кирпича. Федотыч же по-прежнему не открывал глаз.
     --  Калган болит, --  пояснил он.  --  Третьего дня пенсию  давали,  вчера
кончилась. Да жлоб один вместо водяры  керосина  этого  приволок, портвейна.
Теперь хоть в "аркашку" лезь.
     Нумизмат в свое время с подачи дядьки пытался изучить "блатную музыку",
но  все равно  многое  не понимал в  разговоре родственничка, тем  более что
Федотыч всегда говорил тихим, ровным, без лишних эмоций голосом.
     "Аркашка" -- это вроде бы петля, удавка," -- вспомнил Михаил.
     -- И ни  один кирюха  не  прется, чтоб  похмелить! Да,  нет мне  сегодня
вантажа. И чифирь не заваришь, уже и вторяк прогнал, один байкал остался.
     "Это он про  чай,"  --  снова  перевел  Михаил.  Молча достав  из  сумки
бутылку, он поставил ее на стол перед родственником.  Услышав знакомый звук,
тот приоткрыл глаза.
     -- Обос... и не жить!  -- роскошно  выразил Васян свой  восторг.  -- Ты же
вроде не киряешь?
     -- Да я и сейчас не пью, -- признался Силин, продолжая выгружать подарки:
колбасу, три пачки "Примы", пачку чая.
     -- Значит, по делу притопал, раз и чихнарь, и тарочку приволок.
     -- Угадал. Ну "поправься" сначала, а потом поговорим.
     Зная  дядькины  традиции,  Михаил   плеснул  и  себе  немного  водки  в
почерневшую изнутри от чифиря фарфоровую чашку с отбитой ручкой. Дядька вяло
жевал деснами молочную колбасу, из его обычной снеди на столе присутствовала
только тертая морковь.  В конце жизни  у старого зека  обнаружилась  тяга  к
земле, более того, некий Божий дар. В его небольшом огороде все просто дуром
росло. Своими урожаями он приводил  в ярость  старух соседок. Капуста у него
вырастала по полпуда весом, морковь напоминала снаряды для  орудия  среднего
калибра.  Глядя, как Федотыч с кряхтением тянет  из земли свеклу  размером с
волейбольный мяч, те просто зеленели  от зависти. Этими овощами он и питался
всю зиму. От цинги спасался квашеной капустой, морковь и свеклу употреблял в
сыром  виде,  перетирая их на мелкой терке, подсознательно понимая, что  так
сохраняется  больше  столь нужных ему  витаминов.  Ну,  а пенсия уходила  на
водку, чай и папиросы.
     -- Как здоровье-то? -- спросил Силин из вежливости.
     -- А, полный амбец. Скоро в деревянный бушлат оденут. Ну ладно,  не тяни
бодягу, говори, что надо.
     --  Коллекцию у  меня  украли...  --  негромко,  дрогнувшим голосом начал
Нумизмат.
     Дядька знал про  увлечение Михаила, пару  раз он приходил к нему домой.
Постепенно Силин разгорячился, тем  более что они выпили еще,  а спиртное он
плохо переносил,  так что, рассказывая об  отношении следователя к его беде,
даже прослезился.
     -- Я на нее всю жизнь положил, а они...
     -- А  они на тебя положили, -- прервал его стенания Васян, на вид у  него
не было ни в одном глазу. Он весь как-то подобрался, заблестели глаза.
     -- Ну-ка, расскажи еще раз про свою домуху, -- попросил он.
     -- Чего? -- не понял Михаил.
     -- Ну про кражу. Подломили у тебя хату или ключом открыли?
     -- Ключом. Может, отмычкой, не знаю.
     -- Покажи.
     Васька протянул руку и долго рассматривал хитроумный ключ от силинского
жилья.
     -- Хороший сыч у тебя работал. Другой бы с прозвоном взял, дверь сломал,
а этот -- старой школы. А показуху-то у тебя тоже забрали?
     -- Чего? -- снова не понял Силин.
     -- Ну, ордена-то у тебя висели, цацки эти.
     -- В  том-то и дело,  что  нет. Там и иконы были,  и  кресты  старинные,
бронзовые. А взяли только монеты.
     -- Весили они сколько?
     Силин задумался.
     -- Ну, килограмм шестьдесят, может, больше.
     -- Значит, не один гость у тебя был.
     -- Почему?
     -- По кочану. Сам не одну квартиру брал, знаю.
     Вернув племяннику ключ, старик надолго задумался.  Дымил  своей вонючей
"Примой",  от  нее даже  Силин  задыхался, а Васян,  при его туберкулезе, не
собирался бросать этой давней и смертельной привычки. Наконец он вынес  свой
вердикт:
     -- Это у тебя  не просто скачок был, съемщик постарался, наводчик. А раз
хабар  нигде не  объявился, значит,  все у одного барыги.  Знавал  я  одного
умельца,  да  тот  с  полгода  назад  хвостом шаркнул,  ну,  помер  он, чего
непонятно-то?
     -- Слушай, дядька, помоги мне  их найти! -- Силин  перегнулся через стол,
просто взмолился, как перед иконой. -- Жить я без этого не могу!
     -- Это  чтобы  я тебе своих зашухарил, а ты  мне их ментам подставил?! --
изумился Федотыч.
     -- Да на кой черт они мне нужны! Мне скупщик нужен! Сам же говоришь, что
кто-то все оптом скупил. Мне только адрес, имя!
     Лишь  через полчаса, допив бутылку водки, дядька согласился.  Жуя своим
беззубым ртом тертую морковку, он поставил такие условия:
     --  Ладушки.  Только никаких  ментов,  и  бабок  мне надо  побольше,  по
шалманам пройтись, покалякать кое с  кем. Сегодня  и  начну, только покемарю
немножко.
     Небрежно сунув  деньги Нумизмата в  карман рубахи под  старую, вытертую
безрукавку из овчины, Федотыч завалился головой на круглый валик и задремал.
Беззубый  рот  его при  этом  открылся,  и лицо  стало еще  страшней.  Силин
невольно вспомнил  разговоры  о том, что  нос свой  дядька проиграл в карты,
причем  сам же  его  и отрезал. Не весь конечно, а только  мягкую  часть, до
хряща.
     Глянув на стол с остатками пиршества, Михаил с  удивлением подумал, что
у дядьки  нет тараканов. Нумизмата же  эти  добровольные  спутники  человека
просто достали. Почему-то он размышлял об этом долго и сосредоточенно, потом
наконец  понял,  что, уходя в  загул, Васян их просто вымораживает,  забывая
топить печку.
     С  облегчением  покинув  атмосферу  этого  своеобразного  человеческого
стойбища, Силин всю  обратную дорогу думал о  том, выгорит ли  что-нибудь из
его  затеи.  Конечно,  Михаила  грыз червь  сомнения.  Как  уйдет  дядька  в
недельный запой, и все, хана всем его планам и надеждам.
     На следующий день Силин снова  наведался к старому каторжанину, но дома
его не обнаружил. На дверях дома висел амбарный замок, а по проволоке бегала
здоровенная собака, явная полукровка овчарки с волком.
     "Чем  он ее кормит,  интересно?  Тоже, что ли,  морковкой?"  --  подумал
Силин.
     И на второй день Нумизмат застал ту же самую картину: на дверях замок и
звериный  рык  из-за покосившихся  ворот.  Лишь  на  третий день  дверь дома
оказалась открытой, но на настойчивый стук Силина никто не  отозвался,  даже
собака. Осторожно приоткрыв калитку, Михаил убедился, что  пес действительно
отсутствует, лежала лишь прикрепленная к проволоке тяжелая цепь с ошейником.
Оглядываясь по сторонам, Силин  прошел к  дому, размышляя,  не съел ли Васян
своего  сторожа.  Старик  иногда  потреблял  "пушистую  свинину"  --  и  мясо
бесплатное, и целебный жир для его застарелой чахотки.
     Зайдя в дом, Силин  снова  сморщился  от  устойчивого  запаха пропойной
нищеты, а потом  и поежился. Похоже было,  что дядька давно не топил печь, а
по утрам на лужах уже хрустел тонкий зеркальный ледок.
     Сам  хозяин дома  спал, сидя  на  своем единственном лежбище  и откинув
назад,  на  засаленную  до  черноты  спинку  дивана,  седую  голову.  Михаил
осторожно уселся в коварное кресло и с досадой посмотрел на солидную батарею
порожних бутылок из-под водки.
     "Ну вот, так и есть! Его теперь и пушками не разбудешь".
     Но, словно опровергая его мысли, Васян коротко и  мучительно простонал,
затем закашлялся, в  горле его что-то забулькало, и, приподнявшись с дивана,
он  начал  долго и  звучно отхаркиваться в старое  ведро  рядом  со  столом.
Нумизмат  с   содроганием   подумал  о  том,   сколько   он  сейчас  вдыхает
туберкулезных  палочек  Коха. Размышления его прервал  их  хозяин, обнаружив
наконец в своих роскошных апартаментах гостя.
     --  А,  Мишка!  Пришел.  А  я  тут  сижу...  разлагаюсь...  --  с  трудом
восстанавливая  нарушенное  дыхание, заговорил Федотыч, снова откидываясь на
подушки. --  Лежать уже не могу... задыхаюсь... Скоро поцелуемся,  безносый и
курносая...
     Он как-то квохчуще хохотнул над своей шуткой,  и Михаил по-особому ясно
увидел  в  разрезе  расстегнутой рубашки неестественно  выпирающие  ключицы,
серую  кожу шеи  и кусок  синей "нагрудной живописи", что-то  полукруглое  и
узорчатое.
     -- Собака-то твоя куда делась, съел, что ли? -- спросил Силин.
     --  А, Чифир? Нет, сучьи свадьбы начались, теперь его все  равно на цепи
не удержишь.
     --  Чем  же  ты  его кормишь? -- не удержался  от давно  волновавшего его
вопроса Михаил. -- Морковкой, что ли?
     -- Ты  что, этот силос я сам хаваю. Сосед у меня есть,  на мясокомбинате
работает, в охране. Раз в неделю костей для Чифира приносит, бесплатно.
     -- Что ж он такой добрый?
     Васька ухмыльнулся.
     -- Да, раз Чифир с голодухи всех его куриц ночью передушил. С тех пор он
его и подкармливает.
     "Сосед, похоже, больше тебя боится, чем собаку",  -- подумал Нумизмат, а
потом наконец спросил о главном:
     -- Ну, ты хоть что-нибудь узнал?
     Почему-то он  был  уверен,  что  эти  дни, деньги,  надежды --  все ушло
впустую. Прошвырнулся дядька по кабакам, гульнул напоследок жизненного пути.
Но тот неожиданно сказал прямо противоположное:
     -- Ну а как же. Если я сказал, то что тебе, фуфло буду гнать?
     --  Ну?  -- нетерпеливо спросил  Силин,  невольно подавшись  вперед  всем
корпусом. -- Кто?
     -- Подломили тебя два моих старых кента, с одним еще на  "крытой" жил, с
другим  пару  раз на пересылке  хорошо покнацался.  Все я тебе  тогда  точно
раскумекал, и наколка была, и заказ...
     Михаил затаил дыхание, но  дядька снова закашлялся, правда, на этот раз
быстро  справился  с  остатками  собственных  легких,  и,  тяжело отдуваясь,
закончил свой рассказ:
     -- ...Гараня на твое барахло глаз положил.
     --  Гараня?!  -- удивленно переспросил Нумизмат.  -- Это у которого дом на
Первомайской, двухэтажный?
     -- Да, ты его сам-то знаешь?
     -- Нет. Этот дом другая бригада строила, какие-то армяне из Карабаха.
     -- Гараня из настоящих  блатарей, я его еще  юнцом знал, первую чалку он
тогда  одел. Лет  на десять меня помладше. А сейчас все,  ссучился. Во  всем
городе масть  держит, пристяжных себе набрал, амбалов, зоны  никто не нюхал.
Из старой рыгаловки балаган себе соорудил, "Золотым" назвал..
     -- А, это тот бар на пустыре, -- догадался Михаил.
     -- Ну, а я  тебе  про что талдычу? --  даже обиделся дядька. Что  делать,
если Силин по-прежнему не все понимал из рассказа своего родственничка...
     -- Только не пойму, на кой черт  ему моя  коллекция? -- скорее сам  себя,
чем Васяна, спросил Нумизмат.
     -- А ее у него уже и нет.
     -- Как так -- нет? -- поразился Силин.
     -- А  так. Кенты мои  как  утром хабар к нему  притартали,  в "Золотой",
Гараня сразу  расплатился. Они  еще  по пивку не  приняли, а он уже все твои
железки в Железногорск отправил.
     Это был жесточайший  удар. Михаил считал, что  он  уже  рядом со  своей
коллекцией, что она близко, здесь, в Свечине.
     -- Что же мне делать? -- растерянно спросил Силин.
     -- Что теперь делать? Один хрен, тебе надо на Гараню выходить. Только он
тебе адресочек подскажет.
     -- Что ж, придется  идти к этому бандюге, спросить, зачем ему  нужны мои
монеты.
     Федотыч  не засмеялся, просто  как-то  странно  заквохтал,  что вызвало
новый приступ кашля. Перегнувшись через валик дивана, он долго отплевывался,
а когда снова обернулся лицом к Силину,  тот  с содроганием  души  увидел на
подбородке старика розоватые следы крови.
     "Да, жить ему, похоже, действительно не много осталось," -- подумал  он.
Между тем Васян отдышался и с подобием усмешки на ввалившихся губах сказал:
     -- У меня по зоне как-то была кличка Дурак. Ну а ты,  племяш, похоже, по
жизни  дурак.  Гараню на бога не возьмешь, уговорами, и на арапа тоже.  Вилы
ему ставить  надо! Силу свою показать, понял? Ну, прижать надо, лоб зеленкой
помазать, чтобы  он  безносую рядом почувствовал! Но  не  просто так,  надо,
чтобы он тебя еще и зауважал. На стойку его держать надо, картину гнать!
     -- Как это? -- не понял Михаил.
     Дядька  долго всматривался в  него своими  выцветшими глазами, но потом
все-таки попробовал объяснить:
     -- Иной  жульман и  пушку на тебя наставит, а глаза-то бегают и  ручонки
дрожат! Посидеть бы тебе годков десять, все сам бы понял.
     -- Да нет, спасибо, -- поперхнулся Силин. -- В зону что-то не тянет.
     -- Так  что  надо тебе  как минимум  волыну завести  перед разговором, --
продолжил свои рекомендации Васян.
     -- Чего? -- снова не понял Михаил.
     -- Ну, пушку, пистолет или  обрез. И до самого Гарани  тебе трудно будет
добраться. Все разгонщики в городе  под его началом, магазины трясут. Двое с
ним  постоянно пасутся, вон как мой шкаф размером, -- Васян кивнул на остатки
своей мебели за  спиной Силина.  Попробовали  его грохнуть год  назад,  да в
химкину хату не он, а его амбал угодил.
     -- За что же его так?
     -- Я ж тебе говорю, Гараня ссучился!  Он ведь из настоящих воров,  а тут
ментов  начал прикармливать.  Жизнь  другая  пошла,  бодяга.  Мы-то  все  по
старинке, по воровскому праву. А Гараня ушлый, быстро все раскумекал...
     Он оборвал свою  речь, прикрыв глаза, откинул голову на спинку дивана и
коротко простонал.
     -- Тебе что, плохо? -- спросил Силин, обеспокоившись.
     -- А, загнусь, похоже, скоро...  Доплываю уже.  И  жизни  как  не  было,
так... Пересылка, вагонзак из детства на кладбище.
     -- Может, "скорую" вызвать? -- тихо спросил Михаил.
     Васян только сморщился. С закрытыми  глазами  его  обезображенное  лицо
казалось еще страшней, просто вставший из гроба покойник.
     "А  сколько ему лет?  Тете  Зое  сейчас  шестьдесят  четыре,  значит...
Федотычу пятьдесят три. Всего на тринадцать лет старше меня!"
     -- Чифира  жалко, -- неожиданно пробормотал  дядька,  не открывая глаз, --
пристрелят кобеля.
     После  этого  он  окончательно  смолк,  и  только  короткое,  дергающее
движение костистых ключиц в разрезе рубахи показывало, что он еще жив, не то
спит, не то отходит в мир иной.

     Выйдя  от старика,  Силин первое время думал  про жуткую  судьбу своего
родственника. Но  очень быстро мысли его вернулись к своим делам -- надо было
искать  коллекцию. Нумизмат даже  не заметил, как ноги его сами повернули на
перекрестке не  налево, к дому, а  в другую  сторону. Вскоре  он очутился на
самой окраине города. Раньше здесь  размещалось  ДСУ-2,  контора и столовая.
Года три назад городское начальство решило, что два ДСУ  для города роскошь.
Обветшавшую контору снесли, автопарк и ангары приспособили под  коммерческие
склады, ну  а небольшую одноэтажную столовую Гараня  переоборудовал под бар.
Многих удивило, что свое заведение он  открыл в таком странном месте:  самая
окраина города, еще два дома -- и начиналось чистое поле.  Правда, чуть выше,
у кирпичного  завода, имелась конечная автобусная остановка,  но  посетители
"Золотого бара"  этим  видом  транспорта  не  пользовались. Сюда  сьезжалась
городская элита.  На стоянке перед  баром по вечерам всегда стояло с десяток
машин,  все больше  навороченных  иномарок.  Несмотря на  то  что  ближайшая
пятиэтажка находилась от  бара  метрах в ста, доносившаяся из кабака музычка
доставляла немалые  беспокойства местным пенсионерам, по привычке засыпавшим
мэрию своими жалобами. Но на  коммунистические замашки  ветеранов  никто  из
администрации  внимания не  обратил. По  слухам,  сам  мэр  пятидесятилетний
юбилей отпраздновал именно в "Золотом баре".
     Но  больше всего  пересудов у  свечинских обитателей ходило  про  самый
настоящий  стриптиз, практикующийся в  заведении  Гарани. Михаил даже  видел
одну  из этих рисковых дамочек. Был у них в бригаде Семка по кличке Динамит,
ба-а-льшой специалист по женской части. Как-то раз Силин возвращался с ним с
работы, болтали о разной ерунде, но вдруг Семка сделал большие глаза, больно
ткнул кулаком в бок Михаила и громко прошептал ему на ухо:  "Смотри, Элен!".
Михаил глянул в сторону, куда с вожделением таращился низкорослый Динамит, и
увидел высокую девушку, платиновую блондинку с красивым  фарфорово-кукольным
личиком.
     -- Одна из стриптизерш в "Золотом", -- продолжал нашептывать Семка.
     Дело было уже  по  осени,  на даме было длинное, до самых пят,  кожаное
пальто, и оценить фигуру женщины с такой редкой для Свечина профессией Силин
не  смог. Тем более  что у  тротуара  ее ожидал сиреневый "опель" с  носатым
шофером за рулем.
     -- Такая  женщина, ты  видел бы, какая у ней грудь! --  продолжал стонать
истекающий слюной  Динамит.  Силину же девица не  понравилась. От безупречно
мраморного личика  Элен  веяло  высокомерием  и холодом.  Проводив  взглядом
машину с этими двумя столь контрастными лицами, Михаил скептично хмыкнул.
     -- Может, она и красивая баба, но по ней видно, что стерва еще та!
     -- Это точно, -- подтвердил Семка.
     --  Слушай,  а  ты-то  откуда  знаешь,  кто она? Неужели  захаживаешь  в
"Золотой"?
     Динамит замялся.  Невысокий,  шустрый, чернявый, он даже ходить  не мог
нормально, по-воробьиному смешно подпрыгивал на ходу, при этом вертя головой
на сто восемьдесят градусов и "фотографируя"  всех  проходящих мимо дамочек.
Время от времени он опаздывал на работу, появлялся весь битый, в синяках, но
веселый и неугомонный.
     -- Да  помнишь,  месяц  назад  мы  квартиру налоговому  инспектору  "под
Европу" делали? Вот я на весь заработок и кутнул.
     -- Постой, это когда тебе ребра сломали? -- припомнил Силин.
     -- Ну, не сломали, трещина была. Но болела, зараза, долго.
     -- Что, из-за этой суки? -- засмеялся Силин.
     Динамит просто махнул рукой.
     -- Тебе, Монета, все равно меня  не  понять. Знал что бить будут, но  не
попробовать подснять ее не мог, ну грех, понимаешь! Что она, падла, c шестом
делала!..
     Все это  Силин вспоминал, разглядывая приземистое, без  особых  изысков
здание  бывшей  столовой.  Большие  окна на  фасаде  Гараня  велел  заложить
кирпичом, оставив какие-то  бойницы из стеклоблоков на двухметровой  высоте.
Снаружи  стены  оштукатурили под  "шубу"  и  покрасили  в розовый цвет.  Два
круглых фонаря над входом также излучали розоватый свет, хотя вряд ли хозяин
бара знал  о назначении красных фонарей на улицах Амстердама. Самой заметной
частью заведения свечинского магната была витиеватая вывеска: "Кафе "Золотой
бар", мигавшая ночью трехцветным неоном.
     Засмотревшись, Нумизмат перестал обращать внимание  на  окружающих. Тем
временем  с  подошедшего  автобуса  сошла  небольшая  кучка  народа, все они
рассосались в разные  стороны, но  одна из женщин замедлила шаг и, подойдя к
Силину со спины, внезапно и резко по собачий гавкнула.
     Нумизмат  не  вздрогнул,  он как-то  нелепо и  глупо  подпрыгнул вверх,
смешно болтанув в воздухе своими длинными конечностями. Обернувшись и увидев
хохочущую женщину, Михаил сплюнул и выругался. Это  круглое, курносое лицо и
подобные шуточки могли принадлежать только Наташке.
     На двадцать четвертом году жизни Нумизмат немного сошел с ума.  Природа
взяла свое -- он влюбился и как-то  уж очень быстро  загремел золотыми цепями
Гименея.  Наталья  тогда  работала в заводской столовой  на раздаче. Бойкая,
живая черноглазая хохотушка и хулиганка, она  была полной противоположностью
Силина,  несколько  флегматичного  и расчетливого.  Может,  это и  привлекло
Михаила  к  ней, да  еще  первобытный инстинкт продолжения  рода, живущий  в
каждом из нас.
     Первые полгода Силин прожил в  каком-то  угаре.  Любовь  показалась ему
сначала неплохим делом, будто откопал горшок с прежде неизвестными монетами.
Лишь  когда  Наташка  ушла  в  декретный  отпуск,  Михаил  потихоньку  начал
опускаться на грешную  землю. Жена его оказалась стопроцентной женщиной, она
требовала  к себе постоянного  внимания, тратила массу  денег  на  продукты,
одежду,  белье,  предметы  косметики  и  прочую ерунду.  Она любила собирать
шумные компании  друзей, где не обходилось  без парочки бутылок  водки, кучи
сальных анекдотов, хохота и песен до  полуночи. По праздникам Наташка водила
Силина по родственникам, где повторялась та  же самая  история с  выпивкой и
шумными  разговорами.  Плюс  дни рождения  все той  же  многочисленной,  как
саранча,  родни.  Но более  всего  Михаила  убивал огород клана  Зубриловых,
размером с добрый аэродром. Копала, сажала, окучивала и убирала урожай банда
родственников тоже всем скопом. Словом -- обычная жизнь советского человека.
     Но Силин-то был Нумизмат! Вначале у него  отпали поездки по выходным на
барахолку в Железногорск, затем  походы по адресам с подозрением на хранение
жильцами антиквариата. А когда Михаил понял, что из-за повседневной суеты он
прозевал и не выписал памятную серию монет, посвященную тридцатилетию победы
над Германией, то в семье произошла первая стычка.
     Вскоре у  Силиных  родилась дочь, и  тут  окончательно проявился  самый
большой  грех Натальи.  Если  раньше  она  еще как-то пыталась удивляться  и
восхищаться увлечением  мужа, то с появлением этого орущего красного комочка
жена абсолютно перестала восторгаться как коллекцией мужа, так и им самим. А
Силину подобное уважительное отношение  было нужно как воздух астматику, как
доза наркоману.
     Но и Наталья не смогла стерпеть, когда поняла, что главное в жизни мужа
не она с дочкой, а все те же проклятущие монеты. Пару месяцев конфликт тлел,
вспыхивая короткими словесными стычками, но когда Силин вбухал большую часть
зарплаты в  очередное свое пополнение  монет, случился  грандиозный скандал.
Вопрос  жена  поставила  ребром:  "Или  я  с  дочкой, или эта твоя  дурацкая
коллекция!"
     "Никуда  не  денется, живой человек  все-таки дороже какой-то пригоршни
монет," -- рассуждала Наташка в кругу своих поддакивающих подруг.
     Но  фанатика понять  трудно, тем более  с невысокого, женского, шестка.
Силин  ушел из семьи  не только с легкостью,  но и  с  радостью.  Наташке он
оставил   все:   квартиру,   обстановку,  забрал   только   носильные  вещи,
раскладушку, да  Ее Величество Коллекцию. Вот такая  история была за плечами
двух случайно встретившихся осенним вечером людей.
     -- Что это ты, Силин,  на  бар пялишься?  --  с вызовом в голосе спросила
Наташка. -- Решаешь, не зайти ли кутнуть? Да куда тебе, cкорее удавишься! Вот
сколько ты лет в этой своей куртяге  ходишь? -- она подцепила  пальцем клапан
нагрудного кармана. -- Лет десять, не меньше?
     -- Ну и что, она еще ничего, -- сухо отозвался Михаил. -- А ты что в наших
краях делаешь?
     -- В каких это "ваших краях"? Ты же, вроде, все в своем тупике живешь? --
удивилась Наташка.
     -- Ну и что, тебе-то вообще надо с другого конца города переться.
     -- А я работаю здесь, -- она кивнула в сторону бара. -- Поваром.
     -- Все, значит, поваришь? --  спросил Силин, лихорадочно размышляя о том,
как бы использовать это случайное стечение обстоятельств в своих целях.
     --  Я-то поварю,  а  вот  у тебя, говорят,  всю  твою коллекцию  сперли.
Правда, что ли?
     -- Ты-то откуда  знаешь? -- Силин насторожился, все-таки Наташка работает
у Гарани, да и коллекцию его она прекрасно знала.
     --  Сорока  на  хвосте  принесла,  -- засмеялась в  ответ бывшая  супруга
Нумизмата. -- Так тебе и надо! Всю жизнь угрохал на  эти железяки, а теперь --
все! Кусай локти!
     -- А  ты, конечно, рада? -- не удержавшись, со злобой в голосе огрызнулся
Силин.
     --  Естественно,  Бог все видит. -- Наташка зло и коротко рассмеялась.  --
Бывай, придурок!
     Нумизмат смотрел  вслед  уходящей женщины.  По фигуре она  осталась все
такой же,  ни поправилась, ни похудела, даже при своей колоритной профессии.
Но вот  у глаз  уже  морщинки,  морщинки  и под глазами, кожа  покраснела  и
потеряла свежесть. "Как я  мог  тогда в  нее втюриться? Хорошо, хоть вовремя
развязался", -- с облегчением подумал Михаил.
     А Наталья тоже думала о Силине. Столько лет прошло, а она и жалела его,
и ненавидела. Для  второго у нее было больше оснований. Какая красивая могла
получиться у нее в  свое время семья  и жизнь! Здоровый  мужик, не курит, не
пьет, такая редкость, при этом золотые руки и денег огребал много. Она одних
алиментов на дочь получала двести рублей -- это было больше, чем  собственная
зарплата. Наташка,  конечно, так  и  не  поняла,  в  чем  смысл  всего этого
накопительства, но  знала, что  для Силина  значит его коллекция.  А  теперь
стоит вот одинокий,  как побитый пес, и в душе, и рядом ничего. Единственная
связывающая их нить порвалась давно. Дочка умерла в три года.  Наташка тогда
ушла в жуткий запой, а вот  Силин обрадовался -- отпала необходимость платить
алименты. Еще двести рублей для пополнения коллекции.
     Наталья  еще  не  дошла  до  двери, когда  к  бару  подкатила  длинная,
приземистая красивая машина  с  изысканно  зализанными формами.  По  Свечину
моталось  много  иномарок,  но  такую  Нумизмат  видел  впервые.  Первым  из
автомобиля вылез среднего роста, но весьма  плотного сложения  парень, одним
цепким взглядом  он окинул  все  вокруг  и лишь  затем открыл  заднюю дверцу
машины. Интуитивно Силин понял, что это  и есть нужный ему человек, Анатолий
Гаранин,  владелец  сети   магазинов,   ларьков,   этого  вот  бара,   а  по
совместительству  еще и  глава  мощной  организации рэкетиров, подмявшей под
себя городские торговые структуры.
     Лица  его  Михаил  не  увидел.  Перед  его  взглядом  предстал  рослый,
расплывшийся в талии человек  с жирным загривком и  небольшой конусообразной
головой, украшенной поджатыми  волчьими  ушами без  мочек. Прическа у Гарани
была  в точности как у его телохранителя -- коротко постриженный ежик, только
седой.  Проходившая  мимо  Наташка  радостно  приветствовала  хозяина  своим
звонким голосом:
     -- Добрый день, Анатолий Егорович!
     Гараня не  поленился поздороваться  с  обычной поварихой кивком головы,
потом  добавил  еще  что-то  словами, отчего  Наташка заливисто засмеялась и
первая прошла в дверь бара.
     Нумизмат по-прежнему не видел  лица этого человека. Но и одна  тяжелая,
косолапая походка владельца "Золотого бара" говорила о нем много,  если даже
не  все. Дядька был прав, этот человек  в своей  жизни видел больше плохого,
чем хорошего, больше тяжелого, чем  радостного. Гараня по жизни  не  шел, он
проламывался  сквозь  нее как крушащий  вражескую оборону танк.  Его  многие
пытались  остановить:  государство,  милиция,  своя   лагерная  братва.  Его
множество  раз били и морально,  и физически, неоднократно  пытались  убить.
Такой человек не  привык  к  сантиментам,  и  идти  просить  у  него: "Отдай
коллекцию, Христа ради!" действительно было и глупо, и смешно.
     Гараня прошел в бар, и Силин  так и не увидел  лица своего врага. Снова
принявшийся накрапывать дождик плеснул в  лицо  Нумизмату освежающую  порцию
воды, и он понял, что  чересчур долго торчит на пустыре. Со  своей  заметной
фигурой он выглядел словно пугало на  осеннем огороде. Развернувшись, Михаил
торопливо пошел к дому.
     В этот  раз  он  еле  заставил  себя стянуть с  плеч куртку,  откинул в
сторону сапоги и, даже не заглянув на  кухню,  рухнул на  кровать. Несколько
минут Силин лежал, бессмысленно глядя в  потолок, затем незаметно провалился
в мучительный сон.  С тех пор как у  него  украли коллекцию, Михаилу снились
одни кошмары.
     Проснулся он уже  поздним вечером, осень быстро  съедала светлое  время
суток,  сокращая  и без того серые  дни. Обшарив пустой  холодильник,  Силин
убедился, что он  пуст,  так что ужинать  пришлось горбушкой черного хлеба с
кружкой крепко заваренного чая. За время этого короткого спартанского  ужина
Михаил решил, что надо будет  сходить  к бару, но чуть попозже, к  закрытию.
Требовалось  чем-то занять  эти три  часа,  и Нумизмат открыл  свою заветную
черную тетрадь. На первой  странице, сразу после записи на форзаце, красивым
старомодным почерком с четко выраженным нажимом, с  завитками и  ятями, было
выведено:  " Я, Соболевский  Алексей  Александрович, потомственный дворянин,
лично участвовал в создании этой  монеты как  чиновник  по особым поручениям
при министре финансов Российской империи..."

     Соболевский.
     16 декабря 1825 года окна кабинета министра финансов Российской империи
горели необычно поздно. Сам министр, пятидесятилетний русифицированный немец
Егор Францевич  Канкрин  уже минут пять  неподвижно сидел в  своем  кресле в
непривычной, расслабленной позе. Правая рука его  при этом прикрывала глаза,
одновременно поглаживая высокий  лоб,  еще  больше подчернутый  залысиной  в
ореоле  светло-русых кудрявых  волос. Несмотря  на поздний  час, министр был
облачен  в парадный  мундир со всеми  орденами и  медалями.  Только  что  он
вернулся с аудиенции у нового Императора -- Николая. Их встреча  должна  была
произойти в  другое время  и в другой,  более  торжественной  обстановке, но
печальные  события 14 декабря  на Сенатской  площади поневоле заняли мысли и
время  нового  Императора  совсем  другими делами.  Лишь  спустя  два дня  в
перерыве  между  личными допросами  бунтовщиков Николай  нашел время принять
главного казначея России.
     И вот сейчас, сидя в своем кресле, Егор  Францевич снова восстанавливал
в памяти  каждое слово,  каждый  жест, взгляд  Императора. Столь же строгому
анализу  подвергал  министр  свой  собственный  доклад,  ответы  на  вопросы
государя.  Было  похоже, что  он  все-таки выиграл.  Несколько суховатый, но
доходчивый  рапорт министра понравился Николаю. Канкрин  и раньше  слыхал об
армейской грубоватости,  въедливости  и  педантизме  Николая  Павловича,  но
именно при личной  встрече он осознал, что новый царь имеет много схожего  в
чертах характера с ним самим.
     Подсознательно  доверяясь  не  словам,  а  жестам,  взглядам  и  общему
настроению Императора, Егор  Францевич  понял, что в  этом кресле ему сидеть
еще очень долго. Инстинкт чиновника не подвел его. Когда спустя двадцать лет
состарившийся  и  больной Канкрин попросится  в отставку, Николай скажет ему
слова, значащие больше всех наград и чинов: "Ты знаешь, что нас только двое,
тех, кто не может оставить своих постов до самой смерти: ты да я".
     Сделав  этот  окончательный  вывод,  Канкрин с облегчением  вздохнул и,
отстранив от  больных  глаз  руку, c улыбкой взглянул на стоящего  перед ним
молодого человека, все это время сохраняющего благоговейную тишину.
     -- Присаживайтесь, Алексей Александрович. В ногах правды нет.
     -- Благодарю вас, Ваше Превосходительство, -- ответил чиновник, осторожно
устраиваясь на краешке стула.  Министр молчал, и  молодой  человек  позволил
себе  нарушить субординацию и  первым задать вопрос: -- Как прошла аудиенция,
Ваше Превосходительство?
     Любой другой  из ведомства Канкрина не решился бы на подобную дерзость,
но к  Алексею  Соболевскому  Егор  Францевич  явно  благоволил.  Несмотря на
молодость  лет,  тот  уже  поднялся  в  табели о рангах до  чина коллежского
асессора и  полгода исполнял обязанности чиновника  по особым поручениям при
министре.
     --  Превосходно, -- ответил  Канкрин. --  Государь был любезен  и  в целом
одобрил работу нашего ведомства.
     Соболевский  извлек из слов патрона  гораздо  больше,  чем  информацию.
Успокоенность и  явное благодушие в голосе министра подсказали ему,  что тот
больше не волнуется за судьбу своего поста. Значит, останется на своем месте
и  он.  Хотя  многие из  сослуживцев  признавали  природный ум  и  блестящие
способности  молодого чиновника, но никогда  бы  он  не  стартовал  в  своей
карьере  столь  стремительно  и  красиво,  если  бы  не  явная  протекция  и
благосклонность Канкрина. Так что от судьбы министра  во  многом  зависела и
судьба Соболевского.
     -- Единственный раз Император выразил свое неудовольствие по поводу этих
злополучных монет,  -- Канкрин кивнул на стоящую  у  него на столе  небольшую
шкатулку. -- Но выразил он это не словами, а, скажем так, физиономически. При
этом  государь  даже   похвалил  Монетный   двор  за  расторопность  при  их
изготовлении.
     Соболевский,  чуть  улыбнувшись,  слегка кивнул головой.  Голубоглазый,
русоволосый Алексей имел правильные, но, пожалуй, несколько мелковатые черты
лица. Небольшие бакенбарды в  стиле покойного Императора Александра оттеняли
бледность его лица, типичного для коренного жителя Петербурга. На эту улыбку
он имел  более  чем заслуженное  право.  Именно  он  курировал  изготовление
рублевой монеты  с  профилем Константина  Павловича. Подобно  римскому  богу
Меркурию, он служил посредником между Канкриным и начальником Петербургского
монетного двора Еллерсом. Весь процесс изготовления монеты от первого эскиза
до воплощения в серебре  занял всего шесть дней, что  делало бы честь любому
монетному двору Европы.
     А Канкрин продолжал рассказывать:
     --  Государь  повелел   сдать  в  архив  монеты,  все  материалы  по  их
изготовлению  и сами  штампы,  на  коих они  были  изготовлены.  Все  должно
сохраниться в строжайшей тайне. Займитесь завтра этим, голубчик.
     Министр  сохранял благожелательную  мягкость в  голосе,  и  Соболевский
позволил себе ответить в тон своему благодетелю:
     -- Хорошо, Егор Францевич. Все будет исполнено в точности.
     -- Я не сомневаюся в этом, друг мой.
     Эта фраза  не просто так вырвалась из уст министра. Когда-то они вместе
с отцом  Соболевского  начинали  службу  в  военно-интендантском  ведомстве.
Продолжая продвигаться по служебной лестнице, сохраняли дружеские отношения.
Случилось так,  что уже в зарубежном  походе русских войск  по Европе в 1813
году на небольшой кортеж интендантского штаба Первой Западной армии внезапно
наскочил разъезд  лихих французских улан. Пришлось  принять бой, слава Богу,
что еще подоспели наши казаки. Но перед этим полковник Соболевский буквально
своей грудью  прикрыл от  пули генерал-интенданта Канкрина и умер через пять
минут у того на руках.
     Приняв два года назад  Министерство  финансов, Егор Францевич увидел  в
списках чиновников знакомую фамилию и  захотел увидеть  сына столь  дорогого
для  себя  человека. Первое впечатление просто поразило его. Молодой Алексей
как две  капли воды  походил на своего отца в годы общей для  них молодости.
Проверив молодого чиновника в деле, министр убедился  в том, что Соболевский
обладает  незаурядными способностями: умом,  памятью, честью. Кроме  того, у
него  имелись  и качества,  очень  редкие  для  русского человека, но  столь
ценимые Канкриным -- точность и педантичность.
     -- Ступайте  домой, друг  мой, --  велел  министр.  -- Я и так вас сегодня
чересчур задержал.
     Соболевский, почтительно  откланявшись,  ушел.  Оставшись один, Канкрин
достал из шкатулки одну из монет с профилем Константина и, полюбовавшись ею,
бросил обратно на дно со словами:
     -- Да, а славная получилась монета!
     А  про  себя подумал  совсем другое, то, о чем министр  даже наедине  с
собой не мог сказать вслух: "Но хорошо, что ей не пришлось дать ход."
     Канкрин слишком хорошо  знал  особенности странного характера  Великого
князя и имел причины опасаться за свою участь в случае его воцарения.
     Как ни странно, но слова  о монете  в точности повторил  в  полдень  на
следующий день управляющий Департамента горных и соляных дел Карнеев.
     -- Да, а славная получилась монета!
     В кабинете кроме него присутствовали еще двое: Соболевский  и начальник
монетного  двора  Еллерс.  Все трое  любовались  новым,  но  уже  безнадежно
устаревшим рублем. Три пары  штампов,  несколько десятков оловянных  пробных
оттисков, чертежи и эскизы  были упакованы в несколько  ящиков  и опечатаны.
Осталось  последнее --  скрыть с  глаз  саму шкатулку с  монетами. Разогретый
сургуч уже ждал своей участи. Чтобы  не привлекать к секретному делу  лишних
людей, все документы писал лично Соболевский.
     Карнеев положил монету обратно в шкатулку, кивнул головой Соболевскому:
дескать, можно опечатывать. Но тут в кабинет легкой походкой просто ворвался
человек среднего роста, с  крупной, римских  пропорций головой, с  несколько
небрежно повязанной шейной косынкой вместо установленного  уставом галстука.
Это был Яков Рейхель, художник и главный модельер монетного двора.
     --  Господа, --  заявил  он,  поднимая над  головой  лист бумаги. -- Я уже
набросал эскиз нового, николаевского рублевика.
     -- Ну вы зверь, Яков Янович! -- воскликнул Еллерс. -- Просто Буанаротти.
     Чтобы получше разглядеть новый  рисунок, они втроем -- Рейхель, Еллерс и
Карнеев -- отошли к окну, любуясь безупречностью работы действительного члена
Академии художеств.
     -- Лучше и быть не может, -- решил Еллерс. --  Завтра же начнем работу над
монетой.
     Никто  из стоящих  у  окна не заметил,  как Алексей Соболевский быстрым
движением  положил одну из монет из шкатулки в маленький жилетный карманчик.
Затем он с прилежным усердием  лично опечатал шкатулку и отнес ее  в один из
ящиков, готовых к отправке.
     --  Готово, господа! Можно  вызывать  рассыльных -- и в  архив.  Извольте
только расписаться.
     Уже вечером, шагая по набережной Невы к себе домой, Алексей Соболевский
в   который  уже   раз   старался  понять,  что   же  заставило  его   взять
константиновский рубль.  Сунув  монету в  карман,  он первоначально даже  не
понял, что совершил. Лишь много позже до Алексея дошло, что он именно украл!
Но  почему? Словно какая-то  высшая, неподвластная  ему сила  руководила его
рукой.  Случившееся  волновало  и  корежило  душу  молодого   чиновника.  По
молодости лет ему не приходилось  впрямую  сталкиваться с такими  явлениями,
как  взятничество  или  растрата.  Высочайшей  милостью  своего  покровителя
Алексей быстро перенесся с  незначительного поста,  где  ни о взятках,  ни о
живых  деньгах  и речи идти  не может,  сразу  в  такие  сферы,  где  темные
махинации  совсем уже  не  имеют  места. Сам  Канкрин, отец шестерых  детей,
служил образцом  честности,  неподкупности и  даже  скупости, перенося их из
личной жизни  в  дела  финансовые, чем  порой вызывал насмешки у  российских
аристократов. Так что же заставило его, Алексея Соболевского, взять монету?
     Может, он слишком  активно  принимал участие в ее создании,  от первого
рисунка до  конечного  результата? Сроднился с ней за эти шесть  дней? Самое
странное, что сейчас он  даже не знал, что с  ней делать. Оставить  себе? Но
она   вечно   будет   напоминать  о   совершенном   проступке,  грехе.   Для
педантично-честного Алексея это  показалось настолько  ужасным, что он  чуть
было  не  решил  выбросить  проклятый  рубль,  даже  обернулся  к  Неве,  но
заснеженное белое пространство тут же заставило его отказаться  от пришедшей
в голову мысли. Не дай Боже, кто-нибудь найдет  монету на  льду, и тогда она
неизбежно попадет в руки полиции. Соболевского даже в жар  бросило. Это ведь
неизбежное дознание, розыск, открытие истины и бесчестие!
     Минут  пять  он  стоял  на набережной,  бездумно глядя  на  заснеженный
простор Северной Пальмиры. И это холодное, ледяное безмолвие, строгость форм
архитектуры и застывшей воды неожиданно успокоило его.
     "А чего я, собственно, боюсь? Проделал я все чрезвычайно ловко. Пока на
троне  Николай, о монетах никто и не  вспомнит. Зато  завтра  я приглашен на
обед  к Обориным. Покажу монету  Леночке, пусть знает, в  каких важных делах
участвует ее жених."
     Образ невесты, хрупкой, голубоглазой дочери отставного майора, заставил
его забыть о всех неприятностях  заканчивающегося дня. Северный ветер ударил
сильней, и, отвернувшись от этого неприятного, ледяного  дыхания Гиперборея,
Cоболевский поспешил домой.
     До конца бурного, великого 1825 года оставалось менее двух недель.

     Очнувшись, Силин понял,  что  незаметно для себя  снова  уснул, сидя за
столом и положив голову на раскрытую тетрадь. От ускользнувшего сна осталось
только какое-то неясное воспоминание, что-то  связанное с черной тетрадью, c
константиновским рублем. Заспанными глазами Михаил в  очередной раз прочитал
выученную  наизусть концовку  первой  записи: "Сим  удостоверяю,  коллежский
асессор,  Алексей  Соболевский,  сын Александров. 18 февраля  1850 года".  И
старомодная, витиеватая  роспись,  начинающаяся с  огромной заглавной "С" и,
постепенно сошедшая к почти незаметной последней букве с коротким  росчерком
в конце.
     Закрыв тетрадь, Силин  взглянул  на  часы  и стал торопливо  одеваться.
Стрелки его "Командирских" показывали третий час ночи.
     Промозглая сырость осенней ночи  сразу пробрала его до дрожи. Сухопарое
тело Нумизмата не хотело покрываться жирком даже во времена властвовавшей на
кухне Наташки, готовившей много и  вкусно. Ну а годы на хлебе и концентратах
тем более не дали разжиться "прослойкой", так что промерзал он мгновенно, до
самых печенок, отчего не любил ни осень, ни зиму.
     К "Золотому бару" он подошел  вовремя, народ как раз  потихонечку начал
расходиться.  Музыка  гремела,   пробиваясь  даже  сквозь   толщину  стен  и
заамбразуренных  окон.   Но  звучала  не  томная  музыка,  про  которую  ему
рассказывал в свое  время Семка-Динамит, а что-то более ритмичное. Под такую
хорошо раздевать  не топ-модель, а роту  новобранцев. Из  раскрытых дверей в
ярком столбе  освещенного проема появлялись  мужские  и женские  фигуры, но,
отойдя  буквально на  несколько метров в  серую  тьму,  сразу превращались в
темные, размытые  силуэты. Оставались лишь  голоса,  смех да хлопанье дверей
машин.
     Метрах в  десяти сбоку от стоянки рос большой,  старый  тополь.  За его
толстым  стволом  Михаил  и  разместился.  Машины  разъезжались,  высвечивая
напоследок  фарами  остальных завсегдатаев  бара.  Вскоре  подошел  и хозяин
ближайшей  к  Силину  "десятки".  До  Нумизмата донесся голос  с характерным
кавказским прононсом.
     -- Садысь, Наташа, поедэм кататься.
     -- Я не Наташа, я Люда, -- хихикая, ответила заплетающимся языком девица.
     -- Какая разница, сегодня будэш Наташей.
     Судя по голосу, и сам хозяин "десятки" был изрядно  подшофе.  Но машина
его, резко развернувшись, на сумашедшей  скорости понеслась в сторону выезда
из города,  на  пустынное шоссе, любимое место гибели этих  ночных фанатиков
свечинской "Формулы-1". На одном из поворотов стояло уже три памятника таким
вот "сорокаградусным" пилотам.
     "Чтоб ты, сволочь,  гробанулся!" -- пожелал от всей души Силин, и  волна
ненависти,   так   часто  посещающая  его   в  последнее  время,   заставила
передернуться судорогой отвращения лицо и тело Нумизмата.
     Ближе  к четырем часам на стоянке  перед баром остался  только  длинный
"Понтиак" Гарани.  Силину надоело стоять  на одном  месте, и он решил обойти
здание бара. Оказалось,  что не только фасадные,  но и боковые окна заложили
стеклоблоками. Сохранились  лишь окна, выходящие на пустырь. Подойдя к  ним,
Михаил сразу услышал характерный грохот посуды, резкие женские голоса.
     "Кухня", -- понял  он. Все три окна с наружной стороны оказались забраны
железными  решетками  по  подобию  жалюзи.  Но изнутри  кухни одно  из  окон
оказалось  открытым,  это Нумизмат понял и  по звуку,  и по  стойкому запаху
жареного мяса, вызвавшему у Силина резкое отделение слюны.
     Приникнув  к  узкой щели  решетки,  Михаил  мог спокойно  наблюдать  за
обыденным бытом кухни.  От окна тянуло теплом, он даже  смог немного согреть
озябшие   руки.  Внутри  кухни,  как  на   освещенной   сцене,   неторопливо
передвигались поварихи, готовить  уже ничего было не надо, и они приводили в
порядок посуду, по ходу дела перемывая косточки знакомым и родственникам.
     --  А я сегодня своего  мужа  видела, --  услышал  Силин  знакомый  голос
Наташки. Саму ее он не видел, она сидела как раз в простенке между окнами, в
каком-то метре от Михаила, и чистила впрок картошку.
     -- Это того чокнутого? -- спросила одна из поварих. -- Ну и как он?
     -- Да что ему будет! Все такой же, помесь глиста с жирафом. Только оброс
как поп, волосы немытые, грязные, висят сосульками, тьфу!
     Она добавила  совсем  не женское словечко,  и  Силин в  ответ про  себя
парировал: "Сука!"
     Бабы сдержанно посмеялись, потом одна спросила Наталью:
     -- А как у тебя с этим, с Витькой-то?
     -- Да все так  же. Болтается, как говно  в проруби. Жена поманит -- к ней
бежит. Деньги кончатся, пнет его -- он ко мне плетется.
     -- Ну, а хоть какой-нибудь прок от него есть?
     -- Да самую малость. Больше растравит, чем оттрахает...
     Разговор перекинулся на какую-то всем известную Машку, мужик у которой,
по общему мнению, гуляет направо и налево, а глупой бабе все невдомек.
     Для Силина эти подробности были уже ни к чему.  Он собрался уходить, но
тут одна из поварих спросила:
     -- Хозяин-то еще здесь?
     -- Да, с Алешкой в шашки играет. Всю ночь как сыч сидит.
     -- Ну и что с того? -- заступилась за Гараню Наташка. -- Просто он сова. Я
вот  жаворонок, так мне эти  ночные смены как нож острый  к горлу. Дрыхну до
четырех вечера, потом вскакиваю как оглашенная и снова бегу сюда.
     В  подтверждение этих слов Наташка сочно зевнула, но тут другой женский
голос с нотками панического ужаса воскликнул:
     -- Девки, а время-то уже полпятого! Мы так на первый автобус не успеем!
     Вся поварская гвардия дружно заохала, еще энергичнее загремела посудой,
и  вскоре голоса  стихли, погас и свет. Но  от  окна  по-прежнему  устойчиво
тянуло теплом, и Силин понял, что у кухарок нет привычки его закрывать.
     "Да и зачем, на  окне  ведь  решетка," -- понял  ход  их  мыслей Михаил,
ощупывая   довольно-таки  жидкие  жалюзи.  Судя   по   всему,  решетка  была
прикреплена к стене крепкими  дюбелями.  Хмыкнув, Силин снова  отправился на
свой наблюдательный пункт за старым тополем.
     Без пяти пять открылась дверь бара, и в полосе света выплыли все четыре
кухарки, груженные тяжелыми сумками.
     -- Пока, Алеша, -- попрощалась одна из них с охранником.
     --  Смотри  не  выиграй  у  хозяина,  а то  уволит,  --  расслышал  Силин
насмешливый  голос  своей бывшей жены. С годами склонность  Наташки к  юмору
переросла в сарказм.
     Дверь за поварихами закрылась, темной массой они протопали  буквально в
трех  шагах  от затаившегося  Нумизмата, на ходу ругая осень,  погоду и свою
безотрадную житуху.
     Вскоре  с горы прополз  позвякивающий  раздрызганным  корпусом  первый,
дежурный автобус. Желтоватый свет изнутри делал его  похожим  на аквариум, и
было  видно, как четыре  подружки пробирались по салону со  своими  сумками,
выбирая места  получше. Кроме  них, в автобусе  оказалось еще  человек  пять
мужиков  в брезентовых робах, променявших  теплую  койку с горячей женой  на
холодную речку с сопливым ершом.
     Все затихло, снова стал  накрапывать дождь, потихоньку светало. В домах
начали  зажигаться  огни,   первые  работяги,  не  торопясь,  потянулись   к
остановке, и  Силину пришлось  сменить  наблюдательный пункт.  Он перешел на
другую  сторону улицы и, усевшись на скамейку  рядом с  домом,  уже издалека
наблюдал за  баром.  В  восьмом  часу  утра  там  произошла  смена  караула:
проработавшего всю ночь вышибалу заменил  другой парень, таких же громоздких
размеров. По очереди подошли три женщины, затем подъехала "газель" с шустрым
парнишкой-экспедитором, юрким  угрем проскользнувшим в  дверь.  И лишь после
этого хозяин бара изволил отбыть домой.
     Сначала  на  пороге  появился  все  тот  же парень-телохранитель, затем
шофер. Гараня  вышел последним,  все  так же неторопливо,  солидно, плотно и
уверенно ступая по асфальту. Увы, с такого  расстояния Михаил  снова не смог
разглядеть  лица  своего  врага,   только   проводил  взглядом  стремительно
скользнувшую в сторону города машину с профилем атакующей акулы.

     И  вторую ночь Силин провел возле бара. На этот раз он на всякий случай
припас самую тяжелую железяку  разумных размеров, из тех, что нашел в  своем
богатом  инструментарии  --   короткий,   самодельный   гвоздодер,  в  народе
по-простому  именуемый  "фомкой".  В "Золотом" все  повторилось с  точностью
прокручиваемой второй раз кинопленки: разъезд подпивших посетителей, досужие
разговоры  кухарок,  нестерпимый  запах  готовящихся  шашлыков.  Вот  только
концовка пошла чуть иначе.
     В  шашки  в  тот вечер Гараня не играл. Когда уже  кухарки удалились на
своем автобусе, открылась дверь, и два парня с трудом выволокли висевшего на
их плечах мешкоподобного хозяина. Запихнув его на заднее сиденье "понтиака",
парни перевели дух, и один из них сказал другому:
     -- Слушай, я его один до дома не допру!
     -- Эльвира поможет.
     -- Ага, хватит прикалываться! Закрой бар, съездим, отвезем "тело".
     Силин  понял, что на этот  раз Гараня  приехал только с телохранителем,
который по  совместительству  являлся  и  шофером. Пока  вышибала  ходил  за
ключами,  охранник  курил,  стоя рядом с  машиной,  благо тучи  в этот вечер
рассеялись и даже показалась  луна,  стремящаяся  принять  форму абсолютного
шара.  Закрыв  дверь на  ключ, вышибала совершенно неожиданно одарил Михаила
ценной информацией.
     -- Теперь дня три болеть будет, -- как  бы между прочим сказал он шоферу,
уже усаживаясь в машину.
     Пока бар стоял пустой, Нумизмат сделал простое, но важное дело. Подойдя
к открытому окну  кухни, он подцепил гвоздодером  нижний край решетки,  чуть
раскачал ее, стронув с места  дюбеля, а затем, поднатужившись, совсем вырвал
их.  Хорошо,  Бог наградил  его  просто  железными мышцами.  Убедившись, что
решетку  он в любое  время отогнет, Силин  снова  вогнал в  стену дюбеля. Со
стороны  теперь  все выглядело по-прежнему.  Зачем он это сделал,  Михаил не
знал, появилась возможность, и он ею воспользовался. Почему-то его совсем не
влекло  к  дому  Гарани, двухэтажному белоснежному особняку  в самом  центре
города. А вот бар его просто притягивал.
     Две последующих ночи Силин провел в своей постели, но зато днем не знал
покоя.  Нумизмат искал  оружие.  У  него, правда,  имелся  дуэльный пистолет
пушкинских времен, но он явно не годился для визита к Гаране.
     Первым  делом Михаил решил навестить дядьку. Увы, на двери висел замок,
не было слышно и собаки. Проходившая мимо тетка с пустыми ведрами объяснила,
что  Васяна  увезли  на  "скорой",  у  него  горлом  пошла кровь. Силину  не
оставалось ничего другого, как отправиться в Нахаловку, так называли окраину
города, где  жили  цыгане. В последнее время они  круто пошли в  гору, среди
обыкновенных домиков-развалюх  начали, как грибы, расти  кирпичные особняки.
Ни  для  кого  в  Свечине не было секретом,  что их фундаменты держались  на
костях наркоманов. Милиции с  цыганами бороться  было  трудно  -- чужих они в
свою среду не  пускали, а для перевозки опасного зелья в последнее время все
чаще вербовали курьеров из русских дураков,  особенно женщин. Сгорит курьер,
ну и черт с ним, попробуй докажи, что вез он "ширево" цыганам!
     За день Силин обошел практически все цыганские дома, но никто из  детей
степей  не  согласился продать  ему ничего  похожего  на  оружие.  "Дурь"  --
пожалуйста, от анаши до кокаина.  А "пушку" -- нет!  Лучше всех сказал хозяин
последней  хаты, невысокий усатый цыган  с круглым, как астраханский  арбуз,
животом.
     -- Э-э, зачем  мне это  надо?  Железо, оно и  есть железо. И хлопотно, и
тяжело. Ты езжай в Железногорск, там магазин есть такой на Ватутина, вот там
этого добра навалом!
     -- И сколько стоит там пистолет?
     Цифра, названная "ромалой", вызвала у Силина дурноту. У него не имелось
и  половины названной  суммы.  Многое перепало Васяну,  сдуру Михаил выкупил
посылку с книгами, о чем  сейчас уже жалел. Зачем ему книги по  нумизматике,
если у него нет самих монет?
     Обдумав  за  вечер  и  ночь  создавшееся  положение,  Силин собрался  в
Железногорск. Он  долго  перебирал  антиквариат, решая,  что  целесообразнее
сейчас продать. В конце концов остановился  на паре икон, том самом дуэльном
пистолете, редкой  красоты чернильнице из  серебра  в форме ракушки и полном
наборе  георгиевского  кавалера,  в  который входили четыре медали  и четыре
солдатских креста.
     Утром,  проходя в  девятом часу  мимо проклятого бара, Силин  с большим
удивлением заметил, что в "Золотой" по очереди нырнули два типчика самой что
ни на есть ханыжной внешности.
     "Странно", -- подумал он и, свернув к бару, также толкнул входную дверь.
Пройдя  короткий   тамбур,  он  очутился  внутри  и  понял,  что  днем  этот
престижнейший кабак  работает как обычная забегаловка. На  высоких табуретах
сидели те самые два "синюшных" объекта, облизывающихся в ожидании опохмелки.
Продавщица,   высокая  суховатая   дама  лет  сорока   с   навеки  застывшей
высокомерной миной,  пододвинула ханурикам  стаканы, а  затем  выставила  на
прилавок  еще и  по  блюдечку с довольно  большим куском селедки и горбушкой
хлеба. Закончив, она обернулась к Силину.
     -- Вам сколько?
     --  Мне сто, нет,  сто  пятьдесят грамм, -- поспешно  поправился  Михаил,
увидев в глазах дамы  некоторое разочарование. Как всегда,  он мерз, и рука,
протянутая  к  стакану,  дрожала  ничуть  не  хуже, чем  у  соседей.  К  его
удивлению, селедка с хлебом досталась и ему.
     -- Но я это не заказывал, -- неуверенно начал он.
     -- За счет заведения, -- ответила барменша, не глядя на клиента.
     --  Гараня об  народе заботится,  -- охотно посвятил  Силина повеселевший
сосед. -- Сам в свое время квасил не хуже нашего. Правда ведь, Серег?
     Сосед его поддержал.
     --  Это точно,  я  сам с  ним  бухал  в "семерке"  --  столовая  была  на
Майкопской, помнишь?
     -- Ну как же! -- По тону говорившего можно было подумать, что  речь  идет
по  крайней  мере о  храме Христа Спасителя.  --  Жаль, снесли  в восемьдесят
седьмом.
     -- А теперь у Гарани почки болят, -- низким басом добавил Серега, хрумкая
селедочный хвост.
     -- Не почки, а печень, -- поправил его сосед.-- Да ведь, Зоя?
     Пока они  препирались, Силин исподтишка  разглядывал заведение. Бар  от
остального зала  отделяла  фигурная раздвигающаяся  решетка,  дабы у дневных
посетителей  не  возникало  желания  присесть  за  белоснежные простыни двух
десятков круглых столиков.  На каждом  из них  стояла фигурная  лампа своего
цвета,  отличного от  соседнего столика. У противоположной  стены  виднелось
небольшое возвышение  вроде эстрады,  но с  отполированным шестом посредине.
Михаил понял,  что  это и есть  рабочее место стриптизерш, так в свое  время
поразивших  Семку-Динамита.  Разглядел  Силин  и  крутящийся  шар  подсветки
светомузыки, сейчас, потухший и неподвижный.
     -- Вы еще что-нибудь заказывать будете? -- прервала барменша исследование
Нумизмата. Его  соседи пропустили  еще  по сто  грамм и оживленно  обсуждали
былые веселые времена. Их похмелье плавно перерастало в очередной запой.
     Силин вздрогнул от неожиданности, пожал плечами и отказался:
     -- Нет, спасибо.
     Странно,  он  чувствовал,  что не  нравится  этой  сухопарой женщине  с
иссушенным  возрастом и  характером лицом. Его соседей она просто презирала,
но к нему  почему-то отнеслась  с  удивительным  недоверием  и  нетерпением.
Михаилу не очень хотелось  пить водку, рыбу он вообще терпеть не мог, но что
делать. Пришлось и выпить, и закусить.
     К залу Силин больше не оборачивался, его занимало одно: куда же девался
вышибала? Узнал  он об этом  в последний момент. Мощный Серега рассорился со
своим мелкозернистым  приятелем, да тут еще  Силин,  уходя, случайно  уронил
свою  высокую  табуретку.  На грохот  и  гам  из  неприметной  двери рядом с
тамбуром выскочил здоровый детина со свирепым выражением лица.
     -- Так, кто  тут выступает не по делу?  -- сурово  спросил он. Михаил уже
уходил,    и    охранник,   скользнув   по   нему   взглядом,   рванулся   к
друзьям-собутыльникам. Отойдя метров на тридцать от бара, Нумизмат обернулся
и  увидел  дружный  полет обоих  друзей  в ближайшую лужу.  Здоровяк  Серега
переоценил  свои  подорванные  алкоголем  силы  и  проиграл  сражение  более
молодому  противнику. Не узнал Силин и  почему его так  невзлюбила сухопарая
барменша Зоя. А та сказала вернувшемуся с улицы швейцару:
     --  Видел длинноволосого?  Типичный  поп.  Терпеть не  могу этих святош:
вечером в церкви кадилом машет, а поутру вон руки дрожат. А этот все на шест
пялился, видно, тоже охота на голую задницу посмотреть.
     -- Конечно,  у них ведь как попадья, то килограммов по сто, не меньше, --
захохотал вышибала и, выпив рюмку водки,  снова  отправился к себе в каморку
смотреть видик.
     А Силин шел к вокзалу. От водки неприятно кружилась голова, но она хоть
на время прогрела его изнутри. Думал  Нумизмат по-прежнему о своем -- о  том,
как  раздобыть оружие, о Гаране -- все вспоминал его тяжелую походку,  о том,
что так не вовремя загремел в больницу Васян.
     Потом  он  неожиданно  остановился,  наблюдая,  как  по противоположной
стороне улицы шествует типичная  собачья свадьба. Небольшая белая сучка вела
за собой штук шесть псов самых разных  размеров, от той-терьера до одичавшей
овчарки.  Силин не  уловил начала драки,  но  вдруг вой,  лай и звериный рык
взорвали  покой  тихой улочки. Белая  собака по-прежнему  трусила впереди, а
сзади  нее слились в  комке ярости сразу несколько псов. Этот клубок пестрым
колесом крутанулся  по  асфальту, чуть  не  сбив  с  ног  двух  взвизгнувших
девчонок. И  тут же собачья  свора  распалась,  несколько  кобелей  поменьше
размерами отскочили  в сторону,  и  остались только двое: та самая одичавшая
овчарка и крупная серая собака с  темной полосой по спине.  Неожиданно Силин
узнал ее,  без сомнения, это был  Чифир  Васяна. Видел он  его  в свое время
всего  несколько  секунд, но  волчий  окрас  и  порванное левое  ухо  хорошо
запомнил. Его тогда еще рассмешила мысль, что у хозяина с отрезанным носом и
собака под стать ему.
     А кобели все  стояли друг против  друга,  оскалив зубы и  глядя глаза в
глаза.  Низкий  утробный  рык  в любую секунду  готов  был взорваться  новой
яростью.  Овчарка казалась  выше в холке, но  пес Васяна был мощнее и шире в
груди. Силин ждал новой  драки,  но  неожиданно более породистый  пес поджал
хвост и отошел  в сторону, прижимая уши и оглядываясь при каждом шаге. Чифир
еще  несколько   секунд  постоял  в  горделивой  позе  победителя,  а  потом
повернулся ко  всем  остальным  псам  спиной  и побежал  догонять измученную
кобелиными домоганиями невесту.
     Усмехнувшись, Силин двинулся дальше, а взглянув на часы, еще и прибавил
шагу. С  заходом  в  бар  и  этой  собачьей  сценой он  уже  пропустил  одну
электричку до Железногорска.

     Этот  роковой день вымотал  Силина  до  изнеможения. В  Железногорск он
приехал лишь к  концу первой половины  дня, и все пришлось делать чуть ли не
бегом, перепрыгивая из автобуса в автобус и неизбежно  попадая на  обеденные
перерывы, распределившиеся словно назло ему на следующие два часа.
     Адреса антикварных лавок и частных барыг Михаил знал давно, иногда он и
раньше продавал  не  нужный ему  хлам. Но  в  этот  день все торгаши  словно
сговорились  довести   его  до   белого  каления.   За   две   чудные  иконы
восемнадцатого века Ушаковской школы они давали  столь мизерную цену,  что у
Силина  сначала  появилось желание  просто отматерить  этих крохоборов, а  в
третьей лавке  он  уже  был  готов прошибить той  же иконой голову оценщика.
Перекупщики в один  голос  талдычили  о  падении спроса на иконы, и  гораздо
больше интереса проявляли к чернильнице в стиле рококо, а также к бронзовому
распятию  удивительно тонкой работы.  Деваться Силину было некуда  и, скрипя
душой, он продал свои вещицы за сумму в два раза меньшую, чем рассчитывал.
     После этого Михаил  нашел магазин, про который ему говорил цыган. В нем
он полчаса простоял  в  каком-то трансе.  Здесь продавалось все  что угодно:
пистолеты, револьверы, охотничьи ружья, карабины. Они находились так близко,
рядом,   только  руку  протяни.  Но  чуть  раньше  Михаил  прочитал  правила
приобретения оружия и понял, что никогда не сможет приобрести хоть что-то из
этого арсенала  законным путем. Чтобы  купить пусть даже  газовую "пукалку",
надо было выложить кучу денег и собрать  охапку справок. На  это  у  него не
хватило бы ни терпения, ни времени.
     После оружейнего магазина Силин поехал в противоположный конец города к
давнему   знакомому  профессору,  коллекционеру  старинного  оружия.  Деньги
Нумизмату все равно были нужны. Не получилось достать оружие законным путем,
купит  на "черном  рынке".  Старичок  при виде  кремниевого  пистолета долго
восхищался, охал и ахал.
     -- Жалко, что он у вас один, это ведь явно  дуэльный вариант! Удлиненный
ствол,  граненое  сечение,  бельгийского   или  французского   производства.
Примерно двадцатые годы прошлого века.
     После столь бурного начала профессор замялся:
     -- Сколько вы за него хотите?
     -- А сколько вы за него дадите? -- спросил в свою очередь Силин.
     -- Знаете ли, я сейчас не при деньгах, -- признался  профессор. -- Платить
нам стали  как-то удивительно. Во-первых, задерживают зарплату, а во-вторых,
столь странные суммы начисляют, просто как-то даже смешно,  ну и...  стыдно,
честно говоря.
     -- Хорошо, сколько вы  можете дать? -- настаивал Михаил. Старичок  назвал
сумму, сам же явно стесняясь ее.
     --  Я  согласен, -- равнодушным тоном согласился  Нумизмат. Он уже понял,
что в этот день удачи ему не будет.
     Потрясенный профессор отсчитал деньги, а Силин спросил:
     -- Скажите, а у вас ничего нет такого... посовременней? -- Михаил показал
рукой на развешенное по стенам оружие. -- Я бы купил.
     --  Нет-нет,   мои  интересы  ограничиваются  прошлым  веком.  "Веблей",
"Смит-Вессон" номер три, первый кольт. Это самые поздние.
     -- Ну извините, всего хорошего.
     Из-за   этого  неудачного   рандеву  Силин   опоздал  на  восьмичасовую
электричку  и пришлось  ему добираться до Свечина последней,  почти пустой и
холодной. Безрадостное настроение Михаила еще больше усилилось, когда, выйдя
на вокзале, он понял, что опоздал и на последний автобус.
     Поеживаясь  от легкого, но  холодного  ветра,  Силин  отправился  домой
пешком.  Все как-то  застыло  у  него внутри,  замерли  и  мысли, и  эмоции.
Безразличие и тоска полностью овладели душой Нумизмата.
     В  знакомый  переулок он  свернул уже во втором  часу ночи.  Кто-то шел
впереди него, но Михаил, занятый своими невеселыми мыслями, долго не обращал
внимание  на попутчика. Они так бы и не встретились,  но  тут идущий впереди
человек решил закурить.  Остановившись, он отвернулся  от встречного ветра и
чиркнул  зажигалкой.  В  скромном  свете  зыбкого  пламени  Силин рассмотрел
милицейскую  фуражку,  круглое  добродушное лицо  с  густыми  усами и  узнал
живущего  в  соседнем  подъезде  участкого  милиционера  со смешной фамилией
Жучков. За глаза  его звали, конечно, не  иначе как "Жучка". Так и говорили:
"Вон  Жучка куда-то побежал". Самое забавное, что жену  лейтенанта, такую же
невысокую,  круглую  и  чрезвычайно  ленивую бабу  все  почему-то  именовали
Бобиком.
     С  участковым у  Силина сложились  самые хорошие  отношения.  Время  от
времени он заходил в  гости сыграть пару  партий  в шахматы  да полюбоваться
последними  приобретениями Нумизмата.  Именно  к нему в  вечер  ограбления в
первую очередь побежал Михаил.
     -- Николай!  --  окликнул Силин  соседа,  уже было отвернувшегося,  чтобы
продолжить свой путь.
     Тот обернулся, присмотрелся.
     -- А, это ты, Миш! -- обрадовался милиционер. Голос у него  был под стать
фамилии и смешной фигуре -- высокий, хрипловатый фальцет. -- Откуда это ты так
поздно?
     -- Да с электрички,  в  Железногорск ездил. Иконы продал, пистолет,  еще
кое-какое барахло.
     -- Что это ты так? -- удивился  лейтенант. Он прекрасно помнил и иконы, и
тем более пистолет.
     -- Деньги нужны, -- коротко пояснил Михаил.
     -- А, понятно. Про коллекцию-то ничего по-прежнему не слышно?
     -- Нет, как в воду канула.
     -- Жалко.
     -- А ты откуда так поздно? -- из вежливости спросил Силин.
     -- Да солдатик из нашей воинской части сбежал, с автоматом. Видели его в
городе, вот и поставили всех на уши. Пришлось прочесывать подвалы и чердаки.
А  у  нас подвалы сам знаешь какие,  да и  чердаки  тоже.  Чуешь, поди, весь
пропах этим голубиным дерьмом...
     Жучков рассказывал, похохатывая, про свои похождения, при этом отчаянно
махал руками -- такая уж у  него была манера общения. Но Нумизмат ничего  уже
не слышал. Машинально он поддакивал,  кивал головой. А в  голове его  билась
только одна мысль: "У него в кобуре лежит пистолет!" Перед внутренним взором
Силина  снова возникли сваленные  кучей пустые планшеты,  затем  вспотевшее,
злое лицо  Филиппова,  грузная, тяжелая походка  Гарани.  Он  даже не понял,
поймали ли  менты сбежавшего солдата. Тем  временем они подошли  к подъезду,
где жил милиционер.
     -- Ну спасибо, что проводил, -- тараторил своим высоким голосом Жучков. --
Интересно, горячую воду дали или нет?  Сейчас бы завалиться в горячую ванну!
Заходи как-нибудь, партейку в шахматы сгоняем.
     Он последний раз затянулся сигаретой, высветив свое добродушное лицо, и
благожелательно улыбнулся  Силину.  Тот  только  судорожно  кивнул  головой.
Неведомая, неподвластная  ему сила буквально корежила  его тело, захлестывая
мозг черной волной.
     Пока  милиционер шел до двери подъезда,  Михаил еще боролся с собой. Но
когда  круглая фигура  лейтенанта  слилась  с  темной  пастью  неосвещенного
подъезда,  Силин  как  человек  перестал существовать. Коллекционер,  тонкий
любитель искусства, мастер на все руки -- все это было подмято поднявшимся из
глубины души зверем.
     Сделав шаг в  сторону,  Михаил наклонился  и  пошарил рукой за узенькой
скамейкой.  Там уже второй месяц лежала куча оставшихся после ремонта ржавых
труб. Нумизмат  еще помнил, как шагнул  в темный  туннель подъезда. Где-то в
глубине этой черной пасти вспыхнул  огонек  зажигалки.  Жучков,  подсвечивая
себе  голубоватым пламенем,  искал в  связке нужный ему ключ. И  этот огонек
словно рванулся навстречу Силину, он еще увидел  удивленные глаза Жучкова, а
затем свет погас, и  тьма подъезда и мрак души  слись в одно целое, выпустив
Зверя наружу...
     Придя в  себя, Нумизмат  понял, что  стоит на коленях,  держит  в руках
что-то тяжелое, а дышит он так, словно бежал долго и издалека. Рядом, снизу,
раздался  быстро  оборвавшийся хрип.  Силин, пошарив левой рукой  по  мягкой
шинели, наткнулся на плотную полосу портупеи и вспомнил, ради чего  оказался
в  подъезде. Выпустив трубу, он торопливо  нашел  кобуру,  расстегнул  ее  и
почувствовал  пальцами  холодную  ребристость   рукояти  пистолета.  Тяжесть
оружия,  тугая,  сконцентрированная  смерть,  живущая  в  этом  металле,  не
обрадовала  его,  а  почему-то заставила  содрогнуться.  Трясущимися  руками
Нумизмат  расстегнул  сумку,  сунул  туда  пистолет   и   попятился   назад,
по-прежнему не поднимаясь  с колен.  Сбоку  что-то  звякнуло, Михаил  нервно
пошарил рукой, подхватил трубу и наконец-то поднялся на ноги. До самой двери
он  пятился,  почему-то  боясь повернуться спиной к  тому, кого  оставил  на
лестничной  клетке.  На  пороге  он  чуть  не  упал,  а  двадцать метров  до
собственного подъезда пробежал бегом...

     "...Да,  все  было  именно так, --  думал  Нумизмат, продолжая отрешенно
лежать на кровати. -- Я ни в чем  не виноват.  Они сами довели меня до такого
состояния, что  мне приходится убивать. Я жил тихо, мирно, никому  не мешал,
занимался  своим любимым  делом.  Это  они  все --  Гарани,  Филипповы,  само
государство,  -- все  они  виноваты в  совершенном  мною  убийстве.  Если  бы
государство держало уголовников в тюрьме,  то  никто не  позарился бы на мою
коллекцию. А если  бы Филиппов занялся делом всерьез, то мне бы не  пришлось
самому раскручивать его,  искать  оружие для  того, чтобы  выбить  из  этого
жирного уголовника хоть какие-то сведения о коллекции."
     Открыв  глаза  и  повернув  голову,  Силин  снова  увидел  перед  собой
вороненую сталь оружия. Самый обычный пистолет Макарова. Прошло уже двадцать
лет с  тех пор,  как он держал подобную  штуку в  руках, еще  в армии. Силин
нажал на  кнопку,  и вытащил обойму.  Несколько  секунд Нумизмат смотрел  на
короткие,  тупорылые патроны,  затем вставил  обойму  на  место.  Передернув
затвор, он поставил  оружие на предохранитель. Это  простое действие вернуло
ему спокойствие  и хладнокровие. Силин сразу  вспомнил, что в  кобуре должна
была  оставаться вторая, запасная обойма. Тут же возникло сожаление,  что он
забыл прихватить  ее.  Но появилась и  другая  мысль  -- о том,  что творится
сейчас в соседнем подъезде...
     Нумизмата  словно подбросило пружиной. Подскочив к окну,  он  осторожно
выглянул из-за штор.  Вопреки его ожиданиям, рядом  с соседним  подъездом не
стояло ни "скорой", ни милицейского "воронка".
     "Ну  конечно,  там же  одни пенсионеры  живут,  ложатся спать  в восемь
вечера, а  Катька, та вообще дрыхнет, как медведь зимой", -- подумал Силин. О
сонливости  Бобика  ходили  целые  легенды.  Однажды  милиционер  целый  час
наяривал  кулаком в  дверь, но  так  и  не  смог  разбудить  свою  дражайшую
половину. После этого участковый именно Силина попросил изготовить дубликаты
ключей, те самые, что в последние мгновения жизни держал в своих руках.
     Минутная успокоенность Михаила снова сменилась тревогой.
     "Черт, а чего я сижу и жду!? У меня же и пистолет, и  труба эта чертова
в квартире. Если они придут с собакой, то это -- тридцать секунд до тюрьмы!"
     Запаниковав,  он стал лихорадочно укладывать в  сумку пистолет, свитер,
потом  опомнился, сунул оружие в  карман куртки, усилием воли сосредоточился
и, посидев еще минут пять за столом, уже не спеша начал собираться.
     На  самое  дно сумки  Силин  положил  завернутую в полиэтиленовый пакет
черную тетрадь. Из  тайничка  под  столом  достал  небольшую  шкатулочку,  в
которой хранил свой "золотой запас": два золотых царских червонца, небольшой
слиток  серебра,  отлитый  из  сломанных  серебряных  ложек  и  контактов  с
выдранных магнитных пускателей. Еще три золотых обручальных кольца он нашел,
роясь  в развалинах старых домов.  Те же  самые руины  подарили ему  большой
серебряный  нательный крест.  Снимать ордена  и медали со знамени Михаил  не
стал, это заняло бы слишком много времени. Он просто  свернул стяг  и уложил
его в  сумку.  Вовремя вспомнил  про документы, небрежно  сунул их в боковой
карман. Весь груз сверху придавил гвоздодером.
     Одеваясь,  Силин натянул на себя как можно больше  теплых  вещей:  двое
трико под джинсы, две  рубахи, плотный, двойной вязки водолазный свитер, еще
один свитер уложил в сумку. Надев куртку, вспомнил про  фонарик, сунул его в
карман.
     Уже совсем одетый,  он вышел на середину комнаты,  медленно оглядел ее,
переводя взгляд с одной вещи на другую.  Тоска подступила к сердцу. Огромный
стеллаж с литературой  по нумизматике,  бонистике, истории русского мундира,
со  справочниками, атласами,  энциклопедиями. Рядом  старинный  двухтумбовый
стол, заваленный столь милым  сердцу хламом.  Небольшой  сверлильный станок,
сделанный  им  из  обычной  дрели,  коробочка со  сверлами,  ящик с  другими
инструментами.  Время от времени он сам  начинал  изготавливать копии монет.
Обычно делал гипсовый слепок, с него  форму и отливал монету из сплава олова
с серебром, а уж потом шлифовал или дочеканивал ее в зависимости от качества
отливки. С месяц назад Михаил решил изготовить монету, какой у него не было,
самую  большую  золотую монету в истории человечества. В средневековой Индии
махараджа со странным  именем Схан-Яхан  чеканил  монеты весом 220 граммов и
диаметром 135  миллиметров. Называлось это золотое чудовище "мохур". Силин в
этот  раз   отлил  заготовку   из  чистого  свинца,   чтобы  она  и   весила
соответственно.  С одной стороны он  уже  выгравировал  бормашинкой  изящную
непонятную вязь азиатских  букв. Увеличенные фотографии оригинала  висели на
стенде рядом со столом.
     Михаил взял в руки заготовку монеты, потом бросил ее на стол, подошел к
заветному бюро, чуть помедлив, осторожно потянул на себя верхний планшет. Он
долго смотрел  на  красный бархат, словно могло произойти чудо и сквозь него
медленно  проявились бы  разнокалиберные  и  разноцветные кружочки  заветных
монет. Но чуда  не произошло. Еще месяц  назад Силин мог запросто заплакать,
глядя  на  этот  сиротский красный бархат.  Сейчас  слез  не было.  Нумизмат
перешагнул черту, плакать теперь будут другие.
     Так  и не задвинув планшет, Силин развернулся,  закинул на плечо сумку,
зайдя  в  ванную,  уже без всяких эмоций  прихватил  высохшую  трубу  и,  не
оборачиваясь, покинул квартиру, в которой прожил пятнадцать самых счастливых
лет своей жизни.
     Выйдя на улицу, Нумизмат обнаружил, что идет дождь. Это его обрадовало.
     "Может, следы размоет,  собака след не  возьмет," -- подумал он. Глазами
он поискал лужу,  куда можно было  бы бросить проклятую  трубу, но  все  они
показались слишком мелкими.  Решение пришло само  собой. Подойдя  к  первому
подъезду, Михаил положил трубу обратно в ту же самую кучу.
     "Ну, пусть теперь ищут орудие преступления", -- усмехнулся он про  себя.
Нумизмат  оглянулся на входную  дверь,  и,  странное  дело, его с неумолимой
силой потянуло  зайти посмотреть, как там и  что. Сначала он ужаснулся этому
чувству, потом вдруг вспомнил о запасной обойме.
     Затаив  дыхание,  он осторожно  открыл  чуть простонавшую  несмазанными
петлями  дверь,   на   цыпочках  преодолел  тамбур,  миновал  вторую  дверь,
скрипнувшую  тоном  чуть  выше и очутился в кромешной  темноте.  Вытащив  из
кармана фонарик,  Силин долго  не решался его включить.  Им владел не страх,
нет, что-то другое. И еще мешал запах.  Лишь  включив фонарик,  Силин понял,
что это был запах крови.
     Луч фонарика сразу уткнулся в  голову милиционера. Тот лежал на животе,
но лицо, залитое кровью, было повернуто как раз к Михаилу. Это оказалось так
неожиданно и  жутко,  что  Нумизмат  чуть  было  не  выронил  фонарик.  Едва
справившись с собой, он  нашарил  лучом света кобуру, нагнулся и вытащил  из
нее  обойму. И тут услышал под  собой, снизу, короткий, слабый стон. Михаила
словно  парализовало.  Из  памяти  всплыло  то,  что  скрывала  темная штора
бешенства: как  он  бил  и бил уже  лежащего Жучкова изо всех сил  трубой по
голове. И бил не раз и не  два -- десятки раз, а милиционер, оказывается, еще
жив!
     "Боже мой, у него же  вся голова должна быть всмятку!" --  простонал про
себя Силин. Несмотря на холод, он обливался потом.
     С трудом,  но он все-таки разогнулся. "Надо добить", -- мелькнула мысль,
и Нумизмат подумал,  что зря избавился от трубы. И тут же понял,  что уже не
сможет вот так, как час назад...
     Немного  постояв,  он  растегнул  сумку и  достал гвоздодер.  Фонариком
посветил  не на лицо Жучкова, а на его шинель. Надо  было повести лучом чуть
влево и ударить, но Михаил так и не смог этого сделать.
     Время шло, милиционер больше не издавал ни звука,  и,  вытерев  рукавом
пот с лица, Силин принял соломоново решение: "Ладно, сам сдохнет!"
     Он  спустился  со ступенек, потушил  фонарь, сунул  его в  карман. Даже
здесь, за двумя дверями, было  слышно, что дождь усилился. Михаил хотел было
уже  положить в сумку гвоздодер, но тут  услышал где-то совсем  рядом чьи-то
голоса и смех.
     Он  стремительно  отпрянул в  сторону от двери, под лестницу.  В  ту же
секунду  в  тамбуре  затопали ноги, Силин  слышал  тяжелое дыхание  вошедших
людей,  представлял,  как  они  стряхивают с себя небесную влагу. Сейчас они
войдут, начнут подниматься вверх и неизбежно наткнутся  на тело милиционера.
Сердце  Михаила стучало так  сильно, что  он слышал  удары  пульса у  себя в
голове. В руке он по-прежнему сжимал гвоздодер.
     "Их двое, -- подумал он. -- Войдут, сделают пару шагов -- они  еще будут в
этой тьме как  слепые  котята.  Тогда  я  и  ударю,  сначала  одного,  потом
другого."  Как ни  странно, к нему вернулась решимость. Сейчас  Нумизмат без
раздумий  снова пошел  бы  на убийство, он уже превратился в зверя  и спасал
свою жизнь.
     Но  те двое,  за  тонкой  фанерой  дверей,  почему-то никак  не  хотели
переступить  порог подъезда  и  вообще  странно  притихли.  Силин не понимал
причины этой задержки. Наконец за дверью раздался молодой мужской голос:
     -- Мы сегодня дойдем до дому?
     В ответ ему прозвучал приглушенный девичий смех:
     --  Ну,  если  ты  будешь целоваться  в  каждом  встречном  подъезде, то
никогда.
     -- Нелька, тебе все  одни  смешки! Как ты умудрилась оставить у Копаевых
зонтик, не понимаю? Я промок насквозь!
     Невидимая  Силину Неля  ответила на  это обвинение  все  тем же грудным
смехом. А парень все никак не мог успокоиться:
     --  Я  же тебе говорил, пошли  домой, а ты -- нет,  посидим еще.  Ты этот
фильм уже три раза видела. Юлька с Семеном спят давно, а мы второй час домой
шлепаем. Да еще под дождем.
     --  Ну, когда мы вышли, дождя ведь не было, -- капризно ответила девушка.
Затем, понизив голос, она зашептала что-то неподвластное уху Силина.
     -- Ага, это только  в кино хорошо,  -- недовольно  ответил парень. -- Тоже
мне, Ким  Бессинджер! У  меня скоро  от холода уши  отвалятся, а ей лишь  бы
потрахаться.
     -- Бедный Романчик! -- Силин услышал звучный шлепок  поцелуя. -- Ладно уж,
побежали!
     Хлопнувшая  входная  дверь оповестила Нумизмата,  что  выход  для  него
свободен. Со вздохом он опустил "фомку" и устало мотнул головой.
     "Ходят  тут  разные. Нелька и Ромка, молодожены хреновы! И носит их  по
ночам. Замочил бы их сейчас, как Ромео и Джульетту, вот забавно бы было!"
     Он знал обоих, они выросли в этом  же дворе, на  его глазах. Недели две
назад они сыграли наконец-то свадьбу и сняли комнату в старом бараке в самом
конце тупика.
     Сунув "фомку" в сумку, Силин вышел из  подъезда, поднял воротник и, еще
больше ссутулившись под  ударами черного ночного дождя, торопливо направился
в сторону "Золотого бара".

     В  эту  ветреную  и  дождливую  ночь машин у бара резко поубавилось, но
Силин с облегчением увидел среди них длинный "понтиак" Гарани.
     "Выздоровел, слава Богу!" -- возблагодарил Господа Михаил за  дарованное
своему врагу благополучие.
     Но уже через час Силин  проклинал все на свете:  Гараню,  Господа Бога,
этих заевшихся сволочей с толстыми кошельками.  Шел  четвертый час  ночи, но
никто  из завсегдатаев  не покинул бара.  Михаил промок, казалось, до самого
позвоночника.  Шляпа,   куртка,  крона   дерева,  давно  сбросившая  листву,
оказались бессильны против настоящего  потопа с небес.  Все  предыдущие ночи
показались  Нумизмату  лишь  прелюдией сегодняшнего проклятия. Крупная дрожь
беспрерывно  била его  тело и заставляла зубы выстукивать что-то  похожее на
последную телеграмму тонущего "Титаника". Он попробовал подойти к окну кухни
и  согреться от идущего от него тепла, но ветер как раз дул сбоку, и Михаилу
даже не удалось отогреть руки.
     Старые "Командирские" со светящимися стрелками  показывали четыре утра,
но ни  одна машина так и не отъехала со  стоянки. Силин недоумевал.  В холод
время  тянется особенно медленно, он пытался продумать, как попасть  в бар и
очутиться  наедине  с Гараней, но, казалось, даже мысли  замерзли в голове у
Нумизмата.
     Наконец  пятнадцать минут  пятого  шумная  толпа  вывалилась  из  бара,
выпустив с собой  на улицу и грохот  ритмичной музыки.  Два десятка  пьяных,
счастливых,  разгоряченных хозяев новой  жизни еще минут десять хороводились
по  стоянке. Кто-то все никак  не мог наговориться,  двое пытались петь, еле
выговаривая слова. Вся  эта уголовно-торговая  братия и раньше  собиралась в
"Золотом" не на  собрание общества трезвости, но сегодня они превзошли самих
себя.
     Потихоньку  стоянка  пустела.  Две  машины, разворачиваясь,  умудрились
столкнуться, раздался удар, звон разбитого  стекла, ругань, но ни из "рено",
ни из "опеля" никто не  стал качать права, выяснять, кто прав, а кто нет. Со
второй попытки автомобили все же  разъехались и  устроили  по ночным  улицам
небольшие автогонки.
     "Ну не  дай  боже кто-нибудь попадется им по  дороге,"- подумал  Силин,
прислушиваясь к удаляющемуся реву моторов.
     Вскоре  на  стоянке  осталось  только четыре  машины  и небольшая кучка
людей. Один  из них -- Силин  разглядел, что мужик очень невысокого  роста, --
твердил как пономарь:
     -- Арсланчик, ты молодец, ты настоящий джигит! Арсланчик, ты....
     "А, значит Арслан Вахабов гуляет. День рождения. Теперь понятно."
     Силин  знал этого кавказца. Тот  уже  лет  десять  как жил в Свечине, и
Михаилу  довелось строить ему особняк. Не то чеченец, не то адыгеец,  Арслан
владел несколькими  магазинами  и небольшим  водочным  заводиком, снабжающим
город пластиковыми пакетами с потрясающей дрянью, зато по очень низкой цене.
В чем-то жители Свечина должны были быть благодарны  этому кавказцу. Не один
десяток совсем  уж  безнадежных алкоголиков с помощью  вахабовской "Росинки"
отправились  на  постоянное  место  жительство  в  мир  иной.  Знающие  люди
говорили, что безопаснее пить денатурат, чем эту сивушную гадость.
     Кое-как жена  утащила, наконец, лысоватого поклонника Арслана  к  своей
"десятке".  Вскоре  после  этого  отбыл со своей светловолосой  дамой  и сам
водочный  король. На стоянке  осталась  машина Гарани да  чуть  подальше,  с
противоположного края, автомобиль бармена.
     Силин решил переменить позицию и пробрался  под окна  кухни. Поварихи в
этот день не  перемалывали отсутствующим косточки, а с шумом и грохотом мыли
посуду, сопровождая все это бурным матом. Затянувшееся застолье выбило их из
обычного  распорядка  дня.  Если бы сбылись все их  "благие"  пожелания,  то
Арслан и  остальная веселая  братия  погибли бы очень  скоро  и  в  страшных
мучениях.
     -- Официанты уже ушли!
     -- Везет козлам, живут здесь по соседству.
     -- Все, девки, пошли, десять минут до автобуса осталось! Если на этот не
успеем, то до шести торчать придется.
     По голосу  Силин узнал свою  "благоверную". Усмехнувшись, он  осторожно
потрогал  решетку.  Та  чуть  качнулась, и Михаил  успокоился. Значит, никто
ничего не  заметил. Окно, по своему обыкновению, поварихи оставили открытым.
Вскоре, минут  через  пять, Силин услышал где-то в  глубине бара  отдаленные
голоса, звуки шагов.  Продолжала звучать  музыка,  правда  потише.  Нумизмат
решил, что пора, и потянул  низ решетки  на  себя и вверх. Он ожидал жуткого
скрежета, лязга металла,  но жалюзи лишь слабо скрипнули и согнулись в дугу,
оставив достаточно места, чтобы в  образовавшуюся щель  смог проникнуть даже
такой объемный человек, как Силин.
     Михаил подтянулся и осторожно проскользнул в теплое пространство кухни.
Ему надо  было переждать, пока глаза привыкнут к  темноте, но  Силин  шагнул
вперед  и  сразу   же  задел  ногой   какой-то  солидный  алюминиевый   бак,
отозвавшийся  на  столкновение  с   плитой  гулким,  приглушенным  грохотом.
Нумизмат тут же перекинул сумку  за спину и достал из  кармана пистолет.  Со
стороны  зала по-прежнему  доносилась  музыка,  и  Михаил надеялся, что  она
поможет скрыть его ошибку.
     Но человек,  сидевший в баре за своим персональным столиком в углу, все
же услышал  этот  странный,  неестественный  звук. "Крысы?  --  подумал он. --
Странно, раньше