Аркадий и Борис Стругацкие. Хромая судьба
---------------------------------------------------------------
Изд: Журнал "Нева". Сокращенный журнальный вариант
В полном варианте этого есть еще один абзац о том, что ~ "поскольку
гипнотической силе Шуа-дю-Гюрзеля не в силах был противиться даже сам
Шуа-дю-Гюрзель, то он страстно влюбился сам себя. К счастью, после Нарцисса
жил еще пастух Онон" и так далее. Тогда становится понятно, почему Сорокин
говорит "Ай-яй-яй, какое салонное, махровое, похабное пшено!"
Далее: Феликс Сорокин спускается "в нашу странную кондитерскую, где
слева цветут на прилавке кремовые розы тортов, а справа призывно
поблескивают ряды бутылок с горячительными напитками" и покупает сладости
перед тем, как сесть за Синюю Папку. В полном варианте он стал покупать
спиртное. Ну и некоторые другие мелочи.
---------------------------------------------------------------
Фантастическая повесть
-------------------------------------
"как пляшет огонек!.. Сквозь запертые
Ставни осень рвется в дом..."
(Райдзан).
-------------------------------------
В середине января, примерно в два часа пополудни, я
сидел у окна и вместо того, чтобы заниматься сценарием, с
отвращением прихлебывал теплый "бжни" и размышлял о
нескольких вещах сразу. За окном мело, машины боязливо
ползли по шоссе, на обочинах громоздились сугробы, и смутно
чернели за пеленой несущегося снега скопления голых деревьев
и щетинистые пятна и полосы кустарника на пустыре.
Москву заметало.
Москву заметало, как богом забытый полустанок
где-нибудь под актюбинском. Вот уже полчаса посередине шоссе
буксовало такси, неосторожно попытавшееся здесь
развернуться, и я представлял себе, сколько их буксует
сейчас по всему огромному городу - такси, автобусов,
грузовиков и даже черных блестящих лимузинов на шипованных
шинах.
Мысли мои текли в несколько этажей, лениво и вяло
перебивая друг друга. Думал я, например, о дворниках. О том,
что до войны не было бульдозеров, не было этих
звероподобных, ярко раскрашенных снегоочистителей,
снегоотбрасывателей, снегозагребателей, а были дворники в
фартуках, с метлами, с квадратными фанерными лопатами. В
валенках. А снега на улицах, помнится, было не в пример
меньше. Может быть, правда, стихии тогда были не те...
Еще думал я тогда о том, что в последнее время то и
дело случаются со мною какие-то унылые, нелепые,
подозрительные даже происшествия, словно тот, кому надлежит
ведать моей судьбой, совсем одурел от скуки и принялся
кудесить, но только дурак он, куда деваться? - И кудеса у
него получаются дурацкие, такого свойства, что ни у кого,
даже у самого шутника, никаких чувств не вызывают, кроме
неловкости и стыда с поджиманием пальцев в ботинках.
И за всем этим не переставал я думать о том, что вот
стоит рядом отодвинутая вправо моя пишущая машинка марки
"типпа" с заедающей от рождения буквой "э", и вставлена в
нее незаконченная страница, а на странице читается:
"... Башни танков повернуты влево, они бьют из пушек по
партизанским позициям, бьют методично, по очереди, чтобы не
мешать друг другу пристреливаться. За башней переднего танка
сидит на корточках рудольф, командир танкистов, лейтенант
сс. Он - мозг, дирижер этого оркестра смерти, - жестами
отдает команды идущим позади эсэсовским автоматчикам.
Партизанские пули то и дело щелкают по броне, разбрызгивают
грязь вокруг гусениц, вздымают столбики воды в темных
лужах".
Отступ.
"Передовой секрет партизан, крошечный окопчик у берега
болота. Двое партизан - старик и молодой - растерянно глядят
на приближающиеся танки. Банг! Банг! Банг! - Удары танковых
пушек".
Мне пятьдесят шесть лет, но я никогда не был в
партизанах, и под танковую атаку мне попасть тоже не
довелось. А ведь, строго говоря, я должен был погибнуть на
курской дуге. Все наше училище погибло там, остались только:
рафка резанов - без обеих ног, вася кузнецов из пулеметного
батальона и я, минометчик.
Нас с кузнецовым за неделю до выпуска откомандировали в
куйбышев. Видно тот, кому надлежало ведать моей судьбой, был
тогда еще полон энтузиазма, и ему хотелось посмотреть, что
из меня может получиться. И получилось, что всю свою
молодость я провел в армии и всегда считал своей
обязанностью писать об армии, об офицерах, о танковых
атаках, хотя с годами все чаще мне приходило в голову:
именно потому, что жив я остался по совершенной случайности,
мне-то как раз и не следовало бы обо всем этом писать.
Вот и сейчас я подумал об этом, глядя в окно на
заметаемый третий рим, и я взял стакан и сделал
лечебно-диетический глоток. Около буксующего такси засело
теперь еще две машины, и бродили там, пригибаясь в метели,
тоскливые фигуры с лопатами.
Я стал смотреть на полки с книгами.
Боже мой, внезапно подумал я, ощутив холод в сердце,
ведь это же, конечно, последняя моя библиотека! Больше
библиотек у меня не будет. Поздно. Эта моя библиотека -
пятая и теперь уже последняя.
От первой осталась у меня только одна книга, ныне
сделавшаяся библиографической редкостью: п.В.Макаров.
"Адъютант генерала май-маевского". По этой книге недавно
отснят был телевизионный сериал, картина неплохая и даже
хорошая, только вот с самой книгой она почти не соотносится.
В книге все куда серьезней и основательней, хотя приключений
и подвигов куда как меньше. Этот Павел васильевич макаров
был, как видно, значительным человеком, и приятно читать на
обороте титульного листа дарственную надпись, сделанную
химическим карандашом: "дорогому товарищу а.Сорокину. Пусть
эта книга послужит памятью о живой фигуре адъютанта ген.
Май-маевского, зам. Командира крымской повстанческой. С
искренним партизанским приветом п.В.Макаров. Ленинград,
6.Их.1927 Года". Могу себе представить, как дорожил,
наверное, этой книгой отец мой, Александр Александрович
сорокин. Впрочем, ничего этого я не помню. И совершенно не
помню, как книга ухитрилась уцелеть, когда дом наш в
ленинграде разбомбило и первая библиотека погибла вся.
От второй же библиотеки ничего не осталось вообще. Я
собрал ее в канске, где два года преподавал на курсах. По
обстоятельствам, выезд мой из канска был стремительным и
управлялся свыше - решительно и непреклонно. Упаковать книги
мы с кларой тогда успели, и даже успели их отправить малой
скоростью в иркутск, но мы-то с кларой в иркутске два дня
всего пробыли, а через неделю были уже в корсакове, а еще
через неделю уже плыли на тральщике в Петропавловск, так что
вторая библиотека моя меня так и не нашла.
До сих пор жалко, сил нет. Там у меня были четыре
томика "тарзана" на английском, которые я купил во время
отпуска в букинистическом, что на литейном в ленинграде;
"машина времени" и сборник рассказов уэллса из приложения к
"всемирному следопыту" с иллюстрациями фитингофа;
переплетенный комплект "вокруг света" за 1927 год... Я
страстно любил тогда чтение такого рода. А было еще во
второй моей библиотеке несколько книг с совершенно особенной
судьбой.
В пятьдесят втором году по вооруженным силам вышел
приказ списать и уничтожить всю печатную продукцию
идеологически вредного содержания. А в книгохранилище наших
курсов свалена была трофейная библиотека, принадлежавшая,
видимо, какому-то придворному маньчжурского императора пу и.
И конечно же, ни у кого не было ни желания, ни возможности
разобраться, где среди тысяч томов на японском, китайском,
корейском, английском и немецком языках, где в этой уже
проплесневевшей груде агнцы, а где козлища, и приказано было
списать целиком.
...Был разгар лета, и жара стояла, и корчились
переплеты в жарких черно-кровавых кучах, и чумазые, как
черти в аду, курсанты суетились, и летали над всем
расположением невесомые клочья пепла, а по ночам, невзирая
на строжайший запрет, мы, офицеры-преподаватели, пробирались
к заготовленным назавтра штабелям, хищно бросались, хватали,
что попадало под руку, и уносили домой. Мне досталась
превосходная "история японии" на английском языке, "история
сыска в эпоху мэйдзи"... А, все равно ни тогда, ни потом не
было у меня времени все это толком прочитать.
Третью библиотеку я отдал поронайскому дому культуры,
когда возвращался в пятьдесят шестом году с камчатки на
материк.
И как это я тогда решился подать рапорт об увольнении?
Ведь я тогда был никто, ничего решительно не умел, ничему не
был обучен для гражданской жизни, с капризной женой и
золотушной катькой на шее... Нет, никогда бы я не рискнул,
если хоть что-нибудь светило мне в армии. Но ничего не
светило мне в армии, а ведь был я тогда молодой,
честолюбивый, страшно мне было представить себя на годы и
годы вперед все тем же лейтенантом, все тем же переводчиком.
Странно, что я никогда не пишу об этом времени. Это же
материал, который интересен любому читателю. С руками бы
оторвал это любой читатель, в особенности если писать в
этакой мужественной современной манере, которую я лично уже
давно терпеть не могу, но которая почему-то всем очень
нравится. Например:
"на палубе "кон'ей-мару" было скользко и пахло
испорченной рыбой и квашеной редькой. Стекла рубки были
разбиты и заклеены бумагой...".
(Тут ценно как можно чаще повторять "были", "был",
"было". Стекла были разбиты, морда была перекошена...)
"Валентин, придерживая на груди автомат, пролез в
рубку. "Сэнте, выходи",- строго сказал он. К нам вылез
шкипер. Он был старый, сгорбленный, лицо у него было голое,
под подбородком торчал редкий седой волос. На голове у него
была косынка с красными иероглифами, на правой стороне синей
куртки тоже были иероглифы, только белые. На ногах шкипера
были теплые носки с большим пальцем. Шкипер подошел к нам,
сложил руки перед грудью и поклонился. "Спроси его, знает ли
он, что забрался в наши воды",- приказал майор. Я спросил.
Шкипер ответил, что не знает. "Спроси его, знает ли он, что
лов в пределах двенадцатимильной зоны запрещен",- приказал
майор."
(Это тоже ценно: приказал, приказал, приказал...)
"Я спросил. Шкипер ответил, что знает, и губы его
раздвинулись, обнажив редкие желтые зубы. "Скажи ему, что мы
арестовываем судно и команду",- приказал майор. Я перевел.
Шкипер часто закивал, а может быть, у него затряслась
голова. Он снова сложил ладони перед грудью и заговорил
быстро и неразборчиво. "Что он говорит?"- Спросил майор.
Насколько я понял, шкипер просил отпустить шхуну. Он
говорил, что они не могут вернуться домой без рыбы, что все
они умрут с голода. Он говорил на каком-то диалекте, вместо
"ки" говорил "кси", вместо "пу" говорил "ту", понять его
было очень трудно..."
Иногда мне кажется, что такое я мог бы писать
километрами. Но это скорее всего не так. На километры можно
тянуть лишь то, к чему вполне равнодушен.
Через неделю, когда мы расставались, шкипер подарил мне
томик кикутикана и "человек-тень" эдогавы. Вон они стоят
рядышком, поронайскому дому культуры они были ни к чему.
"Человек-тень" - первая японская книга, которую я прочитал
от начала до конца. Нравится мне хираи таро, недаром он взял
такой псевдоним: эдогава рампо - эдгар аллан по...
А четвертая библиотека осталась у клары. И господь с
ними обеими. Зря, ох, зря заезжаю я сейчас в эту область.
Сколько раз давал я зарок даже мысленно не обращаться к тем,
кто полагает себя мною униженными и оскорбленными. Я и так
вечно кому-то что-то должен, не исполнил обещанного, подвел,
разрушил чьи-то планы... И уж не потому ли, что вообразил
себя великим писателем, которому все дозволено?
И стоило мне вспомнить об этом моем неизбывном
окаянстве, как тут же зазвонил телефон и председатель наш
Федор михеич с легко различимым раздражением в голосе
осведомился у меня, когда я, наконец, намерен съездить на
банную.
Что за разгильдяйство, феликс Александрович, говорил он
мне. В четвертый раз я тебе звоню, говорил он, а тебе все
как об стенку горох. Ведь не гоняют же тебя, бумагомараку,
говорил он, на овощехранилище свеклу гнилую перебирать.
Ученых, докторов наук гоняют, говорил он, а тебя
всего-навсего-то просят, что съездить на банную, отвезти
десять страничек на машинке, которые рук тебе не оторвут. И
не для развлечения это делается, говорил он мне, не по
чьей-то глупой воле, сам же ты голосовал за то, чтобы помочь
ученым, лингвистам этим, кибернетикам-математикам... Не
исполнил... Подвел... Разрушил... Вообразил себе...
Что оставалось мне делать? Я снова пообещал ему, что
съезжу, сегодня же съезжу, и с лязгом и дребезгом
гневно-укоризненным швырнули трубку на том конце провода. А
я торопливо вылил из бутылки остатки воды в стакан и выпил,
чтобы успокоиться, подумав с отчаянной отчетливостью, что не
воды этой паршивой надо было бы мне сейчас, а коньяку. Или,
еще лучше, пшеничной водки.
Дело же было в том, что еще прошлой осенью наш
секретариат решил удовлетворить просьбу некоего института
лингвистических, кажется, исследований, чтобы все московские
писатели представили в институт этот по несколько страничек
своих рукописей на предмет специальных изысканий, что-то там
насчет теории информации, языковой какой-то энтропии. Никто
у нас этого толком не понял, кроме разве гарика аганяна,
который, говорят, понял, но втолковать все равно никому из
нас не сумел. Поняли мы только, что требуется этому
институту как можно больше писателей, а все остальное было
неважно: сколько страниц - неважно; какие именно страницы и
чего - тоже неважно; требуется только сходить к ним на
банную в любой рабочий день, прием с девяти до пяти.
Возражений ни у кого не оказалось, многие, наоборот, были
даже польщены возможностью поучаствовать в научно-техничес-
ком прогрессе, так что, по слухам, первое время на банной
были даже очереди и даже со скандалами. А потом все как-то
сошло на нет, забылось как-то, и теперь вот бедняга Федор
михеевич раз в месяц, а то и чаще, теребит нас, нерадивых,
срамит и поносит по телефону и при личных встречах.
Конечно, ничего нет хорошего лежать бревном на пути
научно-технического прогресса, а с другой стороны - ну, люди
ведь мы, человеки: то я оказываюсь на банной и вспоминаю же,
что надо бы зайти, но нет у меня с собой рукописи; то уже и
рукопись, бывало, под мышкой, и направляюсь я именно на
банную, а оказываюсь странным образом каким-то не на банной,
а, наоборот, в клубе. Я объясняю все эти загадочные девиации
тем, что невозможно относиться к этой затее, как и ко
множеству затей нашего секретариата, с необходимой
серьезностью. Ну, какая, в самом деле, может быть у нас на
москве-реке языковая энтропия? А главное, причем здесь я?
Однако же податься некуда, и я принялся искать папку, в
которую, помнится, сложил черновики на позапрошлой неделе.
Нигде на поверхности папки не было, и тут я вспомнил, что
тогда намеревался зайти на банную из "зарубежного инвалида",
куда отправился с кап капычем к нос носычу ругаться из-за
статьи. Но на обратном пути из "инвалида" мы на банную не
попали, а попали мы все в ресторан "псков". Так что искать
теперь эту папку мне, пожалуй, смысла не было.
Но, слава богу, недостатка в черновиках я уже давно не
испытываю. Кряхтя, я поднялся с кресла, подошел к "стенке",
к самой дальней секции, и кряхтя, уселся рядом с нею прямо
на пол. Ах, как много движений я могу теперь совершать,
только натужно кряхтя,- как движений телесных, так и
движений духовных.
(Кряхтя, мы встаем ото сна. Кряхтя, обновляем покровы.
Кряхтя, устремляемся мыслью. Кряхтя, мы услышим шаги стихии
огня, но будем уже готовы управлять волнами пламени. Кряхтя.
"Упанишады", кажется. А может быть, и не совсем "упанишады".
Или не "упанишады" вовсе.)
Кряхтя, я откинул створку цокольного шкафчика, и на
колени мне повалились папки, общие тетради в разноцветных
клеенчатых обложках, пожелтевшие, густо исписанные листочки,
скрепленные ржавыми скрепками. Я взял первую попавшуюся
папку - с обломанными от ветхости углами, с одной только
грязной тесемкой, с многочисленными полустертыми надписями
на обложке, из которых разобрать можно было лишь какой-то
старинный телефон, шестизначный, с буквой, да еще строчку
иероглифов зелеными чернилами: "сэйнэн дзидайно саку" -
"творения юношеских лет". В эту папку я не заглядывал лет
пятнадцать. Здесь все было очень старое, времен камчатки и
даже раньше, времен канска, казани - выдирки из тетрадей в
линейку, самодельные тетради, сшитые суровой ниткой,
отдельные листки шершавой желтоватой бумаги, то ли
оберточной, то ли просто дряхлой до невозможности, и все
исписано от руки, ни единой строчки, ни единой буквы на
машинке.
"Угрюмый негр вывез из кабинета кресло с человеческой
развалиной. Шеф плотно закрыл за ним дверь..."
Какой негр? Что за развалина? Ничего не помню.
"Кстати, вы не заметили, были ли среди большевиков
китайцы?- Спросил вдруг шеф.
- Китайцы? М-м-м... Кажется, были. Китайцы или корейцы,
или монголы. В общем, желтые..."
Да-да-да-да-да! Вспоминаю! Это был у меня такой
политический памфлет... Нет. Ничего не помню.
"Крепость пала, но гарнизон победил".
Так.
"Видю тя! Видю тя!"- Взревел кроличьи яйца, обнаружив
видимого противника... И новый выстрел из тьмы наверху..."
А-а-а, это же из киплинга... "Сталки и компания".
Тысяча девятьсот пятьдесят третий год. Если бы киплинг имел
в виду то же, что и вы, он написал бы "раввит'с валлс". Да,
помучился я, помнится, с этим переводом, но школа для меня
получилась отменная, нет лучше школы для переводчика, нежели
талантливое произведение, описывающее совершенно незнакомый
мир, конкретно локализованный в пространстве и времени...
А вот и "случай в карауле". Тоже пятьдесят третий год и
тоже камчатка.
"Позже беркутов, часовой у входа в караульное
помещение, никак не мог вспомнить, что впервые заставило его
насторожиться и крепче сжать оружие, напряженно вслушиваясь
в невнятные шорохи теплой июльской ночи. Просто к шелесту
листвы, шуму собственных шагов, сонному скрипу ветвей
примешалось..." Ну, и так далее. Коротко говоря, под
покровом ночи подкрались к часовому, напали на него, и он,
не в силах отбиться, вызвал огонь на себя.
Был я тогда по литературным воззрениям моим великим
моралистом, причем не просто моралистом, но вдохновенным
певцом воинского регламента. А потому, товарищи солдаты,
главным в данном конкретном "случае в карауле" было вот что:
"как могло случиться, что линько, так хорошо знающий
уставы, допустил грубейшее нарушение устава гарнизонной и
караульной служб? А ты, беркутов? Разве ты не оказался
ротозеем, не заметив, куда ушел симаков? И мы все - как мы
не заметили, что симакова не оказалось с нами, когда караул
был поднят в ружье?"
Странно все это перечитывать сегодня! Но до чего же
хотелось увидеть свое имя напечатанным, почувствовать себя
писателем, выставить напоказ клеймо любимца муз и аполлона!
И какое же это было горькое разочарование, когда
"суворовский натиск", дай бог ему здоровья, завернул мне мою
рукопись под вежливым предлогом, что "случай в карауле" не
является типичным для нашей армии! Святые слова. За свою
жизнь я простоял на караулах часов двести, и только однажды
к шелесту листвы, шуму собственных шагов и в особенности к
сонному скрипу ветвей примешались посторонние звуки, а
именно: в кромешной тьме кто-то напористо и страшно пер
через ограждение из колючей проволоки, никак не реагируя на
мои отчаянные вопли: "стой! Стой, кто идет? Стой, стрелять
буду!" Подоспевшее на выстрелы караульное начальство
обнаружило запутавшегося в колючей проволоке убитого наповал
козла. Сгоряча мне обещана была гауптвахта, но потом все
обошлось...
Нет, не отдам я им мой "случай в карауле" на
препарирование. Лежит пусть. И снова подумал я, какая это
все-таки дурацкая затея с языковой энтропией, если им все
равно, что анализировать: "случай в карауле" или про кресло
с человеческой развалиной.
Я отложил "творения юношеских лет" в сторону и взял
другую папку, уже вполне современного вида, с хорошо
сохранившимися, тщательно завязанными красными тесемками. На
обложку наклеен был белый ярлык, а на ярлыке значилось:
"отрывки, неопубликованное, сюжеты, планы".
Я раскрыл папку и сразу же наткнулся на рассказ
"нарцисс", написанный в пятьдесят седьмом году. Этот рассказ
я помню очень хорошо. Действующие лица там такие: доктор
лобс, шуа дю-гюрзель, граф денкер, баронесса люст...
Упоминаются: карт эс-шануа, "полновесный идиот, в
шестнадцать лет ставший импотентом", а также стелла
буа-косю, родная тетка графа денкера, садистка и лесбиянка.
А соль этого рассказа в том, что упомянутый шуа дю-гюрзель,
аристократ и гипнотизер необычайной силы, налетел на свое
отражение в зеркале, когда "взгляд его был полон желания,
мольбы, властного и нежного повеления, призыва к покорности
и любви".
Ай-яй-яй-яй-яй, какое манерное, похабное, салонное,
махровое пшено! И подумать только, ведь проросло оно из того
же кусочка души моей, что и мои "современные сказки" полтора
десятка лет спустя, из того же самого кусочка души, из
которого растет сейчас моя синяя папка.
Нет, не дам я им моего "нарцисса". Во-первых, потому
что всего один экземпляр. А во-вторых, совершенно никому не
нужно знать, что сорокин феликс Александрович, автор романа
"товарищи офицеры!" И пьесы "равнение на середину!", Не
говоря уже о сценариях и армейских очерках, пишет еще,
оказывается, всякие фантасмагории.
А дам я им вот что. Пятьдесят восьмой год. "Корягины".
Пьеса в трех действиях. Действующие лица: Сергей Иванович
корягин, ученый, около шестидесяти лет; ирина Петровна, его
жена, сорок пять лет; Николай Сергеевич корягин, его сын от
первого брака, демобилизованный офицер, около тридцати лет.
И еще семь действующих лиц - студенты, художники, слушатели
военной академии. Действие происходит в москве, в наши дни.
Аня: слушай, можно задать тебе один вопрос?
Николай: попробуй.
Аня: а ты не обидишься?
Николай: смотря... Нет, не обижусь. Насчет жены?
Аня: да. Почему ты с ней развелся?
Очень хорошо. Антон павлович. Константин Сергеевич.
Владимир Иванович. Главное, не закончено и никогда закончено
не будет. Вот это мы им и отдадим.
Отложив за спину рукопись, я принялся запихивать и
уминать в шкафчик все остальное, и тут в руку мне попалась
общая тетрадь в липком коричневом переплете, разбухшая от
торчащих из нее посторонних листков. Я даже засмеялся от
радости и сказал ей: "вот где ты, голубушка!", Потому что
это была тетрадь заветная, драгоценная, потому что это был
мой рабочий дневник, который я потерял в прошлом году, когда
в последний раз наводил порядок в своих бумагах.
Тетрадь сама раскрылась у меня в руках, и обнаружился в
ней мой заветный цанговый карандаш из чехословакии, карандаш
не простой, а счастливый; все сюжеты надлежало записывать
только этим карандашом, и никаким иным, хотя, признаться, он
был довольно неудобен, потому что корпус у него лопнул в
двух местах, и грифель при неосторожном движении
проваливался внутрь.
Я уже, оказывается, и забыл совсем, что начиналась эта
тетрадка тридцатого марта, почти ровно одиннадцать лет
назад. Я писал тогда повесть "железная семья" - о
современных, мирных, так сказать, танкистах. Писалась она
трудно, кровью и сукровицей она писалась, эта повесть.
Помнится, я несколько раз выезжал в части по командировкам,
правое ухо обморозил, и все равно толку никакого не
получилось. Повесть отклонили. Спасибо, хоть аванс не
отобрали.
Я листал страницы с однообразными записями:
2.04. Сдел. 5 Стр. Вечером 2 стр. Всего 135 стр.
3.04. Сдел. 4 Стр. Вечер. 1 Стр. Всего 140 стр.
Это у меня верный признак: если никаких записей, кроме
статистических, не ведется, значит, работа идет либо очень
хорошо, либо на пропасть. Впрочем, 7.04 Странная запись:
"писал жалобу в правительствующий сенат". А 3.05: "Ничто так
не взрослит, как предательство".
А вот и этот день, когда начал я придумывать
современные сказки.
21 Мая 72 года. "История про новосела-рабочего. У него
работают циклевщик, грузчик, водопроводчик, все Кандидаты
наук. И все застревают в квартире. Циклевщик защемил палец в
паркете, грузчика задвинули шкафом, водопроводчик хлебнул
вместо спирта эликсиру и стал невидимым. И еще домовой. И
строитель, замурованный в вентиляционной шахте. И приходит
катя".
Это еще не "современные сказки", до "современных
сказок" было тогда еще далеко. Справиться мне с этим сюжетом
так и не удалось, и сейчас я даже не помню: какой новосел?
Почему домовой? Что за эликсир?
Или вот еще сюжет того времени.
28.10.72. "Человек (фокусник), которого все принимали
за пришельца из космоса". В те поры все вокруг словно бы с
ума сошли по поводу летающих тарелок. Только об этом и
разговоров: братья по разуму, баабекская веранда,
тассильские рисунки. И вот тогда мне придумалось: живет себе
человек, ни о чем таком не думает, по профессии фокусник,
причем фокусник очень хороший. И замечает он вдруг некое
беспокоящее к себе внимание. Соседи по лестничной площадке
странно с ним заговаривают, участковый заходит, интересуется
реквизитом и туманно рассуждает насчет закона сохранения
энергии. "Это исчезающее яйцо,- говорит он,- не согласуется
у вас, гражданин, с современными представлениями о законах
сохранения". Наконец, вызывают его в отдел кадров, а там у
кадровика сидит какой-то гражданин, вроде бы даже знакомый,
но с одним глазом. И кадровик принимается моего героя
расспрашивать, сколько церквей в его родном забубенске, да
кому там памятник стоит на главной площади, да не помнит ли
он, сколько на фасаде горсовета окон. А герой, разумеется,
ничего этого не помнит, и атмосфера подозрительности все
сгущается, и вот уже заводятся вокруг него разговоры о
принудительном медосмотре... Чем должна была кончиться вся
эта история, я придумать так и не сумел: охладел. И теперь
очень жалко мне, что охладел.
Второго ноября записано: "не работал, страдаю брюхом",
а третьего - короткая запись: "вполсвиста".
С теплой грустью листал я свой рабочий дневник страницу
за страницей.
"Человек - это душонка, обремененная трупом. Эпиктет".
"Против кого дружите?"
"Ректальная литература".
"Только те науки распространяют свет, кои способствуют
выполнению начальственных предписаний. Салтыков-щедрин".
"Гнал спирт из ногтей алкоголиков".
А это опять для современных сказок:
"кот элегант. Пес по фамилии верный, он же верка.
Мальчик-вундеркинд, почитывает "кубические формы" ю. Манина,
очкарик; когда моет посуду, любит петь высоцкого. Двенадцать
лет в восьмеричной системе счисления. Цитирует труды
иллича-свитыча. Кот по утрам, вернувшись со спевки, стирает
перчатки. Пса учат за едой не сопеть, не чавкать и
пользоваться ножом и вилкой. Он демонстративно уходит из-за
стола и шумно, с обидой, грызет кость под крыльцом. Кот
элегант о каком-то госте: "этот Петровский-зеликович
совершенно похож на бульдога рамзеса, которому я нынешней
весной в кровь изодрал морду за хамское приставание".
Еще фразы:
"путал сентименталов с симменталами".
"Мария павловна за островским шубу шестнадцать лет
носила, я у нее перекупила, стала чистить - три воши нашла,
одна старая, еще по-аглицки говорит..."
Я запихал оставшиеся папки и бумаги в шкафчик и
перебрался за стол. Это находит на меня иногда: беру старые
свои рукописи или старые дневники, и начинает мне казаться,
что вот это все и есть моя настоящая жизнь - исчерканные
листочки, чертежи какие-то, на которых я изображал, кто где
стоит и куда смотрит, обрывки фраз, заявки на сценарии,
черновики писем в инстанции, детальнейше разработанные планы
произведений, которые никогда не будут созданы, и
однообразно сухие: "сделано 5 стр. Вечер. Сдел. 3 Стр." А
жены, дети, комиссии, семинары, командировки, осетринка
по-московски, друзья-трепачи и друзья-молчуны - все это сон,
фата-моргана, мираж в сухой пустыне, то ли было это у меня,
то ли нет.
И вот сюжет хороший. Точной даты почему-то нет, начало
семьдесят третьего года.
...Курортный городишко в горах. И недалеко от города
пещера. И в ней - кап-кап-кап - падает в каменное углубление
живая вода. За год набирается всего одна пробирка. Только
пять человек в мире знают об этом. Пока они пьют эту воду
(по наперстку в год), они бессмертны. Но случайно узнает об
этом шестой. А живой воды хватает только на пятерых. А
шестой этот - брат пятого и школьный друг четвертого. А
третий, женщина катя, жарко влюблена в четвертого и
ненавидит второго за подлость. Клубочек. А шестой, вдобавок,
великий альтруист и ни себя не считает достойным бессмертия,
ни остальных пятерых...
Помнится, я не написал эту повесть потому, что
запутался. Слишком сложной получалась система отношений, она
перестала помещаться у меня в воображении. А получиться
могло бы очень остро: и слежка за шестым, и угрозы, и
покушения, и все на этакой философски-психологической
закваске, и превращался в конце мой альтруист-пацифист в
такого лютого зверя, что любо-дорого смотреть, и ведь все от
принципов своих, все от возвышенных своих намерений.
В ту минуту, когда я читал наброски по этому сюжету, в
передней раздался звонок. Я даже вздрогнул, но тут же мною
овладело радостное предчувствие. Теряя и подхватывая на ходу
тапочки, я устремился в переднюю и открыл дверь. Так и есть,
явилась она, волшебница моя добрая, долгожданная, румяная с
метели, запорошенная снегом. Клавочка. Вошла, блестя
зубками, поздоровалась и прямо направилась в кухню, а я уже
бежал, теряя тапочки, за паспортом, и получилось мне сто
девяносто шесть рублей прописью и одиннадцать копеек цифрами
из литконсультации за рецензии на бездарный ихний самотек.
Как всегда, вернул я клавочке рубль, как всегда, она сперва
отказывалась, а потом, как всегда, приняла с благодарностью,
и, как всегда, провожая ее, я сказал: "приходите, клавочка,
почаще", а она ответила: "а вы пишите побольше".
Кроме денег оставила клавочка на кухонном столе
длинный, пестрый от наклеек и марок, с красно-бело-синим
бордюром авиапочты конверт. Писали из японии. "Господину
феликсу Александровичу сорокину". Я взял ножницы, срезал
край конверта и извлек два листка тонкой рисовой бумаги.
Писал некто рю таками, и писал по-русски.
"Токио, 25 декабря 1981 года. Многоуважаемый господин
ф.А.Сорокин! Есри вы помните меня, мы познакомились весной
1975 года в москве. Я был в японской деригации писателей, вы
сидели рядом и любезно подарили мне вашу книгу "современные
сказки". Книга очень мне понравилась сразу. Я неоднократно
обращался в наше издательство "хаякава" и журнал "эс-эф
магадзин", но наши издатели консервативны. Однако теперь
благодаря тому, что ваша книга пользуется успехом в сша,
наконец наше издательство стали обращать внимание на вашу
книгу и по-видимому иметь намерение издать вашу книгу. Это
значит, что наша издательская культура находится под сильным
вриянием американской и это - наша действительность. А как
бы то ни было, то новое направление в нашем издательском
мире так радостно и для вас, и для меня. По плану моей
работы я кончаю перевод вашей книги в феврале будущего года.
Но к сожалению я не понимаю некоторых слов и выражений (вы
найдете их в приложении). Я хотел бы просить вас помощь. В
началах каждой сказки процитированы фразы из произведений
разных писателей. Если ничто вам не помешает, прошу вас
сообщить мне, в каких названиях и в каких местах в них я
смогу найти их. Я хочу познакомить вас и вашу литературную
деятельность с нашими читателями как можно подробнее, но к
сожалению у меня теперь совсем нет последних новостей о них.
Я был бы очень рад, если бы сообщили мне теперешнее
положение вашей работы и жизни и послали ваши фотографии. И
я желаю читать статьи и критики о вашей литературе и узнать,
где (в каких журналах, газетах и книгах) я смогу найти их.
Мне хотелось бы просить вас оказать мне многие помощи,
которые я просил выше. Заранее благодарю вас за помощь. С
искренним уважением (подпись иероглифами)".
Я прочитал это письмо дважды и через некоторое время
поймал себя на том, что благосклонно улыбаюсь, подкручивая
себе усы обеими руками. Честно говоря, я совершенно не
помнил этого японца и тем не менее испытывал к нему сейчас
чувство живейшей симпатии и даже, пожалуй, благодарности.
Вот и до японии добрались мои сказки. Так сказать, боку-но
отогибанаси-ва ниппон-мадэ-мо ятто итада-кимасьта...
Разнообразные чувства обуревали меня - вплоть до
восхищения самим собою. И в волнах этих чувств я без труда
различал ледяную струю жестокого злорадства. Я снова
вспоминал иронические улыбочки и недоуменные риторические
вопросы в критических обзорах, и пьяные подначки, и
грубовато-дружественные: "ты что же это, старик, а? Совсем
уже, а?". Теперь это, конечно, дела прошлые, но я,
оказывается, ничего не забыл. И никого не забыл. А еще тут
же вспомнилось мне, что когда выступаю я в домах культуры
или на предприятиях, так если меня в зале и знает
кто-нибудь, то не как автора "товарищей офицеров" и уж,
конечно, не как автора многочисленных моих армейских
очерков, а именно как сочинителя "современных сказок". И
неоднократно мне даже присылали записки: "не родственник ли
вы сорокина, написавшего "современные сказки"?"
Я вспомнил о втором листке из конверта и, развернув,
бегло просмотрел его. Сначала недоумения рю таками
позабавили меня, но не прошло и несколько минут, как я
понял, что ничего особенно забавного мне не предстоит.
А предстоит мне объяснить, да еще в письменном виде, да
еще японцу, что означают такие, например, выражения:
"хватить шилом патоки", "цвести как майская роза", "иметь
попсовый вид", "полные штаны удовольствия", "начистить
ряшку" и "залить зенки"... Но все это было еще полбеды, и не
так уж, в конце концов, трудно было объяснить японцу, что
"банан" на жаргоне школьников означает "двойку как отметку,
в скобках, оценку", а "забойный" означает всего-навсего
"сногсшибательный" в смысле "великолепный". А вот как быть с
выражением "фиг тебе"? Во-первых, фигу, она же дуля, она же
кукиш, надлежало самым решительным образом отмежевать от
плодов фигового дерева, дабы не подумал таками, что слова
"фиг тебе" означают "подношу тебе в подарок спелую, сладкую
фигу". А во-вторых, фига, она же дуля, она же кукиш,
означает для японца нечто иное, нежели для европейца или, по
крайней мере, для русского. Этой несложной фигурой из трех
пальцев в японии когда-то пользовались уличные дамы, выражая
готовность обслужить клиента...
Я и сам не заметил, как эта работа увлекла меня.
Вообще говоря, я не люблю писать письма и положил себе
за правило отвечать только на те письма, которые содержат
вопросы. Письмо же рю таками содержало не просто вопросы,
оно содержало вопросы деловые, причем по делу, в котором я
сам был заинтересован. Поэтому я встал из-за стола только
тогда, когда закончил ответ, перепечатал его (выдернув из
машинки незаконченную страницу сценария), вложил и заклеил в
конверт и надписал адрес.
Теперь у меня было, по крайней мере, два повода выйти
из дому. Я оделся, кряхтя, натянул на ноги башмаки на
"молниях", сунул в нагрудный карман пятьдесят рублей, и тут
раздался телефонный звонок.
Сколько раз я твердил себе: не бери трубку, когда
собираешься из дому и уже одет. Но ведь это же рита могла
вернуться из командировки, как же мне было не взять трубку?
И я взял трубку, и сейчас же раскаялся, ибо звонила никакая
не рита, а звонил леня баринов, по прозвищу шибзд.
У меня есть несколько приятелей, которые
специализируются по таким вот несвоевременным звонкам.
Например, слава крутоярский звонит мне исключительно в те
моменты, когда я ем суп - впрочем, не обязательно суп. Это
может быть борщ или, скажем, солянка. Тут главное, чтобы
половина тарелки была уже мною съедена, а оставшаяся
половина как следует остыла во время телефонной беседы.
Гарик аганян выбирает время, когда я сижу в сортире и притом
ожидаю важного звонка. Что же касается лени баринова, то его
специальность - звонить либо когда я собираюсь выйти и уже
одет, либо когда собираюсь принять душ и уже раздет, а паче
всего - рано утром, часов в семь, позвонить и низким
подпольным голосом спросить: "как дела?"
Леня баринов, по прозвищу шибзд, спросил меня низким
подпольным голосом:
- Как дела?
- Собираюсь уходить,- сказал я сухо, но это был
неверный ход.
- Куда?- Сейчас же осведомился леня.
- Леня,- сказал я теперь уже просительно.- Может быть,
мы потом созвонимся? Или ты по делу?
Да, леня звонил по делу. И дело у него было вот какое.
До лени дошел слух (до него всегда доходят слухи), будто
всех писателей, которые не имели публикаций в течение
последних двух лет, будут исключать. Я ничего не слышал по
этому поводу? Нет, точно ничего не слышал? Может быть,
слышал, но не обратил внимания? Ведь я никогда не обращаю
внимания и потому всегда тащусь в хвосте событий... А может,
исключать не будут, а будут отбирать пропуск в клуб? Как я
думаю?
Я сказал, как я думаю.
- Ну, не груби, не груби,- примирительно попросил
леня.- Ладно. А куда ты идешь?
Я рассказал, что иду отправить заказное письмо, а потом
на банную. Лене все это было неинтересно.
- А потом куда?- Спросил он.
Я сказал, что потом, наверное, зайду в клуб.
- А зачем тебе сегодня в клуб?
Я сказал, закипая, что у меня в клубе дело: мне там
надо дров наколоть и продуть паровое отопление.
- Опять грубишь,- произнес леня грустно.- Что вы все
такие грубые? Кому ни позвонишь - хам. Ну, не хочешь по
телефону говорить - не надо. В клубе расскажешь. Только
учти, денег у меня нет...
Потом я повесил трубку и посмотрел в окно. Уже совсем
смерклось, впору было зажигать лампу. Я сидел у стола в
пальто и в шапке, в тяжелых своих, жарких ботинках. И идти
мне теперь уже никуда совсем не хотелось. Собственно, письмо
в японию можно послать и не заказным, и ничего с ним не
сделается, наляпаю побольше марок и брошу в ящик. И банная
подождет, с нею тоже ничего не сделается до завтра... Ты
посмотри, какая вьюга разыгралась, вовсе ничего не видно.
Дом напротив - и того не видно, только слабо светятся мутные
желтые огоньки. Но ведь сидеть вот так просто, всухомятку, с
двумя сотнями рублей - тоже глупо и даже расточительно. А
сбегаю-ка я вниз, благо, все равно одет.
И я сбегал вниз, в нашу кондитерскую. В нашу странную
кондитерскую, где слева цветут на прилавке кремовые розы
тортов, а справа призывно поблескивают ряды бутылок с
горячительными напитками. Где слева толпятся старушки, дамы
и дети, а справа чинной очередью стоят вперемежку солидные
портфеленосцы-кейсовладельцы и зверообразные,
возбужденно-говорливые от приятных предвкушений братья по
разуму. Где справа мне давно уже не нужно было ничегошеньки,
а слева я взял полдюжины "Александровских" и двести грамм
"ойла союзного", каковое, да будет вам известно,
"представляет собой однородную белую конфетную массу,
состоящую из двух или нескольких слоев прямоугольной формы,
украшенную черносливом, изюмом и цукатами".
И поднимаясь в лифте к себе на шестнадцатый этаж,
прижимая нежно к боку пакет со сластями, вытирая свободной
ладонью с лица растаявший снег, я уже знал, как я проведу
этот вечер. То ли пурга, из которой я только что выскочил,
слепая, слепящая, съевшая остатки дня пурга была тому
причиною, то ли приятные предвкушения, которых я, как и все
мои братья и сестры по разуму, не чужд, но мне стало ясно
совершенно: раз уж суждено закончить мне этот день дома и
раз уж рита моя все не возвращается, то не стану я звонить
ни гоге чачуа, ни славке крутоярскому, а закончу я этот день
по-особенному - наедине с самим собой, но не с тем, кого
знают по комиссиям, семинарам, редакциям и клубу, а с тем,
кого не знают нигде.
Мы с ним сейчас очистим стол на кухне, поставим чайник,
расположим на плетеных салфетках алюминиевую формочку с
заливным мясом от гостиницы "прогресс", блюдце с пирожными и
ритину вазочку с "ойлом союзным", мы включим по всей
квартире свет - пусть будет светло! - И перетащим из
кабинета торшер, мы с ним откроем единственный ящик стола,
запираемый на ключ, достанем синюю папку и, когда настанет
момент, развяжем зеленые тесемки.
Пока я отряхивался от снега, пока переодевался в
домашнее, пока осуществлял свою нехитрую предварительную
программу, я неотрывно думал, как поступить с телефоном.
Выяснилось вдруг, что именно нынче вечером мне могли
позвонить, более того - должны были позвонить многие и
многие, в том числе и нужные. Но с другой стороны, я ведь не
вспомнил об этом, когда всего полчаса назад намеревался
провести вечер в клубе, а если и вспомнил бы, то не посчитал
бы эти звонки за достаточно нужные. И в самый разгар этих
внутренних борений рука моя сама собой протянулась и
выключила телефон.
И сразу стало сугубо уютно и тихо в доме, хотя
по-прежнему бренчало за стеной неумелое пианино, и
доносилось через отдушину в потолке кряканье и бормотанье
магнитофонного барда.
И вот момент настал, но я не торопился, а некоторое
время смотрел еще, как бьет в оконное стекло с сухим
шелестом из черноты сорвавшаяся с цепи вьюга. А жалко, право
же, что там у меня не бывает вьюг. А впрочем, мало ли чего
там не бывает. Зато там есть многое из того, чего не бывает
здесь.
Я неторопливо развязал тесемки и откинул крышку папки.
Мельком я и скорбно и радостно подумал, что не часто
позволяю себе это, да и сегодня бы не позволил, если бы
не... Что? Вьюга? Леня шибзд?
Титула на титульном листе у меня не было. Был эпиграф:
"...Знаю дела твои и труд твой, и терпенье твое и то, что не
можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют
себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы..."
И была наклеена на титульный лист дрянная фоторепродукция:
под нависшими ночными тучами замерший от ужаса город на
холме, а вокруг города и вокруг холма обвился исполинский
спящий змей с мокро отсвечивающей гладкой кожей.
Но не эту картинку, знакомую многим и многим, я сейчас
видел перед собой, а видел я сейчас то, чего не видел, кроме
меня, и видеть не мог никто во всем белом свете. Во всей
вселенной никто. Откинувшись на спинку дИвана, впившись
руками в край стола, я наблюдал, как на своем обычном месте,
всегда на одном и том же месте, медленно разгорается
малиновый диск. Сначала диск дрожит, словно пульсируя,
становится все ярче и ярче, наливается оранжевым, желтым,
белым светом, потом угасает на мгновение и тотчас же
вспыхивает во всю силу, так что смотреть на него становится
невозможно. Начинается новый день. Непроглядно черное
беззвездное небо делается мутно-голубым, знойным, веет
жарким, как из пустыни, ветром, и возникает вокруг как бы из
ничего город - яркий, пестрый, исполосованный синеватыми
тенями, огромный, широкий - этажи громоздятся над этажами,
здания громоздятся над зданиями, и ни одно здание не похоже
на другое, они все здесь разные, все... И становится видна
справа раскаленная желтая стена, уходящая в самое небо, в
неимоверную, непроглядную высь, изборожденная трещинами,
обросшая рыжими мочалами лишаев и кустарников... А слева, в
просветах над крышами, возникает голубая пустота, как будто
там море, но никакого моря там нет, там обрыв, неоглядно
сине-зеленая пустота, сине-зеленое ничто, пропасть, уходящая
в непроглядную глубину.
Бесконечная пустота слева и бесконечная твердь справа,
понять эти две бесконечности не представляется никакой
возможности. Можно только привыкнуть к ним. И они привыкают
- люди, которыми я населил этот город на узком, всего в пять
верст уступе между двумя бесконечностями. Они попадают сюда
по доброй воле, эти люди, хотя и по разным причинам. Они
попадают сюда из самых разных времен и еще более разных
обстоятельств, их приглашают в город называющие себя
наставниками для участия в некоем эксперименте, ни смысла,
ни задач которого никто не знает и знать не должен, ибо
эксперимент есть эксперимент, и знание его смысла и целей
неизбежно отразилось бы на его результате... У меня их
миллион в моем городе - беглецов, энтузиастов, фанатиков,
разочарованных, равнодушных, авантюристов, дураков,
сумасшедших, целые сонмища чиновников, вояк, фермеров,
бандитов, проституток, добропорядочных буржуа, работяг,
полицейских, и неописуемое наслаждение доставляет мне
управлять их судьбами, приводить их в столкновение друг с
другом и с мрачными чудесами эксперимента. Я, наверное,
никогда не закончу эту вещь, но я буду ее писать, пока не
впаду в маразм, а может быть, и после этого. Клянешься ли ты
и далее писать и придумывать про город до тех пор, пока не
впадешь в полный маразм, а может быть, и далее? А куда мне
деваться? Конечно, клянусь, сказал я и раскрыл рукопись.
С вечера я не принял сустак, и поэтому с утра
чувствовал себя очень вялым, апатичным и непрерывно
преодолевал себя: умывался через силу, одевался через силу,
прибирался, завтракал... И пока я все это делал, боже мой,
думал я, как это все-таки хорошо, что нет надо мной клары и
что я вообще один!
Позвонила катька, и опять пришлось мне врать и
оправдываться, потому что насчет постройки ей шубы в нашем
ателье я опять ничего не предпринял. Впрочем, звонила катька
вовсе не насчет шубы: оказалось, что она намерена зайти ко
мне сегодня или завтра вечером и принести мой продуктовый
заказ. Только и всего. Мы повесили трубки, и я на радостях
ссыпал в чашку последние остатки бразильского кофе, которые
хранил для особо торжественного случая.
А за окном погода сделалась чудесная. Вьюги вчерашней
не было и в помине, солнце выглянуло, которого не видно было
с самого нового года, прихотливо изогнутый сугроб у меня в
лоджии весело искрился, и, видимо, подморозило, потому что
за каждой машиной на шоссе тянулся шлейф белого пара.
Давление установилось, и не усматривалось никакой причины,
мешающей сесть за сценарий.
Впрочем, предварительно я трижды позвонил в ателье - и
все три раза без всякого толка. Надо сказать, звонки эти
носили чисто ритуальный характер: если человек всерьез
намерен построить для дочери шубу, ему надлежит идти в
ателье самому, производить массу аллЕгорических телодвижений
и произносить массу аллЕгорических фраз, все время рискуя
нарваться либо на открытую грубость, либо на подленькую
увертливость.
Затем я сел за машинку и начал прямо с фразы, которую
придумал еще вчера, но не пустил в ход, а сберег специально
для затравки на сегодня: "это не по ним, это по товарищам
справа..." И сначала все у меня пошло лихо, бодро, весело,
по-суворовски, но уже через час с небольшим я обнаружил, что
сижу в расслабленной позе и тупо, в который уже раз,
перечитываю последний абзац: "а комиссар все смотрит на
горящий танк. Из-под очков текут слезы, он не вытирает их,
лицо его неподвижно и спокойно".
Я уже чувствовал, что застрял, застрял надолго и без
всякого просвета. И не в том было дело, что я не представлял
себе, как события будут развиваться дальше: все события я
продумал на двадцать пять страниц вперед. Нет, дело было
гораздо хуже: я испытывал что-то вроде мозговой тошноты.
Да, я отчетливо видел перед собой и лицо комиссара, и
полуобрушенный окоп, и горящий "тигр". Но все это было
словно бы из папье-маше. Из картона и из раскрашенной
фанеры. Как на сцене захудалого дома культуры.
И в который раз с унылым удовлетворением вспомнил я,
что писать должно либо о том, что ты знаешь очень хорошо,
либо о том, чего никто не знает. Большинство из нас держится
иного мнения - ну и что же? Моя дочь катька правильно
сказала: надо всегда оставаться в меньшинстве.
Да черт же подери, подумал я почти с отчаянием. Ведь
есть же у нас люди, которым это дано, которым отпущено
судьбою это в полной мере... Вергилии наши по катакомбам ни
за что не забываемого огненно-ледяного вала... Симонов у нас
есть, нежно мной любимый Константин михайлович, и василь
Быков, горький мастер, и несравненный богомолов, и
поразительный "Сашка" есть у нас вячеслава кондратьева, и
бакланов гриша, тоже мой любимый, и ранний бондарев... Да
мне их всех и не перечислить. И не надо. К чему мне их
перечислять, мне плакать надо, что никогда мне не быть среди
них, - не заслужил я этого кровью, потом, грязью окопной не
заслужил и теперь никогда уже не заслужу. Вот и выходит, что
никакой нет разницы между маститым феликсом сорокиным и
мальчишечкой пятьдесят четвертого года рождения, взявшемся
вдруг писать о курской дуге,- не о баме, заметьте, писать
взявшемся и не о склоке в родном нии, а о том, что видел он
только в кино, у озерова видел. Такие вот пироги, феликс
Александрович,- если откровенно...
Я терпеть не могу таких вот пирогов, я от них делаюсь
больной. И я тут же решил, что не дам загнать себя в уныние.
В конце концов, у меня и без того много дел, нечего сидеть и
киснуть. Меня ждут на банной еще.
Торопливо, сминая страницы, я засунул черновики
сценария в специально отведенный для него пластиковый футляр
и принялся одеваться. "В движеньи мельник должен жить...",-
Бормотал я, с кряхтеньем натягивая башмаки. "Вода примером
служит нам!..",- Спел я во весь голос, укладывая в папку
блистательную пьесу "корягины". Я отгонял страх. "В крайнем
случае отдам аванс!"- Громко произнес я, натягивая куртку.
Но дело было не в авансе. Что-то уж слишком часто в
последнее время стали нападать на меня такие вот пробуксовки
в работе, а если прямо говорить - приступы отвращения к
работе, которая меня кормит.
Стоя на лестничной площадке в ожидании лифта, я, чтобы
наверняка отвлечься, стал думать о том, что вот уже третий
день пошел, как со мной не случается ничего нелепого и
дурацкого - похоже, тот, кому надлежит ведать моей судьбой,
совсем иссяк и стал не годен даже на дурацкие чудеса... А
лифты все не поднимались, ни большой, ни малый, и я постучал
по створкам одного и другого и прислушался. Снизу гулко
доносились невнятные голоса. Тогда я чертыхнулся и стал
спускаться по лестнице.
На площадке десятого этажа я увидел, что дверь в
квартиру кости кудинова, поэта, настежь распахнута и из нее
выдвигается обширная спина в белом халате. "Ну вот, опять",-
подумал я сразу же. И не ошибся. Костю кудинова выносили на
носилках, и большой лифт был раскрыт, чтобы вместить его.
Костя был бледен до зелени, мутные глаза его то
закатывались, то сходились к переносице, испачканный рот был
вяло распущен.
Мне показалось вначале, что костя пребывает без
сознания, и я не могу сказать, чтобы зрелище это горько
потрясло меня или хотя бы расстроило. Мы с ним были всего
лишь знакомые - соседи по дому и члены одной писательской
организации, вполне многочисленной. Как-то десяток лет назад
во время какой-то кампании он публично выступил против меня
- вздорно, конечно, выступил, однако довольно едко. Правда,
он потом принес извинения, сказавши, что спутал меня с
другим сорокиным, с сорокиным из детской секции, так что с
тех пор мы при встречах приветливо здороваемся, обмениваемся
слухами и досадуем, что никак не удается собраться и
посидеть. Но в остальном он был мне вообще-то никем, и
вдобавок, поглядев на него, решил было я, что он попросту
опять набрался сверх своей обычной меры. Словом, если все
это было предоставлено равнодушной природе, костю кудинова,
поэта, должны были бы сейчас занести в приготовленный лифт,
створки бы сдвинулись, скрыв его от моих глаз, я уточнил бы
у врача, что все-таки произошло, а вечером рассказал бы об
этом небольшом происшествии кому-нибудь в клубе.
Но тот, кому надлежит ведать моей судьбой, был,
оказывается еще полон сил.
- Феликс!- Произнес костя таким отчаянным голосом, что
санитары враз остановились, ожидая продолжения.- Сам бог
тебя ко мне послал, феликс...
Тут глаза его закатились, и он умолк. Но едва санитары,
не дождавшись продолжения, стронулись с места, как он
заговорил снова. Говорил он сбивчиво, не очень внятно,
срываясь с хрипа на шепот, и все требовал, чтобы я
записывал, и я, конечно, послушно раскрыл папку, достал
авторучку и стал записывать на клапане: "м.Сокольники,
богородское шоссе, авт. 239, Институт, мартинсон Иван
давыдович. Мафусаллин". То есть мне предстояло сейчас
переться на противоположный край москвы, отыскать где-то на
богородском шоссе какой-то неведомый институт, в институте
добраться до некоего мартинсона и попросить у него для кости
этого самого мафусаллина. ("Хоть две-три капли... Мне не
полагается, но все равно, пусть даст... Помру иначе...")
Затем створки лифта сдвинулись, и я остался на площадке
один.
Буду совершенно откровенен. Не было у меня совсем ни
жалости какой-либо, ни тем более желания проделывать эти
сложнейшие эволюции в пространстве и в моем личном времени.
С какой стати? Кто он мне? Полузнакомый упившийся поэт! Да
еще выступавший против меня - пусть по ошибке, но ведь
против, а не за! Я бы, конечно, никуда сейчас не поехал, в
том числе и на банную, слишком все это меня расстроило и
раздражило. Но тут из костиной квартиры вышел и встал рядом
со мною у двери лифта еще один человек в белом халате. Судя
по фонендоскопу и роговым очкам - врач, добрый доктор
айболит с незакуренной "беломориной" в углу рта. И я спросил
его, что с костей, и он ответил мне, что у кости подозрение
на ботулизм, тяжелое отравление консервами. Я испугался. Я
сам травился консервами на камчатке, чуть богу душу не
отдал...
Створки лифта раздвинулись, мы с врачом вошли, и я
спросил, сверившись с записью на клапане папки, поможет ли
косте этот самый мафусаллин. Врач непонимающе на меня
взглянул, и я прочитал ему по слогам: ма-фу-сал-лин. Однако
врач ничего про мафусаллин не знал, и я сделал вывод, что
это лекарство новое и даже новейшее.
У "неотложки" мы расстались. Несчастного костю повезли
в бирюлево, в новую больницу, а я направился к метро.
Ехать мне никуда не хотелось по-прежнему. Я честно
признался себе - это было как откровение,- что костя никогда
не был мне симпатичен: совершенно чужой, сущеглупый и
бесталанный человек. Ботулизм его вызывал, правда,
определенное сочувствие, но и раздражение он вызывал тоже, и
с каждой минутой раздражение это становилось все сильнее
сочувствия. Какого черта я, пожилой и больной человек,
должен тащиться через весь город в какой-то неведомый
институт к какому-то неведомому мартинсону за каким-то
неведомым мафусаллином, о котором даже врач ничего не
знает... Бродить, расспрашивать, искать, а потом искательно
упрашивать, ведь костя сам признал, что ему не полагается...
И ведь непременно выяснится, что никакого такого института
нет, а если институт и есть, то нет в нем никакого
мартинсона... Что все это вообще костин бред, полуобморочные
видения, отравлен же человек, и отравлен сильно...
Увязая в неубранном дворниками снегу, то и дело
оскальзываясь на скрытых ледяных рытвинах, я пробирался к
метро, придумывая себе все новые и новые оправдания, хотя
знал уже совершенно твердо, что чем больше оправданий я
придумаю, тем вернее повезет меня кривая через всю москву за
сокольники к мартинсону Ивану давыдовичу, а потом с тремя
каплями драгоценного мафусаллина обратно через всю москву в
бирюлево спасать совершенно мне ненужного и несимпатичного
костю кудинова, поэта...
Слава богу, метро от нас до сокольников без пересадок,
народу в это время (около двух) немного, я забрался в угол и
закрыл глаза. Мысли мои приняли несколько иное,
профессиональное, если можно так выразиться, направление.
В который уже раз подумал я о том, что литература, даже
самая реалистическая, лишь очень приблизительно
соответствует реальности, когда речь идет о внутреннем мире
человека. Я пытался припомнить хоть одно литературное
произведение, где герой, оказавшийся в моем или похожем
положении, позволил бы себе сколько-нибудь отчетливо, без
всяких экивоков, выразить нежелание ехать. Читатель не
простил бы ему этого никогда. Пусть герой все равно бы
поехал, преодолел бы тысячи препятствий, совершил бы чудеса
героизма, но все равно так и остался бы с неким неопрятным
пятном - в глазах читателя и уж тем более в глазах издателя.
Вообще-то положительному герою в наши либеральные
времена разрешается иметь многие недостатки. Он может быть
плохим семьянином, разгильдяем и неумехой, он может быть
человеком совершенно легкомысленным и поверхностным. Одно
запрещается положительному герою: практическая мизантропия.
Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, нежели
литературному герою стать положительным, если он, герой,
хоть раз позволит себе пройти равнодушно мимо птички с
перебитым крылышком. Вот и выходит, что я, феликс
Александрович сорокин, по всем литературным нормам,- в
лучшем случае являюсь нравственным калекой.
Этот вывод развеселил меня и привел в хорошее
настроение. Во-первых, сегодня опять можно было не ехать на
банную под предлогом не только вполне законным, но и
высокогуманным. Во-вторых... Во-вторых, достаточно
во-первых. На обратном пути я возьму такси; деньги, слава
богу, есть. Смотаюсь в бирюлево, отдам этот мафусаллин и на
том же такси прямиком в клуб...
Я стал задремывать и подумал сквозь дрему, какое же,
однако, у этого новейшего лекарства странное название.
Мафусаллин. Оно вызывает ассоциации. Турция... Ближний
восток почему-то. Мафусаил... Библия?..
Институт я нашел без труда. Автобус остановился
напротив проходной, в обе стороны от которой тянулся вдоль
пустынной улицы бесконечный высоченный забор. Вывески на
проходной не было, а у крыльца стоял, руки в карманы,
какой-то мужчина без пальто, но в шапке-ушанке с задранными
ушами. Он покосился на меня, но ничего не сказал, и я
вступил в жарко натопленную будку. Наверное, мне следовало,
не глядя ни направо, ни налево, протопать себе по
коридорчику и дальше наружу, но я так не умею. Я сунулся
лицом к крошечному окошечку и спросил искательно:
- К мартинсону Ивану давыдовичу как мне пройти?
За окошечком пил из блюдца чай вприкуску сморщенный
старикашка в засаленном кителе. Он неторопливо поставил
дымящееся блюдце на стол, достал из-под стола засаленную
фуражечку с кантом и аккуратно напялил ее себе на плешь.
- Пропуск,- сказал он.
Я сказал, что пропуска у меня нет. Это признание
подтвердило самые худшие его опасения. Словно с утра еще его
предупредили, что полезет сегодня один без пропуска, так вот
его ни в коем случае пускать нельзя. Он выбрался из-за
стола, выдвинулся в коридорчик и загородил собой турникет. Я
принялся ныть и клянчить. Чем жалобней я ныл, тем
непреклонней становился жестокий старик, и длилось это до
той минуты, пока я не осознал, что передо мной непреодолимое
препятствие, а потому можно с легким сердцем гнать отсюда
прямо в клуб. Я с наслаждением обозвал старикашку древней
гнидой и, очень довольный, повернулся и вышел из будки.
Ах, не тут-то было!
- Не пускает,- утвердительно произнес мужчина в шапке с
задранными ушами.
- Гнида старая, персидская,- объяснил я ему.
И тогда мужчина, которого никто об этом не просил, с
большой охотой рассказал мне, что через проходную нынче
никто не ходит, не пускают никого через проходную, а ходят
нынче все сквозь забор, в ста шагах отсюда есть в заборе
дыра, через нее все нынче и ходят, потому что кому это охота
по богородскому вдоль забора три версты крюка давать, а так
ты сквозь забор, через территорию и снова сквозь забор, и ты
у винного.
Что мне оставалось делать? Я поблагодарил доброго
человека и в точности последовал его указаниям. От пролома в
заборе через занесенную снегом огромную территорию вела
хорошо утоптанная дорожка. Справа от дорожки громоздилась
какая-то законсервированная стройка, а слева возвышался
пятиэтажный корпус белого кирпича с широкими школьными
окнами. Видимо, это и был собственно институт. К нему от
дорожки ответвлялась тропа, тоже хорошо утоптанная.
У входа в институт (широкое низкое крыльцо, широкая
застекленная дверь под широким бетонным козырьком) трое
мужчин, опять-таки без пальто и в шапках с задранными ушами,
вскрывали контейнер, заляпанный иностранными надписями. Я
миновал их, поднялся по ступенькам и вступил в вестибюль.
Это было обширное помещение, залитое светом ртутных
ламп, и было в нем полно людей, которые, по-моему, ничем не
занимались, а только стояли кучками и курили. Наученный
горьким опытом, я никого ни о чем не стал спрашивать, а
двинулся прямо к гардеробу, где разделся, держа на лице
хмуро-озабоченное выражение и стараясь выставлять напоказ
свою папку.
Потом я причесался перед зеркалом и поднялся по
лестнице на второй этаж. Почему именно на второй - я
объяснить бы не сумел, да и не спрашивал никто у меня
объяснений по этому поводу. Здесь тоже пол был покрыт
плиткой, тоже сияли ртутные лампы, и тоже стояли кучками
люди с сигаретами. Я высмотрел молодого человека, стоявшего
отдельно. У него тоже было хмуро-озабоченное выражение лица,
и я подумал, что уж он-то не станет выяснять, кто я, зачем я
здесь и имею ли я право.
Я не ошибся. Он рассеянно, даже не глядя на меня,
объяснил, что мартинсон скорее всего у себя в нужнике, это
на третьем этаже сразу за скелетами направо, а номер нужника
- тридцать семь.
Никаких скелетов я на третьем этаже не обнаружил, не
знаю, что имел в виду молодой человек с образной речью, а
нужник номер тридцать семь оказался большой, очень светлой
комнатой. Было там множество стекла и мигающих огоньков, на
экранах, как и положено, змеились зеленоватые кривые, пахло
искусственной жизнью и разумными машинами, а посередине
комнаты, спиной ко мне, сидел какой-то человек и громко
разговаривал по телефону.
- Брось!- Гремел он.- Какой закон? Напирай плотней!
Оставь! При чем здесь ломоносов-лавуазье? Главное, напирай
плотней!
Потом он бросил трубку, повернулся ко мне и рявкнул:
- В местком, в местком!
Я сказал, что мне нужен Иван давыдович. Он налился
кровью. Был он огромен, плечист, с могучей шеей и с
всклокоченной пегой шевелюрой.
- Я сказал - в местком!- Гаркнул он.- С трех до пяти! А
здесь у нас разговора не будет, вам ясно?
- Я от кости кудинова,- произнес я.
Он как бы споткнулся.
- От кости? А в чем дело?
Я рассказал. Пока я рассказывал, он встал, обошел меня
и плотно закрыл дверь.
- А вы, собственно, кто такой?- Спросил он. Краска ушла
с его лица, и теперь он был скорее бледен. В глаза он мне не
смотрел.
- Я его сосед.
- Это я понял,- сказал он нетерпеливо.- Кто вы такой,
вот что я спрашиваю...
Я представился.
- Мне это имя ничего не говорит,- объявил он и
уставился мне в переносицу. Глаза у него были черные, близко
посаженные, двустволка да и только.
Я разозлился. Черт подери! Опять меня заставляют
оправдываться!
- А мне ваше имя тоже, между прочим, ничего не
говорит,- сказал я.- Однако вот я через всю москву к вам
перся...
- Документ у вас есть какой-нибудь?- Прервал он меня.-
Хоть что-нибудь...
Документов у меня не было. Не ношу. Он подумал.
- Ладно. Я сам этим займусь. В какой, вы говорите, он
больнице?
Я повторил.
- Чтоб его там...- Пробормотал он.- Действительно,
другой конец москвы... Ну, ладно, идите. Я займусь.
Внутренне клокоча, я повернулся, чтобы идти, и уже
взялся за дверную ручку, как он вдруг спохватился.
- Па-азвольте!- Пророкотал он.- А как же вы сюда
попали? Без пропуска! У вас даже документов нет!
- А через дыру!- Сказал я ядовито.
- Через какую дыру?
- А в заборе!- Сказал я мстительно и вышел. Весь в
белом.
Я спускался по лестнице, когда меня поразила ужасная
мысль: вдруг этот лютый мартинсон как раз сейчас звонит по
телефону, и через минуту ко всем дырам в заборе побегут
вохровцы вперемежку с плотниками, и я окажусь в мешке, как
какой-нибудь битый паулюс... Не удержавшись, я побежал сам,
мысленно снова и снова проклиная костю кудинова с его
ботулизмом и свою хромую судьбу. Только заметив, что на меня
оглядываются, я сумел взять себя в руки и появился перед
гардеробщиком как подобает деловому, хмуро-озабоченному
человеку с карманами, набитыми пропусками и документами.
Спустившись с крыльца, я почему-то оглянулся. Сам не
знаю, почему. И вот что я увидел: за стеклянной дверью,
упершись в стекло огромными ладонями и выставив бледное
лицо, пристально смотрел мне в спину Иван давыдович
мартинсон, собственной персоной. Словно вурдалак вслед
ускользнувшей жертве.
Стыдно признаться, но я снова перешел на бег. Несмотря
на мои сосуды. Несмотря на мое брюхо. Несмотря на мою
перемежающуюся хромоту. Лишь когда я, нырнув в дыру,
вынырнул на богородское шоссе, чувство собственного
достоинства моего возопило, наконец, и я перешел на шаг,
застегивая куртку и поправляя сбившуюся шапку. Очень не
нравилось мне это приключение, и особенно не нравился мне
Иван давыдович мартинсон, и я снова проклинал костю с его
ботулизмом, и давал себе клятву, что впредь никогда и никто,
и ни за что...
После всех этих передряг не могло быть и речи о том,
чтобы ехать на банную. Только в клуб. Только в клуб! В наш
ресторанный зал, обитый коричневым деревом! В атмосферу
прельстительных запахов! За мой столик под крахмальной
скатертью! Под крылышко к Сашеньке... Хотя нет, сегодня
нечетный день. Значит, под крылышко к аленушке! Правильно, и
сразу же отдать ей долг, и заказать селедочку, масляно
поблескивающую, жирную, тающую, ломтиками, посыпанную мелко
нарезанным зеленым лучком, а к ней три-четыре горячих
рассыпчатых картофелины и тут же кубик масла прямо из
ледяной воды, и бутылочку "пльзеньского" (нет-нет, без этого
не обойдется, я это заслужил сегодня)... И еще соленые
грузди, сопливенькие, в соку, вперемежку с репчатым луком
кольчиками... А притушив первый голод и взвинтив в себе
настоящий аппетит, мы обратимся к солянке мясной, которую у
нас в клубе, к счастью, готовить еще не разучились, и будет
она у нас в тусклом металлическом бачке, янтарная, парящая,
скрывающая под поверхностью своею деликатесные мяса разного
вида и черные лоснящиеся маслины... Батюшки, главное чуть не
забыл! Калач! Наш знаменитый клубный калач с ручкой для
держания, пухлый, мягкий, поджаристый... И парочку нужно
будет прихватить с собою домой. Ну-с, теперь второе...
Однако второе просмаковать я не успел, потому что
почувствовал вдруг какое-то неудобство, неловкость какую-то
и, вернувшись к действительности, обнаружил, что мчусь уже в
метро, двое долговязых с сумками "адидас" нависают надо
мною, а в просвет между ними уставились на меня сквозь
стекла очков пристальные светлые глаза. Лишь одну секунду
видел я эти глаза, а также рыжую норвежскую бородку и белое
кашне между отворотами клетчатого пальто, а затем поезд
начал тормозить, долговязые сомкнулись, и мой наблюдатель
исчез из виду.
Мне показалось, что глядел он на меня неприлично
внимательно, словно у меня было что-то не в порядке с
одеждой или лицо испачкано. На всякий случай я даже
проверил, не нахлобучил ли второпях шапку задом наперед.
Впрочем, когда через минуту между долговязыми вновь
образовался просвет, мой наблюдатель мирно дремал, сложив на
животе руки - средних лет мужчина, очки в металлической
оправе и клетчатое пальто, какое было в моде несколько лет
назад. Помнится, поражали такие пальто мое воображение тем,
что их можно было носить и на левую сторону тоже: с одной
стороны, например, они были черные в серую клетку, а
навыворот - серые в черную.
Мимолетный эпизод этот отвлек меня все-таки от
гастрономических видений, и я вспомнил почему-то, как лежал
в больнице и целый месяц меня кормили чудовищно пресной,
нарочито вываренной пищей, от которой взяла меня такая
тоска, что врачи в конце концов разрешили катьке принести
мне холодного цыпленка табака. О том, что предстоит в этом
смысле отравленному косте, страшно было подумать. Да и
некогда мне было думать об этих вещах, потому что поезд
остановился на "кропоткинской", и я заторопился к выходу.
Подслеповатая дежурная в дверях клуба потребовала,
чтобы я предъявил ей писательский билет, и в который раз я
попытался втолковать ей, что вот уже четверть века состою в
писателях и по крайней мере пять лет прохожу в клуб мимо
нее, старой кочерыжки. Она не поверила ни единому моему
слову, но тут дядя коля прогудел из недр гардероба: "свой,
свой, марья трофимовна!", И я был пропущен.
Беседуя с дядей колей о погоде, я нарочито неторопливо
разоблачился, взял с барьера листок клубной газеты, оставив
вместо него монетку, причесался и расчесал усы,
раскланиваясь с отражениями знакомых, возникавшими в глубине
зеркала, а затем, продолжая раскланиваться, наполняясь
теплым ощущением уюта, отстраняясь от всего неудобного и
тревожного, бодро зашагал в ресторанную залу.
А далее все получилось по программе, с тем только
отклонением, что не оказалось соленых груздей. Когда я
доедал солянку, к столику моему начала прибиваться обычная
компания. Первым был гарик аганян, у которого через час
начинался ихний семинар. Двух слов мы сказать не успели, как
из-за столика в дальнем углу поднялся и приблизился к нам,
хромая, жора наумов. Выяснилось, что нынче утром он забежал
в москву по дороге из краснодара в таллин. Виды на урожай на
юге, оказывается, хорошие, а что до остального, то оно, как
всегда, в руках божьих. И тут же возник на нашем горизонте
валя демченко, держа под мышкой новую трость с рукояткой в
виде львиной лапы.
Мы обсудили эту трость, поговорили об урожае озимых, и
о прошлогоднем нашествии филоксеры; гарик, чертя вилкой по
скатерти, объяснил нам, как надлежит понимать появившуюся в
центральной прессе заметку под названием "дыра во
вселенной", а потом я рассказал про мои с костей кудиновым
сегодняшние беды.
Это мое сообщение вызвало реакцию вялую и не вполне
ожидаемую. Гарик пробормотал пренебрежительно: "ничего,
выплывет, дерьмо не тонет". Валя лениво процитировал старую,
им же самим придуманную о косте хохму: "вчера в белом зале
помощник председателя иностранной комиссии товарищ кудинов
принял группу писателей парагвая за группу писателей
уругвая...". А жора наумов, разглядывая мир сквозь фужер с
минеральной, пересказал нам выступление студента
литинститута кости кудинова, в те поры румяного, задорного и
непьющего, на общем собрании курса в памятном тысяча
девятьсот сорок девятом. Когда жора закончил, все помолчали,
а затем валя с интересом спросил: "ну, и что же ты?"- "А что
я?- Агрессивно произнес жора.- Хотел набить ему морду, так
ведь он тогда был здоровенный, штангист, разрядник,
понимаешь, а у меня обе ноги прострелены, я тогда меж двух
костылей болтался, как..."- "Но потом,- сказал гарик,- когда
ты без костылей заходил... И вообще, в благословенном
пятьдесят девятом... Он перед тобой случайно не извинялся?"-
"А как же! Даже стихи мне посвятил. В "литературке". На
манер пушкина, про лицейскую дружбу..."- "Пожалуй, будь себе
татарин?.."- Ядовито предположил валя. Мы поржали - не очень
весело, впрочем, и заговорили о стихах, а потом разговор
как-то незаметно перекинулся на банную.
Выяснилось, что все, кроме меня, на банной уже
побывали.
Дисциплинированный гарик сходил туда сразу же, еще в
октябре. Абсолютно ничего интересного. Довольно убогая
машина... Может быть, ес 1020, а может быть, и вовсе
какой-нибудь "минск" поплоше. Сидит тунеядец в черном
халате, берет у тебя рукопись и по листочку сует ее в
приемную щель. На дисплее загораются цифры, а засим можешь
спокойно идти домой.
Жора, побывавший там под самый новый год, возразил, что
никакой машины там не было, а были там какие-то серые шкафы,
тунеядец был не в черном халате, а в белом, и пахло там
печеной картошкой. В общем, мура, обман трудящихся. Если
хотите знать мое мнение, сказал жора наумов, то все очень
просто: какой-то жук из академии наук охмурил нашего теодор
михеича и гонит себе сейчас докторскую из нашего трудового
пота.
В ответ на этот антинаучный выпад валя демченко
возразил, что это было бы еще полбеды, а беда (с
таинственным видом сообщил он) состоит в том, что вот уже
много лет идет разработка кибернетического редактора. Ученые
- писателям. В порядке помощи. Собственно, сам робот-редак-
тор уже создан, и теперь его на наших рукописях только
дрессируют. И вот когда эта машина вступит в строй, вот тут
нам всем будет конец, потому что она не только
грамматические ошибки будет исправлять и стиль править, она,
дяденьки, подтекст на два метра под текстом будет угадывать.
Она, дяденьки, сразу определит, кто есть кто и почему.
Я с уважением смотрел на валю, ощущая в этой его
вдохновенной белиберде флер некоего благородного, близкого
мне безумия. Гарик откровенно хихикал, а жора, человек,
близкий к земле, сердито спросил, откуда это ему, валентину,
может быть известно.
- В глаза!- Проникновенно произнес валя.- В глаза надо
человеку смотреть, дяденька! Не какой у него халат, черный
или белый, а в глаза! Я как в глаза ему посмотрел, так все и
понял!
Гарик налил ему пива, и валя продолжал. Робот-редактор,
оказывается, был только зарею новой эры. Это машина
громоздкая, стационарная, дорогая. А вот на подходе уже,
если хотите знать, дяденьки, специальные пишущие машинки,
пока еще только для нас, прозаиков. На этих машинках
установлены специальные электронные ограничители.
Представляете? Печатаешь ты двумя пальцами: "ж...", А на
бумаге выходит "окорока", "пятая точка", "афедрон" и уж в
самом крайнем случае "ж" с тремя точками.
И тут среди нас возник петенька скоробогатов, по
прозвищу "ойло союзное". Только что его не было, и вот он
уже сидит между гариком и валей и наливает себе из жориного
графинчика. Глаза у него по обыкновению воспалены и бегают,
и по обыкновению идет он красными пятнами и шелушится.
Как всегда, был он распираем новостями и слухами,
которые поначалу казались важными и верными, но, будучи
выпущены на вольный воздух, тут же портились и оборачивались
враньем и хвастовством. Разговаривать стало невозможно, и мы
с горя принялись слушать.
Для начала он сообщил, что по поводу банной у него есть
достовернейшие слухи прямо "оттуда". (Толстый указательный
палец уставляется в потолок). Валя правильно говорит: сейчас
все дела переводят на машины, потому что коррупция всех
заела и никому верить нельзя. Кадровую машину уже запустили,
и она выдала указание снять всех директоров издательств и
всех главных редакторов в москве. Он, петенька скоробогатов,
поэтому подождет подписывать два договора, которые ему
давеча прислали. Почему? А потому, что смысла нет. Все равно
будут назначены новые директора и новые главные, и договора
будут пересматривать.
- Вы меня не перебивайте, потому что завтра я уезжаю в
замбию, мне еще прививки надо делать, а вы меня все время
перебиваете... Я вам насчет банной хочу объяснить. Там
машина - особенная. Она показывает талант. В абсолютных
единицах. Сашка толоконников, знаете, что учинил? Подсунул
им в машину вместо своей галиматьи пять страниц из "тихого
дона"! Машину, конечно, к едрене фене зашкалило, на такой
уровень, сами понимаете, никто у них там не рассчитывал, ну
и теперь Сашку на ковер. За поступок, недостойный советского
писателя... Да Сашка - что! Сама ираида с одра поднялась и
черновики свои туда потащила. Она-то думала, что машина ее
подтвердит и восславит, а машина ей - бац! - Ноль целых хрен
десятых! Так она их всех там зонтиком, зонтиком, что ты! Вы
тут сидите, ничего не знаете, а вчера я туда сунулся, на
банную, а там оцепление, конная милиция... Михеич трясется,
сам не рад, что все это затеял, ему же тоже туда идти... Я
ему говорю: "михеич,- говорю,- ну что ты так боишься?
Хочешь,- говорю,- мои черновики?"...
Да, вот он у нас какой, петенька скоробогатов, ойло
наше союзное. Я отхлебнул пива и стал размышлять о том, что
ничего на свете придумывать нельзя. Придумано уже все. Я
вспомнил, как лет пятнадцать назад покойный Анатолий
ефимович однажды разоткровенничался и рассказал мне замысел
своей новой комедии. Дело у него там происходило в
писательском доме творчества, и вот какой-то изобретатель
приволакивает туда свой фантастический аппарат... Как же он
его назвал? Ужасно неуклюже, помнится... Да! "Изпитал"!
"Измеритель писательского таланта". Писатели сначала по
глупости своей радуются - наконец-то все узнают, что Иванов
дерьмо, а я гений. Но потом, когда машина стала дарить их
объективной истиной... В общем, машину они, кажется,
разнесли по винтикам, а на изобретателя сообща написали
донос со всеми вытекающими последствиями... И как же был
огорчен Анатолий ефимович, когда я, извиняясь и
оправдываясь, дал ему прочесть "мензуру зоили" акутагавы,
написанную еще в шестнадцатом году и изданную у нас на
русском языке в середине тридцатых! Ничего нельзя придумать.
Все, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо
происходит на самом деле.
Я стукнул кулаком по столику и, глядя петеньке
скоробогатову прямо в свинячьи его глазки, процитировал на
весь зал:
- "с тех пор, как изобрели эту штуку, всем этим
писателям и художникам, которые торгуют собачьим мясом, а
называют его бараниной,- всем им теперь крышка!"
После чего встал и направился в вестибюль. Надо было
все-таки позвонить и узнать, как там дела у кости кудинова,
поэта, не загнулся ли он. А то я тут разговоры разговариваю
с петенькой скоробогатовым, с ойлом моим союзным, а костя,
между тем, может быть, концы отдает. Несправедливо.
Трубку на костиной квартире взяла его жена. Голос у нее
был ничего себе, довольно бодрый. Я представился и спросил:
- Ну, как там костя вообще?
- Ой, как хорошо, что вы позвонили, феликс
Александрович! Я только что от него, только-только вошла.
Феликс Александрович, он очень, очень просит, чтобы вы к
нему зашли!
- Обязательно,- сказал я.- А как он вообще?
- Да все обошлось, слава богу. Значит, вы зайдете?
- Вообще-то...- Промямлил я.- Завтра, пожалуй, в это
время...
- Нет! Нет, феликс Александрович, он просил -
непременно сегодня! Он так мне и сказал: позвонит феликс
Александрович, и ты ему скажи, чтобы он обязательно сегодня!
Что очень срочно, важно очень...
- Вообще-то ладно...- Сказал я, и мы распрощались.
Никогда не надо делать добрые дела, думал я,
возвращаясь в ресторан. Стоит только начать, и конца им не
будет. Причем, обратите внимание: ни слова благодарности.
Целый день мотаюсь по москве из-за симулянта этого, одного
страха сколько натерпелся, и вечером - пожалуйста, опять все
сначала, тащись куда-то как верблюд и ни слова
благодарности...
Гарика за столом уже не было, он ушел на свой семинар,
а на его месте сидел петенькин приятель. В лицо я его знаю,
несколько раз мне его представляли, но как его зовут - я не
помню, и какое он имеет отношение к литературе -
представления не имею. По-моему, он торчит целыми днями в
нашей бильярдной, вот и все его отношения с советской
литературой.
И еще, пока меня не было, появился за столом друг мой
хороший из соседнего подъезда слава крутоярский, тощий,
темнолицый, длинноволосый, облитый искусственным хромом и
склонный к теоретизированию.
- Что такое критика?- Спрашивал он жору наумова, уже
снявшего и повесившего на спинку стула свой мохнатый
пиджак.- Причем я говорю не об этой критике, что у нас
сейчас, ты понимаешь меня?
Слава всегда, через каждые две фразы осведомлялся у
собеседника, понимает ли тот его.
Жора важно кивнул в знак того, что да, понимает; и
задумчиво кивнул валя демченко; и я на всякий случай кивнул,
усаживаясь; и дружно закивали петенька и его приятель, да
так энергично, что привлекли общее внимание.
- Критика - это наука,- продолжал слава, глядя на жору
в упор.- Как связать, соотнести истерику творца с
потребностями общества, ты понимаешь меня? Выявить
соотношение между тяжкими мучениями творца и повседневной
жизнью социума - вот что есть задача критики. Ты меня
понимаешь?
Мысль эта показалась социуму настолько здравой и
интересной, что все принялись требовать друг у друга
карандаш и бумагу. Чтобы записать. Ни карандаша, ни бумаги
ни у кого не оказалось, подозвали аленушку, выклянчили у нее
огрызок карандаша и листочек из блокнотика, и петенька
потребовал, чтобы слава формулировку свою повторил. Слава
честно попытался повторить и не сумел. Жора наумов тоже не
сумел и только все запутал, приплел какую-то квинтэссенцию,
и пока они галдели, перебивая друг друга, я подумал, что как
ни определяй критику, пользы от нее никакой, вреда же от нее
не оберешься. И никакой не квинтэссенцией истерики творца
занимается наша критика, а занимается она нивелировкой
литературы с целью удобства сводить с писателями личные и
вкусовые счеты. Вот так.
Я допил свое пиво и принялся доедать остывший бифштекс.
Терминологический спор о критике, тем временем, естественным
образом переключился на гонорарную политику.
Сам я на гонорарную политику смотрю просто: чем больше,
тем лучше, все писательские разговоры о материальном
стимулировании не стоят ломаного гроша. Вот это ойло союзное
орет все время, что, дескать, если бы ему платили, как
алексею, он бы писал, как лев. Врет он, халтурщик. Ему
сколько ни плати, все равно будет писать дерьмо. Дай ему
хоть пятьсот за лист, хоть семьсот, все равно он будет
долдонить: хорошо учиться, дети, это очень хорошо, а плохо
учиться, бяки, это никуда не годится, и нельзя маленьких
обижать. И будет он все равно издаваться благополучно,
потому что любой детской редакции занаряжено, скажем,
тридцать процентов издательской площади под литературу о
школьниках, а достанет ли на эти тридцать процентов хороших
писателей - это уже вопрос особый. Подразумевается, что
достанет. А вот вале демченко плати двести, плати сто, все
равно он будет писать хорошо, не станет он писать хуже,
оттого что ему платят хуже, хотя никакие площади под его
критический урбанизм не занаряжены, а рецензенты кидаются на
него, как собаки...
Тут меня тронули за плечо, и, обернувшись, я увидел
лидию николаевну, дежурного администратора. Сухо она
сообщила мне, что ищет меня уже целый час, что звонил из
больницы Константин ильич кудинов и просил меня немедленно к
нему приехать. Не знаю, что ей там наплел этот симулянт, но
она была дьявольски неприветлива. По-моему, она забрала себе
в голову, будто я обещался быть у страждущего друга, а сам
ударился в загул, предавши всех и вся. Опять виноват. В чем,
спрашивается?..
Я отдал славке деньги, чтобы он расплатился за меня, и
направился по ковровой дорожке в вестибюль.
Ярко освещенный зал наш был уже полон, ни одного
свободного места не оставалось, кое-где столики были
сдвинуты под большую компанию, табачный дым в несколько
слоев стлался над головами, сверкала прозрачная влага во
вздымаемых чарах, стучал множественно металл о стекло и
фаянс, раздавались заверения в дружбе, и уже в дальнем углу
у фальшиво раскаленного камина некто седовласый в
роскошно-мохнатой водолазке стихи возглашал диаконовским
рыком, а в другом углу компания лейбгвардейцев стояла
навытяжку, поднявши наполненные фужеры на уровень груди,-
выслушивала тост, выражающий самые крайние упования,
сожалея, вероятно, лишь о том, что нельзя будет, как при
прежнем директоре клуба, по опустошении фужеров разом ахнуть
их об пол и придавить осколки каблуком; и уже двигался от
столика к столику приветливо смеющийся, не очень известный
читателям, но зато здесь почти всеми любимый шура
пеклеванный, похлопывая сидящих по спинам, склонялся над
женскими ручками и все отклонял и отклонял предложения
подсесть, потому что двигался к столику вполне
определенному: шура всегда абсолютно точно знал, к какому
столику надлежит подсесть сегодня; и уже с шумом, громко
переговариваясь, спускалась с антресолей по деревянной
лестнице в зал манипула критиков и литературоведов, у
которых только что кончилось заседание, растекаясь,
спустившись, между столиками, здоровалась, подсаживалась,
прощалась; а посреди этого коловращения, в самом центре
зала, гопа молодых напористо угощала главного редактора
периферийного журнала, квадратного, даже кубического
восточного человека в тюбетейке и стандартном пиджаке,
усеянном по лацканам непонятными значками... Прекрасная
жизнь била ключом, а мне надо было опять тащиться в чертову
даль, и я с унынием думал о том, что еще может выкинуть тот,
кто распоряжается моей судьбой...
Мне повезло - я сразу же схватил такси, и через полчаса
мы с водителем отыскали в бирюлеве больницу. Когда я вошел в
палату, костя сидел на койке, скрестивши ноги по-турецки, и
с отвращением выскребал ложкой с тарелки остатки манной
каши. Был он весь в больничном, клеймен был больничными
клеймами, но в остальном выглядел неплохо. Конечно, румяным
крепышом я его сейчас бы не назвал, морда у него для этого
слишком бледновата, но и от умирающего теперь в нем уже
ничего не осталось, хотя подбородок и был измазан манной
кашей.
Палата оказалась на шесть коек, и у окна кто-то лежал с
капельницей, а больше в палате никого не было, все ушли
смотреть хоккей.
Увидев меня, костя живо вскочил и так рьяно ко мне
бросился, что я было ужаснулся: уж не хочет ли он меня
обнять. Однако он ограничился пожатием и сердечным трясением
руки моей. Он пожимал и тряс мою руку и говорил при этом,
как заведенный, почему-то все оглядываясь на тело с
капельницей. Он не давал мне сказать ни слова. Он
рассказывал мне, как его сначала рвало, а потом несло, как
ему промывали сначала желудок, а потом кишечник, как его
кололи, как его массировали и как ему давали кислород. И все
время при этом он оглядывался и, наступая мне на ноги,
оттеснял меня к двери.
- Да что ты пихаешься?- Сказал я, наконец, уже в
коридоре.
- Пойдем, присядем,- пригласил он.- Вон там скамеечка
под пальмой есть.
Мы сели. В коридоре было совершенно пусто, только вдали
дежурная сестра тихонько звякала пузырьками, а костя все еще
продолжал говорить, хотя уже и с меньшим возбуждением. Его
неистовую радость при встрече со мной я отнес за счет
эйфории от чувства благодарности и подумал, помнится: "надо
же, животное,- а ведь чувствует!" И сейчас, ворвавшись в
первую же паузу, я осведомился:
- Что, помогло, значит?
- Что именно?- Спросил он быстро.
- Ну, этот твой... Мафусаил...
- Да!- Сдавленным от восторга голосом воскликнул он,
снова хватая меня за руку.- Да! Если бы не это... А тут,
понимаешь, сразу промывание желудка, под давлением,
представляешь? Клизму такую засадили, вредители! Знаешь,
сегодня я только понял, какая это страшная пытка у
инквизиторов была, когда воду закачивают... Веришь, у меня
на лоб глаза полезли, впору к окулисту проситься!..
И он пустился по второму разу. При этом он острил -
иногда довольно удачно, вообще пытался все изобразить в
юмористическом плане, но чувствовалась за этим юмором
нездоровая натуга, и очень скоро мне в голову пришло, что
никакая это не эйфория от благодарности, а бурлит это в нем,
наверное, и изливается сейчас наружу пережитый ужас смерти,
и я совсем уже было вознамерился успокоительно похлопать его
по колену, как вдруг он оборвал себя и спросил почти
шепотом:
- Ты что так смотришь?
- Как?- Я растерялся.- Как я смотрю?
Взгляд его зигзагом пролетел по моему лицу и затем
ускользнул куда-то во тьму за пальмой.
- Нет, никак...- Уклонился он и снова стал смотреть на
меня.- А ты, я вижу, вдетый сегодня, а? Поддал, а?
- Было дело,- соврал я и, не удержавшись, добавил:-
если бы не ты, я бы и сейчас там сидел с удовольствием...
- Ну, ничего!- Произнес он, делая легкомысленный жест.-
Завтра-послезавтра они меня отсюда выпихнут, и мы с тобой
еще посидим. Я тебе, знаешь, какого коньячку выставлю? Мне
прислали с кавказа...
И он стал рассказывать, какой коньячок ему прислали с
кавказа. Я его не слушал. Мне вдруг стало тошно. Эти стены
белые, этот запах - то ли карболки, то ли смерти, белый
халат сестры, маячащий вдали, капельницы опустошенные,
выставленные у дверей палат... Больница, тоска, полоса
отчуждения... Да какого черта я здесь сижу? Не я же
отравился, в конце концов!
- Слушай,- сказал я решительно.- Ты меня извини, но у
меня, понимаешь, дочка должна прийти сегодня...
- Да-да, конечно!- Воскликнул он.- Иди! Спасибо тебе
большое, что пришел...
Он встал. Я тоже встал - в полной уже растерянности.
Некоторое время мы молчали, глядя друг другу в глаза. Я
недоумевал, потому что никак не мог понять: неужели он с
такой настойчивостью, через жену, через администратора,
требовал меня сюда только для того, чтобы дважды рассказать
во всех подробностях, как ему промывали желудок и кишечник?
Костя, казалось мне, тоже почему-то пришел в смятение. Я
видел это по его глазам. И вдруг он спросил - опять же
полушепотом:
- Ты чего?
Это был опять совершенно непонятный вопрос. И я сказал
осторожно:
- Да нет, ничего. Сейчас пойду.
- Ну, иди,- пробормотал костя.- Спасибо тебе...
Он пробормотал это тоже осторожно и как-то неуверенно,
словно чего-то ждал от меня.
- Ты мне больше ничего не хочешь сказать?- Спросил я.
- Насчет чего?- Спросил костя совсем уже тихо.
- А я не знаю - насчет чего!- Сказал я, не в силах
далее сдерживать раздражение.- Я не знаю, зачем ты меня
выдернул из клуба. Мне сказали: срочное дело, необходимо
сегодня же, немедленно... Какое дело? Что тебе необходимо?
- Кто сказал?- Спросил костя, и глаза его снова
заметались.
- Жена твоя сказала... Лидия николаевна сказала...
И тут выяснилось, что его не так поняли. Жена его не
так поняла, и лидия николаевна поняла его совсем не так, и
вовсе он не требовал, чтобы сегодня же, немедленно, и про
срочное дело он никому ничего не говорил... Он явно врал,
это было видно невооруженным глазом. Но зачем он врал и что,
собственно, было на самом деле, оставалось мне решительно
непонятным.
- Ладно,- сказал я, махнув рукой.- Не поняли, так не
поняли. Выздоровел, и слава богу. А я, пожалуй, пойду.
Я двинулся к выходу, а он семенил рядом, то хватая меня
за руку, то сжимая мне плечо, и все благодарил, и все
извинялся, и все заглядывал мне в глаза, а на лестничной
площадке, рядом с телефоном-автоматом, произошло нечто
совсем уж несообразное. Он вдруг прервал свою бессвязицу,
судорожно вцепился мне в грудь свитера, прижал меня спиною к
стене и, брызгаясь, прошипел мне в лицо:
- Ты запомни, сорокин! Не было ничего, понял?
Это было так неожиданно и даже страшно, что я испытал
приступ давешней паники, когда я удирал от этого вурдалака -
Ивана давыдовича мартинсона.
- Постой, да ты что?- Пробормотал я, пытаясь оторвать
от себя его руки, неожиданно цепкие и словно бы
закостеневшие.- Да пошел ты к черту, обалдел, что ли?-
Заорал я в полный голос, оторвал, наконец, от себя этого
бледного паука и, с трудом удерживая его на расстоянии,
сказал:- да опомнись ты, чучело! Чего тебя разбирает?
Я был гораздо сильнее его и понял, что удержать его
могу, а в случае чего могу и вовсе скрутить, так что приступ
первой паники у меня миновал, и остался лишь брезгливый
страх, страх не за шкуру свою, а страх неловкости, страх
дурацкого положения - не дай бог, кто-нибудь увидит, как мы
топчемся по кафелю, сипло дыша друг другу в лицо...
Некоторое время он еще трясся и брызгался, повторяя:
"не было ничего, понял? Не было!..", А потом вдруг обмяк и
принялся плаксиво мне объяснять, что накладка вышла,
институт секретный, про него ни я, ни даже он сам ведать не
должны, не нашего это ума дело, что могут выйти большие
неприятности, что ему уже сделали замечание, и если я теперь
хоть слово где-нибудь, хоть намекну даже только...
Я отпустил его. Он растирал, морщась, покрасневшие свои
запястья и все бубнил и бубнил со слезой, и все одно и то
же, и даже теми же словами, и ясно было, что он крайне
деморализован и опять все врет - от первого до последнего
слова. И опять я не понимал, зачем он врет и что было на
самом деле. Понимал только, что какая-то накладка и в самом
деле произошла: там, у лифта, костя, ужаснувшись смерти, и в
самом деле сболтнул мне что-то неположенное... Хотя откуда
ему, рифмоплету кудинову, специалисту по юбилейным и
праздничным виршам, знать что-нибудь неположенное? Разве что
страшный мартинсон у себя в нужнике за скелетами тайно гонит
табуретовку, а костя ее тайно распространяет? Нет, ничего я
сейчас к нему не испытывал, кроме брезгливости и острого
желания оказаться подальше от.
- Ну, хорошо, хорошо,- произнес я как можно спокойнее.-
Ну, чего ты дергаешься? Ну, какое мне дело до всего этого,
сам подумай... Ну, не было, так не было. Что я - спорю?
Он начал свои объяснения по третьему разу, а я
отодвинул его с дороги без всякой жалости и пошел спускаться
по лестнице с наивозможнейшей для меня поспешностью. Ноги у
меня тряслись, и в правом колене стреляло, и все время
хотелось сплюнуть. И я не обернулся, когда сверху вслед мне
донесся шипящий крик: "о себе подумай, сорокин! Серьезно
тебе говорю!" Если отвлечься от интонации, это был дельный
совет. И подумать только, если бы эта скотина леня шибзд не
позвонил мне, ничего бы этого не было... Да, руководитель
моей судьбы хорошо поработал сегодня, ничего не скажешь...
Нет, ребята, домой, домой, к пеНатам, к лекарствам моим и к
синей папке!
В гардеробе, затягивая "молнию" на куртке, я заметил в
глубине зеркала нечто знакомое. Прямо за моей спиной сидело
на скамье черное пальто в серую клетку. Я повернулся и,
продолжая застегиваться, пригляделся к нему. Это был тот
самый человек из метро - рыжая бородка, очки в блестящей
металлической оправе, клетчатое пальто-перевертыш, - сидел
себе одиноко на длинной белой скамье в почти пустом уже
вестибюле больницы в бирюлеве и читал какую-то книжку.
Спал я скверно, душили меня вязкие кошмары, будто читаю
я какой-то японский текст, и все слова как будто знакомые,
но никак не складываются они во что-нибудь осмысленное, и
это мучительно, потому что необходимо, совершенно необходимо
доказать, что я не забыл свою специальность, и временами я
наполовину просыпался и с облегчением сознавал, что это
всего лишь сон, и пытался расшифровать этот текст в полусне,
и снова проваливался в уныние и тоску бессилия...
Проснувшись окончательно, никакого облегчения я не
ощутил. Я лежал в темной комнате и смотрел на потолок с
квадратным пятном света от прожектора, освещающего платную
стоянку внизу под домом, слушал шумы ранних машин на шоссе и
с тоской думал о том, что вот такие унылые длинные кошмары
принялись за меня совсем недавно, всего два или три года
назад, а раньше снились больше амуры да венеры. Видимо, это
наваливалась на меня уже настоящая старость, не временные
провалы в апатию, а новое, стационарное состояние, из
которого уже не будет мне возврата.
Ныло правое колено, ныло под ложечкой, ныло левое
предплечье, все у меня ныло, и оттого было еще больше жалко
себя. Во время таких вот приступов предрассветного упадка
сил, которые случались теперь со мной все чаще и чаще, я с
неизбежностью начинал думать о бесперспективности своей: не
было впереди более ничего, на все оставшиеся годы не было
впереди ничего такого, ради чего стоило бы превозмогать себя
и вставать, тащиться в ванную и воевать с неисправным
смесителем, затем лезть под душ уже без всякой надежды
обрести хотя бы подобие былой бодрости, затем приниматься за
завтрак... И мало того, что противно было думать о еде:
раньше после еды ожидала меня сигарета, о которой я начинал
думать, едва продрав глаза, а теперь вот и этого нет у
меня...
Ничего у меня теперь нет. Ну, напишу я этот сценарий,
ну, примут его, и влезет в мою жизнь молодой, энергичный и
непременно глупый режиссер и станет почтительно и в то же
время с наглостью поучать меня, что кино имеет свой язык,
что в кино главное - образы, а не слова, и непременно станет
он щеголять доморощенными афоризмами вроде: "ни кадра на
родной земле" или "сойдет за мировоззрение"... Какое мне
дело до него, до его мелких карьерных хлопот, когда мне
наперед известно, что фильм получится дерьмовый и что на
студийном просмотре я буду мучительно бороться с желанием
встать и объявить: "снимите мое имя с титров."
И дурак я, что этим занимаюсь, давно уже знаю, что
заниматься этим мне не следует, но, видно, как был я
изначально торговцем псиной, так им и остался, и никогда
теперь уже не стану никем другим, напиши я хоть сто
"современных сказок", потому что - откуда мне знать: может
быть, и синяя папка, тихая моя гордость, непонятная надежда
моя,- тоже никакая не баранина, а та же псина, только с
другой живодерни...
Ну, ладно, предположим даже, что это баранина, парная,
первый сорт. Ну и что? Никогда при жизни моей не будет это
опубликовано, потому что не вижу я на своем горизонте ни
единого издателя, которому можно было бы втолковать, что
видения мои являют ценность хотя бы еще для десятка человек
в мире, кроме меня самого. После же смерти моей...
Да, после смерти автора у нас зачастую публикуют
довольно странные его произведения, словно смерть очищает их
от зыбких двусмысленностей, ненужных иллюзий и коварных
подтекстов. Будто неуправляемые ассоциации умирают вместе с
автором. Может быть, может быть. Но мне-то что до этого? Я
уже давно не пылкий юноша, уже давно миновали времена, когда
я каждым новым сочинением мыслил осчастливить или, по
крайности, просветить человечество. Я давным-давно перестал
понимать, зачем я пишу. Славы мне хватает той, какая у меня
есть, как бы сомнительна она ни была, эта моя слава. Деньги
добывать проще халтурою, чем честным писательским трудом. А
так называемых радостей творчества я так ни разу в жизни и
не удостоился. Что за всем этим остается? Читатель? Но ведь
я ничего о нем не знаю. Это просто очень много незнакомых и
совершенно посторонних мне людей. Почему меня должно
заботить отношение ко мне незнакомых и посторонних людей? Я
ведь прекрасно сознаю: исчезни я сейчас, и никто из них
этого бы не заметил. Более того, не было бы меня вовсе или
останься я штабным переводчиком, тоже ничего, ну,
ничегошеньки в их жизни бы не изменилось ни к лучшему, ни к
худшему.
Да что там сорокин эф а? Вот сейчас утро. Кто сейчас в
десятимиллионной москве, проснувшись, вспомнил о толстом эль
эн? Кроме разве школьников, не приготовивших урока по "войне
и миру"... Потрясатель душ. Владыка умов. Зеркало русской
революции. Может, и побежал он из ясной поляны потому
именно, что пришла ему к концу жизни вот эта такая
простенькая и такая мертвящая мысль.
А ведь он был верующий человек, подумал вдруг я. Ему
было легче, гораздо легче. Мы-то знаем твердо: нет ничего до
и нет ничего после. Привычная тоска овладела мною. Между
двумя "ничто" проскакивает слабенькая искра, вот и все наше
существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в
предстоящем "ничто", и нет никакой надежды, что искорка эта
когда-то и где-то проскочит снова. И в отчаянии мы
придумываем искорке смысл, мы втолковываем друг другу, что
искорка искорке рознь, что одни действительно угасают
бесследно, а другие зажигают гигантские пожары идей и
деяний, и первые, следовательно, заслуживают только
презрительной жалости, а другие есть пример для всяческого
подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя имела смысл.
И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая
приманка эта действует безотказно на каждого юнца, если он
вообще задумывается над такими предметами, и только
перевалив через некую вершину, пустившись неудержимо под
уклон, человек начинает понимать, что все это - лишь слова,
бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми
обращаются к соседям, потерявшим почву под ногами. А в
действительности, построил ты единую теорию поля или
построил дачу из ворованного материала, - к делу это не
относится, ибо есть лишь "ничто до" и "ничто после", и жизнь
твоя имеет смысл лишь до тех пор, пока ты не осознал это до
конца...
Склонность к такого рода мрачным логическим
умопостроениям появилась у меня тоже сравнительно недавно. И
есть она, по-моему, предвестник если не самого старческого
маразма, то, во всяком случае, старческой импотенции. В
широком смысле этого слова, разумеется. Сначала такие
приступы меня даже пугали: я поспешно прибегал к испытанному
средству от всех скорбей, душевных и физических, опрокидывал
стакан спиртного, и спустя несколько минут привычный образ
искры, возжигающей пламень,- пусть даже небольшой, местного
значения,- вновь обретал для меня убедительность
неколебимого социального постулата. Затем, когда такие
погружения в пучину вселенской тоски стали привычными, а от
спиртного меня отлучили, я перестал пугаться и правильно
сделал, ибо пучина тоски, как выяснилось, имела дно,
оттолкнувшись от коего я неминуемо всплывал на поверхность.
Тут все дело было в том, что мрачная логика пучины
годилась только для абстрактного мира деяний
общечеловеческих, в то время как каждая конкретная жизнь
состоит вовсе не из деяний, к которым только и применимо
понятие смысла, а из горестей и радостей, больших и малых,
сиюминутных и протяженных, чисто личных и связанных с
социальными катаклизмами. И как бы много горестей ни
наваливалось на человека одновременно, всегда у него в
запасе остается что-нибудь для согрева его души.
Внуки у него остаются, близнецы, драчуны-бандиты
чумазые, петька и Сашка, и ни с чем не сравнимое
умилительное удовольствие доставлять им радость. Дочь у него
остается, катька-неудачница, перед которой постоянно
чувствуешь вину, а за что - непонятно, наверное, за то, что
она твоя, плоть от плоти, в тебя пошла и характером, и
судьбой. И бутылочка "пльзеньского" в клубе... Банально, я
понимаю,- "пльзеньское", так ведь и все радости банальны! А
безответственный, для души, треп в клубе, это что, не
банально? А беспричинный восторг, когда летом выйдешь в
одних трусах спозаранку в лоджию, и синее небо, и пустынное
еще шоссе, и розовые стены домов напротив, и уже длинные
синеватые тени тянутся через пустырь, и воробьи галдят в
пышно-зеленых зарослях на пустыре? Тоже банально, однако
никогда не надоедает.
Бывают, конечно, деятели, для которых все радости и
горести воплощаются именно в деяниях. Их хлебом не корми, а
дай порох открыть, валдайские горы походом форсировать или
какое другое кровопролитие совершить. Ну и пусть их. А мы -
люди маленькие. С нас и воробьев по утрам предовольно. И вот
что: не забыть бы сегодня хоть коробку шоколада для
близнецов купить. Или игрушки...
Почувствовав себя на поверхности, я, не вставая, сделал
несколько физкультурных движений (более для проформы),
кряхтя, поднялся и нашарил ногами тапочки. Процедура мне
предстояла такая: застелить постель, распахнуть настежь
двери в лоджию и подвигнуться на совершение утреннего
туалета. Однако порядок был нарушен в самом начале. Едва я
перебросил подушку в кресло, как задребезжал телефон. Я
взглянул на часы, чтобы определить, кто звонит. Было семь
тридцать четыре, и, значит, звонил леня шибзд.
- Здорово,- произнес он низким, подпольно-заговорщицким
голосом.- Как дела?
- Охайо,- отозвался я.- Боцубоцу-са. Аригато.
- А на каком-нибудь человеческом языке не можешь?-
Спросил он.
- Могу,- сказал я с готовностью.- Эврисинг из окэй.
- Так бы сразу и сказал.- Он помолчал.- Ну, а чем у
тебя все кончилось вчера?
- Ты о чем?- Спросил я, насторожившись, потому что ни с
того, ни с сего мне вдруг вспомнился вчерашний человек в
клетчатом пальто-перевертыше.
- Ну, эти твои дела... Куда ты вчера там ездил?
Я, наконец, сообразил, что он спрашивает всего-навсего
о визите на банную.
- М-мать...- Сказал я.- Опять я папку где-то забыл!
Я стал лихорадочно вспоминать, где я мог забыть папку с
бессмертной пьесой о корягиных, а он все бубнил. Он бубнил о
том, что есть слух, будто кто из писателей женат более трех
раз, того снимают с очереди на квартиру в новом писательском
доме, и будут предоставлять только освобождающуюся
жилплощадь. Леню шибзда это задевало потому, что он был
женат уже по четвертому разу.
- В ресторане я ее забыл!- Проговорил я с облегчением.
- Кого?- Спросил он, охотно прервавшись.
- Папку!
- Какую?
- Канцелярскую. Со шнурочками.
- А внутри?- Напирал шибзд.
- Слушай,- сказал я.- Отстань, а? Я только что встал,
постель еще не застелена...
- У меня тоже... Так ты был вчера на банной?
- Не был я на банной! Не был!
- А где ты тогда был?
Помыслить было страшно - рассказать шибзду о вчерашних
моих похождениях. И не только потому, что вдруг уставились
на меня из вчерашнего дня двустволичьи глаза Ивана
давыдовича и донеслось ядовито-предостерегающее шипение
кости кудинова, поэта, и не потому даже, что во всем этом
ощущал я какую-то пакость, мерзость какую-то. Проще, много
проще! Ведь шибзд - это человек, которого не интересует
"что". Его всегда интересует "почему". Он душу из меня живую
вынет, требуя разъяснений, а вынув, затолкает ее обратно как
попало, излагая свои собственные чугунные версии, каждая из
коих, как нарочно, объясняет один факт и противоречит всем
прочим фактам...
- Леня,- сказал я решительно.- Извини, в дверь звонят.
Это я водопроводчика вызвал.
С тем, не слушая протестов, я повесил трубку.
Вообще-то я люблю леню баринова. Более того, я его
уважаю. И прозвище такое я дал ему не за сущность его, а за
наружность. Шибздик он - маленький, чернявенький, всегда
чем-нибудь напуганный. Пишет он мучительно, буквально по
несколько слов в день, потому что вечно в себе сомневается и
совершенно искренне исповедует эту бредовую идею
хрестоматийного литературоведения о том, что существует
якобы одно-единственное слово, точнее всех прочих выражающее
заданную идею, и все дело только в том, чтобы постараться,
напрячься, поднатужиться, не полениться и это одно-един-
ственное слово отыскать, и вот таким-то только манером ты и
создашь, наконец, что-нибудь достойное.
И никуда не денешься: литературный вкус у него
великолепный, слабости любого художественного текста он
вылавливает мгновенно, способность к литературному анализу у
него прямо-таки редкостная, я таких критиков и среди наших
профессионалов не знаю. И вот этот талант к анализу роковым
образом оборачивается его неспособностью к синтезу, потому
что сила писателя, на мой взгляд, не в том, чтобы уметь
найти единственное верное слово, а в том, чтобы отбросить
все заведомо неверные. А леня, бедняга, сидит и день за днем
мучительно, до помутнения в мозгах, взвешивает на внутренних
весах своих, как будет точнее сказать: "она тронула его
руку" или "она притронулась к его руке"... И в отчаянии он
звонит за советом вале, и жестокий валя демченко, не теряя
ни секунды, отвечает ему знаменитым аверченковским: "она
схватила ему за руку и неоднократно спросила, где ты девал
деньги..." И тогда он в отчаянии звонит мне, а я тоже не
сахар...
Но есть, есть между нами некое сродство! Я уверен, что
прочитай я ему из своей синей папки, он понял бы меня так,
как, быть может, никто другой на свете не понял бы и не
принял бы. Только читать ему из синей папки никак нельзя.
Ведь он же болтун, он как худое ведро, ничего в нем не
держится. Это же любимое занятие его: собирать сведения и
затем распространять их кому попало и где попало, да еще и
непременно с комментариями... При его великолепной памяти и
с его сумеречным воображением... Нет, подумать жутко -
читать ему из синей папки!
А вот он читал мне из своей повести, над которой тоже
работает второй год,- про спринтера, гениального спортсмена
и несчастного человека. Этот его герой бьет все рекорды на
расстояниях до километра, все им восхищаются, все ему
завидуют, но никто не знает, почему он эти рекорды бьет. А
дело в том, что на тартановой дорожке немедленно просыпается
в нем слепой первобытный ужас преследуемого животного.
Каждый раз рвется он к финишу, забыв в себе все разумное,
все человеческое, с одной только целью - во что бы то ни
стало спасти жизнь, оторваться и уйти от настигающей его
своры хищников, стремящихся догнать, завалить и сожрать
заживо. И вот он получает призы, мировую известность,
почести - и все за свою патологическую, атавистическую
трусость, а человек он честный, и любит его славная
девушка...
Мне нравятся такие повороты. Редакторам вот не
нравятся, а мне нравятся. Это вам не бурный романчик между
женатым начальником главка и замужним технологом на фоне
кипящего металла и недовыполнения плана по литью.
Размышляя о литературе, о сюжетах и о шибзде баринове,
я уселся завтракать. Мною же придуманный ядовитый пример
насчет бурного романчика вдруг занял мое воображение.
Десятилетия проходят, исписываются тысячи и тысячи страниц,
но ничего, кроме откровенной халтуры или, в лучшем случае,
трогательной беспомощности, литература такого рода не
демонстрирует.
И ведь вот что поразительно: сюжет-то ведь реально
существует! Действительно, металл льется, планы
недовыполняются, и на фоне всего этого и даже в связи со
всем этим женатый начальник главка действительно встречается
с замужним технологом, и начинается между ними конфликт,
который переходит в бурный романчик, и возникают жуткие
ситуации, зреют и лопаются кошмарные нравственно-организаци-
онные нарывы, и все это вплоть до парткома...
Все это действительно бывает в жизни, и даже частенько
бывает, и все это, наверное, достойно отображения никак не
меньше, нежели бурный романчик бездельника-дворянина с
провинциальной барышней, вплоть до дуэли. Но получается
лажа.
И всегда получалась лажа, и между прочим, не только у
нашего брата - советского писателя. Вон у хемингуэя высмеян
бедняга халтурщик, который пишет роман о забастовке на
текстильной фабрике и тщится совместить проблемы профсоюзной
работы со страстью к молодой еврейке-агитатору. Замужний
технолог, еврейка-агитатор... Язык человеческий протестует
против таких сочетаний, когда речь идет об отношениях между
мужчиной и женщиной. "Молодая пешеход добежал до переход..."
У меня вот в "товарищах офицерах" любовь протекает на
фоне политико-воспитательной работы среди офицерского
состава н-ского танко-самоходного полка. И это ужасно. Я
из-за этого собственную книгу боюсь перечитывать. Это же
нужен какой-то особенный читатель - читать такие книги! И он
у нас есть. То ли мы его выковали своими произведениями, то
ли он как-то сам произрос - во всяком случае, на книжных
прилавках ничего не залеживается.
Я пил кефир, стоя перед окном. Светало и был мороз.
Деревья и кустарники - все было белое. Гасли огни в доме
напротив, спешили к автобусной остановке черные человечки по
нерасчищенным тропинкам среди сугробов. Машины неслись,
подфарники у некоторых были уже погашены.
Потому что нет в наше время любви, подумал я вдруг.
Есть романчики, а любви нет. Некогда в наше время любить:
автобусы переполнены, в магазинах очереди, ясли на другом
конце города, нужно быть очень молодым и очень беззаботным
человеком, чтобы оказаться способным на любовь. А любят
сейчас только пожилые пары, которым удалось продержаться
вместе четверть века, не потонуть в квартирном вопросе, не
озвереть от мириад всеразъедающих мелких неудобств,
полюбовно поделить между собой власть и обязанности. Вот как
валя демченко со своей сонечкой. Но такую любовь у нас не
принято воспевать. И слава богу. Воспевать вообще ничего не
надо. Костя кудинов пусть воспевает. Или ойло союзное...
- Однако все это философия, а не пора ли за работу?-
Произнес я вслух.
И я стал мыть посуду. Я не выношу, когда у меня в мойке
хоть одна грязная тарелка. Для нормальной работы необходимо,
чтобы мойка была чиста и пуста. Особенно, когда речь идет о
работе над сценариями или над статьями. Я люблю писать
сценарии. Из всех видов литературной поденщины мне более
всего по душе переводы и сценарии. Может быть, потому, что в
обоих этих случаях мне не приходится взваливать на себя всю
полноту ответственности.
Приятно все-таки сознавать, что за будущий фильм в
конечном счете отвечает режиссер - человек, как правило,
молодой, энергичный, до тонкости понимающий, что кино имеет
свой язык и главное в кино - не слова, а образы, которые
изобретает он. А если что-нибудь не так, он махнет рукой и
скажет беспечно: "а, сойдет за мировоззрение!" А что
касается другого его афоризма - "ни кадра на родной земле",-
то он пусть-ка попробует отснять кадры танковой атаки
где-нибудь на елисейских полях! И фильм у него, в конце
концов получится. Это будет не эйзенштейн и не феллини,
конечно, но смотреть его будут, и я сам посмотрю не без
интереса, потому что и в самом деле интересно же, как у него
получилась моя танковая атака.
(Я человек простой, я люблю, чтобы в кино - но только в
кино!- Была парочка штурмбанфюреров сс, чтобы огонь велся по
возможности из всех видов стрелкового оружия и чтобы имела
место хор-р-рошая танковая атака, желательно
массированная... Киновкусы у меня самые примитивные, такие,
что валя демченко называет их совокупность инфантильным
милитаризмом.)
Я сел за машинку и писал, почти не прерываясь, два с
лишним часа, пока не раздался снова телефонный звонок.
Солнце давно уже било в комнату, и мне было жарко, и
был я в запале, и в телефонную трубку не сказал я, а
рявкнул. Однако это оказался наш Федор михеич, и мне,
японисту, свято соблюдающему принципы "сяо", немедленно
пришлось взять тоном ниже.
Слава богу, разговор пошел вовсе не о банной. Михеич
осведомился, известно ли мне о конфликте между Олегом
орешиным и семеном колесниченко. Мне потребовалось несколько
секунд, чтобы переключиться, а затем я сказал, что да, знаю
я об этом конфликте, была у нас такая склока на приемной
комиссии в прошлом месяце. Тогда михеич сообщил, что орешин
подал на колесниченко жалобу в секретариат и что он, михеич,
хотел бы знать мое, сорокина, мнение по этому конфликту.
- Дурак он и склочник, этот орешин,- ляпнул я, не
сдержавшись, в который уже раз позабыв твердое свое решение
никогда не вмешиваться, не впутываться и не вступаться.
Михеич сурово указал мне, что это не ответ, что от меня
ждут не брани-ругани, что от меня ждут объективного мнения
по конкретному делу...
Ну, какое объективное мнение могло быть у меня по этому
делу? На прошлом заседании приемной комиссии этот Олег
орешин, холеный и гладкий мужчина лет пятидесяти, в отлично
сшитом костюме, сверкая запонками, толстым кольцом и золотым
зубом, потребовал вдруг слова и провозгласил жалобу на
прозаика семена колесниченко, который совершил злостный
плагиат. У кого? Да у него, Олега орешина, поэта-баснописца,
члена приемной комиссии, лауреата специальной премии журнала
"станкостроитель". Он, Олег орешин, два года назад
опубликовал в упомянутом журнале сатирическую басню
"медвежьи хлопоты". Каково же было его, Олега орешина,
изумление, когда буквально на днях в декабрьском номере
журнала "надежный транслятор" он прочитал повесть "поезд
надежды", переведенную с иврита, в точности повторяющую всю
ситуацию, весь сюжет и всю расстановку действующих лиц его,
Олега орешина, басни "медвежьи хлопоты"! Пораженный, он
предпринял самостоятельное расследование и установил, что
упомянутый с. Колесниченко, произведя плагиат, написал
повесть, а потом подсунул ее в редакцию журнала под видом
перевода с иврита. С. Колесниченко обманул при этом
редакцию, сказавши, что перевод повести прогрессивного
израильского писателя имярека осуществил якобы его
прикованный к постели друг и т.Д., И т.Д., И т.П. Он, Олег
орешин, требует, чтобы его товарищи по приемной комиссии
помогли ему и т.Д., И т.Д., И т.П.
Самым фантастическим в этой бредовой истории было то,
что по меньшей мере треть приемной комиссии горячо приняла к
сердцу жалобу о. Орешина и тут же стала с живостью
предлагать меры одна другой жутче. Однако силы разума
возобладали. Председатель наш, моментально сообразив, что
волочь эту склоку на горбу придется лично ему, объявил очень
строго: он лично понимает возмущение товарища орешина, но
дело это в компетенцию приемной комиссии никак не входит, и
отвлекаться на него приемная комиссия никак не может.
Я, грешным делом, подумал тогда, что тем дело и
кончится. Но нет, видимо, пределов человеческой глупости. Не
кончилось этим дело. Впрочем, михеич был прав: бранью-ру-
ганью, как и бесплодными сентенциями по поводу пределов
глупости, здесь не обойдешься. Я подобрался и, тщательно
взвешивая слова, высказался в том смысле, что аргументы
Олега орешина для меня не убедительны. Превращение басни в
повесть, даже если таковое имело место, лежит, по моему
мнению, за гранью понятия о плагиате. Мне, с другой стороны,
бывалому переводчику, было бы очень интересно узнать, как
это колесниченко удалось выдать свое собственное
произведение за перевод. По-моему, это просто невозможно.
Вот это была речь не мальчика, но мужа. Михеич выслушал
ее, не перебивая, поблагодарил и повесил трубку. О банной
так вспомнено и не было.
Я вылез из-за стола, открыл дверь в лоджию и постоял на
пороге в лучах солнца. Я чувствовал себя опустошенным,
усталым и ублаготворенным. Так или иначе, а сегодняшний урок
был выполнен, и даже с походом. Теперь можно было с чистой
совестью упрятать сценарий в стол, накрыть машинку и
спуститься за газетами. Что я и сделал.
Кроме газет, пришло мне два письма. Одно официальное,
из клуба, приглашали меня на концерт неизвестного мне барда,
и я подумал, что приглашение это надо отдать катьке - может
быть, ей это будет интересно...
Второй конверт был самодельный, из плотной коричневой
бумаги, клапан его был заклеен скотчем, адрес с прибавлением
"лично, в собственные руки!" Написали черной тушью, а вот
обратного адреса не написали.
Я терпеть не могу писем без обратного адреса. Они
приходят нечасто, но каждый раз содержат какую-нибудь
пакость или неприятность, или источник дополнительных хлопот
и беспокойств. С досадой я полез в стол за ножницами, но тут
опять раздался телефонный звонок.
На этот раз звонила зинаида филипповна, она кротко
напомнила мне, что очередное заседание приемной комиссии
через десять дней, я же до сих пор не взял у нее книги для
ознакомления. Я спросил, много ли народу предстоит обсудить.
Оказалось: двух прозаиков, двух же драматургов, трех
критиков и публицистов и одного поэта малых форм, всего же
восьмерых. Я спросил, что это такое - поэт малых форм. Она
ответила, что никто этого толком не знает, но именно с этим
поэтом ожидается скандал. Я пообещал зайти на днях.
Опять скандал. Вот бы о чем написать, подумал я.
Типичное заседание приемной комиссии. Сначала, чтобы
спихнуть с плеч долой, обсуждается дело какого-то бедолаги
по секции научно-популярной литературы. Докладчик произносит
негодующую речь против, при этом все время путает батисферу
со стратосферой и батискаф с пироскафом. Комиссия слушает в
молчаливом ужасе, некоторые украдкой крестятся, слышится:
"чур меня, чур!" Общий пафос докладчика: "где же здесь
литература?" Второй докладчик краток и честен: ни одной
книжки претендента до конца прочитать не сумел, ничего не
понял, инфузории-лепрозории, претендент - доктор наук, ну на
кой ляд ему членство в союзе?.. Выступает председатель:
космос, век нтф (он имеет в виду нтр), нельзя забывать, что
авторитет нашей организации... Высокая литература... Антон
павлович чехов... Лев толстой... Александр Сергеевич. ДИван
дИваныч...
Претендента проваливают при тайном голосовании с
одним-единственным "за"...
Второй претендент - медик, хирург, прямая кишка, но
влюблен в наше село. Докладчик с непроспанными глазами шумно
восхищается этой любовью и пересказывает два блистательных
сюжета из претендента. Едет мужик на подводе по лесу, и
вдруг - тигр. (Рязанская область, село мясное.) Мужик -
бежать. Тигр - за ним. Мужик залез по шею в прорубь, а тигр
сел на краю и всю ночь над ним всхрапывал, а потом
оказалось, что тигр бежал из зоопарка, но без людей не
может, вот и привязался к мужику... Всеобщее восхищение,
добродушный смех, одобрительные возгласы. Следует второй
сюжет: мужик пришел к врачу с жалобой на внутреннюю болезнь,
а врач попросил его принести анализы. Мужик же решил, что с
него требуют взятку, и написал в прокуратуру. Однако
оказался рак, врач его успешно оперирует, мужик спасен, но
тут прямо в операционную приносят повестку из прокуратуры...
Снова восхищение и одобрительные возгласы, один из
лейб-гвардейцев плачет от смеха, уткнувшись лицом мне в
плечо. Второй докладчик растроганным голосом читает из
претендента описание сельской местности; восхищение и
одобрение преображаются в громовое сюсюканье и водопадные
всхлипывания, после чего претендента опять-таки проваливают,
но уже при трех "за"... Все смущены. Лейб-гвардеец объясняет
мне: "ну, не знаю. Я как был "за", так и голосовал "за"..."
Потом принимаются за бывшего министра коммунального
хозяйства одной южной республики, выпустившего в подарочном
издании роскошный том - что-то вроде "развития прачечного
дела от царицы тамар и до наших дней".
Тут размышления мои вновь были прерваны телефонным
звонком. Федор михеич произнес озабоченно:
- Извини, феликс Александрович, что я опять тебя
отрываю... Ты как вчера - на банной был?
- Да,- сказал я.- А как же... Все отвез в лучшем виде.
- Ну, спасибо. Тогда у меня все.
Федор михеич повесил трубку, а я встал из кресла и
пошел прямо в прихожую надевать башмаки. И только уже
одевшись, обмотавшись шарфом и напялив шапку, уже натянув
перчатки и даже взявшись уже за барабанчик замка, вспомнил
я, слава богу, что подопытная-то рукопись моя осталась вчера
в клубе... И если я сейчас за нею заеду в клуб...
Я вернулся в комнату, кряхтя, достал наугад какую-то
папку потоньше из малого архива, что у меня под столом
(черновики переводов, вторые экземпляры аннотаций на
японские патенты, черновики рецензий и прочая макулатура),
обвязал ее для прочности веревочкой, кое-как засунул в
карман куртки коричневый конверт без обратного адреса
(прочитать по дороге) и вышел вон.
Дом на банной оказался серый, бетонный, пятиэтажный.
Левое крыло его было обстроено лесами, леса же были забиты
снегом и пусты. Средняя часть фасада выглядела достаточно
свежо, а правое крыло впору было уже снова ремонтировать.
Подъезд был один - посередине фасада. Дверной проем был
широкий и, по замыслу архитекторов, должен был пропускать
одновременно шесть потоков входящих и исходящих, однако, как
водится, из шести входных секций функционировала лишь одна,
прочие же были намертво заперты, а одна даже забита досками,
кокетливо декорированными под палитру неряшливого живописца.
И, как водится, справа и слева от дверного проема
красовались разнокалиберные стеклянные вывески с названиями
учреждений, так что вовсе не сразу я обнаружил скромную
вывеску с серебряной надписью: "институт лингвистических
исследований ан ссср".
Не без труда протиснувшись через функционирующую
секцию, я некоторое время блуждал среди темных кулис в толпе
таких же бедолаг, как я. Здесь было темно, тревожно, а под
ногами намесили столько снегу, что из опасения упасть мы все
придерживались друг за друга.
Вырвавшись, наконец, на оперативный простор, я оказался
перед широчайшей лестницей, которая возвела меня в огромный
круглый зал высотой во все пять этажей. Середина этого зала
была разгорожена на многочисленные деревянные клетушки,
сверху, через решетчатую стеклянную крышу, просачивался
серенький дневной свет, слева от меня стеклянный киоск
торговал изопродукцией, а справа продавали жареные пирожки и
бисквит с повидлом.
Куда идти дальше, я даже представить себе не мог, а
когда попытался выяснить это у тех, с кем плечом к плечу
прорывался через кулисы, оказалось, что все они пришли сюда
за бисквитом - кроме одного старичка, которого послали за
пирожками.
Старуха в киоске сказала, что работает здесь всего
второй день. И лишь накрашенная дамочка без пальто и с
разносной книгой под мышкой послала меня направо и вверх, и
т