Аркадий и Борис Стругацкие. Обитаемый остров
Вариант 1971 года.
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РОБИНЗОН *
Максим приоткрыл люк, высунулся и опасливо поглядел на
небо. Небо здесь было низкое и какоето твердое, без этой
легкомысленной прозрачности, намекающей на бездонность космоса
и множественность обитаемых миров, -- настоящая библейская
твердь, гладкая и непроницаемая. Твердь эта несомненно
опиралась на могучие плечи местного атланта и равномерно
фосфоресцировала. Максим поискал в зените дыру, пробитую
кораблем, но дыры там не было -- там расплывались только две
большие черные кляксы, словно капли туши в воде. Максим
распахнул люк настежь и соскочил в сухую траву.
Воздух был горячий и густой, пахло пылью, старым железом,
раздавленной зеленью, жизнью. Смертью тоже пахло, давней и
непонятной. Трава была по пояс; неподалеку темнели заросли
кустарника, торчали кое-какие унылые кривоватые деревья. Было
почти светло, как в яркую лунную ночь на Земле, но не было
лунных теней и не было лунной туманной голубизны. Все было
серое, пыльное, плоское. Корабль стоял на дне огромной
котловины с пологими склонами. Местность вокруг заметно
поднималась к размытому, неясному горизонту, и это было
странно, потому что где-то рядом текла река, большая и
спокойная, текла на запад, вверх по склону котловины.
Максим обошел корабль, ведя ладонью по холодному, чуть
влажному его боку. Он обнаружил следы ударов там, где и ожидал.
Глубокая, неприятная вмятина под индикаторным кольцом -- это
когда корабль внезапно подбросило и завалило на бок так, что
киберпилот обиделся и Максиму пришлось спешно перехватить
управление, и зазубрина возле правого зрачка -- это десять
секунд спустя, когда корабль положило на нос и он окривел.
Максим снова посмотрел в зенит. Кляксы были теперь еле видны.
Метеоритная атака в стратосфере, вероятность -- ноль целых,
ноль -- ноль... Но ведь всякое возможное событие когда-нибудь
да осуществляется...
Максим просунулся в кабину, переключил управление на
авторемонт, задействовал экспресс-лабораторию и направился к
реке. Приключение, конечно, но все равно рутина. Скука. У нас в
ГСП даже приключения рутинные. Метеоритная атака, лучевая
атака... Приключения тела.
Высокая, ломкая трава шуршала и хрустела под ногами,
колючие семена впивались в шорты. С зудящим звоном налетела
туча какой-то мошкары, потолкалась перед лицом и отстала.
Взрослые, солидные люди в группу свободного поиска не идут. У
них свои взрослые, солидные дела, и они знают, что все эти
чужие планеты в сущности своей достаточно утомительны и
однообразны. Однообразно -- утомительны. Утомительно --
однообразны... Конечно, если тебе двадцать лет, если ты ничего
толком не умеешь, если ты толком не знаешь, чего тебе хотелось
бы уметь, если ты не научился еще ценить свое главное достояние
-- время, если у тебя нет и не предвидется каких-либо особенных
талантов, если доминантой твоего существа в двадцать лет, как и
десять лет назад, остаются руки и ноги, а не голова, если ты
настолько примитивен, что воображаешь, будто на неизвестных
планетах можно отыскать некую драгоценность, невозможную на
Земле, если, если, если... То тогда... Конечно. Тогда бери
каталог, раскрывай на любой странице, ткни пальцем в любую
строчку и лети себе. Открывай планету, называй ее собственным
именем, определяй физические характеристики, сражайся с
чудовищами, буде таковые найдутся, вступай в контакт, буде
найдется с кем, робинзонь помаленьку, буде никого не
обнаружишь... И не то чтобы все это напрасно. Тебя
поблагодарят, тебе скажут, что ты внес посильный вклад, тебя
вызовет для разговора какой-нибудь видный специалист...
Школьники, особенно отстающие и непременно из младших классов,
будут взирать на тебя с почтительностью, но учитель при встрече
спросит только: "Ты все еще в ГСП?" -- и переведет разговор на
другую тему, и лицо у него будет виноватым и печальным, потому
что ответственность за то, что ты все еще в ГСП он берет на
себя. А отец скажет: "Гм..." -- и неуверенно предложит тебе
место лаборанта, а мама скажет: "Максик, ты ведь неплохо
рисовал в детстве...", а Петер скажет: "Сколько можно?! Хватит
срамиться...", а Дженни скажет: "Познакомься, это мой муж". И
все будут правы, все, кроме тебя. И ты вернешся в управление
ГСП и, стараясь не глядеть на двух таких же остолопов, роющихся
в каталогах у соседнего стеллажа, возьмешь очередной том,
откроешь наугад страницу и ткнешь пальцем...
Прежде чем спуститься по обрыву к реке, Максим оглянулся.
Позади топорщилась, распрямляясь, примятая им трава, чернели на
фоне неба корявые деревья, и светился маленький кружок
раскрытого люка. Все было очень привычно. "Ну и ладно -- сказал
он себе, -- ну и пусть. Хорошо бы найти цивилизацию, мощную,
древнюю, мудрую. И человеческую..." Он спустился к воде.
Река действительно была большая, медленная, и простым
глазом было видно, как она спускается с востока и поднимается
на запад. (Рефракция здесь, однако, чудовищная...) И видно
было, что другой берег пологий и зарос густым тростником, а в
километре вверх по течению торчат из воды какие-то столбы и и
кривые балки, перекошенные решетчатые фермы, мохнатые от
вьющихся растений. "Цивилизация" -- подумал Максим без особого
азарта. Вокруг чувствовалось много железа, и еще что-то
чувствовалось, неприятное, душное, и когда Максим зачепнул
горстью воду, он понял, что это радиация, довольно сильная и
зловредная. Река несла с востока радиоактивные вещества, и
Максиму стало ясно, что проку от этой цивилизации будет
немного, что это опять не то, что контакта лучше и не затевать,
а надо проделать стандартные анализы, раза два облететь планету
по экватору и убираться восвояси, и на Земле передать материалы
серьезным, много повидавшим дядям из Совета Галактической
Безопасности и поскорее забыть обо всем.
Забыть обо всем...
Он брезгливо вытер пальцы о шорты, потом присел на
корточки и задумался. Он попытался представить себе жителей
этой вряд ли благополучной планеты. Где-то за лесами был город,
вряд ли благополучный город: грязные заводы, дряхлые реакторы,
сбрасывающие в реку ралиоактивные помои, некрасивые, дикие дома
под железными крышами, много стен, мало окон, грязные
промежутки между домами, заваленные отбросами и трупами
домашних животных, большой ров вокруг города и подъемные
мосты... Хотя нет, это было до реакторов. И люди. Он попытался
представить себе этих людей и не смог. Он знал только, что на
них очень много надето, они прямо-таки запакованы в толстую
грубую материю, и у них были высокие белые воротнички,
натирающие подбородок. Потом он увидел следы на песке.
Это были следы босых ног. Кто-то спустился с обрыва и ушел
в реку. Кто-то с большими широкими ступнями, тяжелый,
косолапый, неуклюжий -- несомненно, гуманоид, но на ногах у
него было шесть пальцев. Постанывая и кряхтя, сполз с обрыва,
проковылял по песку, с плеском погрузился в радиоактивные воды
и, фыркая и храпя, поплыл на другой берег, в тростники. Не
снимая высокого белого воротничка...
Яркая голубая вспышка озарила все вокруг, словно ударила
молния, и сейчас же над обрывом загрохотало, зашипело,
затрещало огненным треском. Максим вскочил. По обрыву сыпалась
сухая земля, что-то с опасным визгом пронеслось и упало
посредине реки, подняв фонтан брызг вперемешку с паром. Максим
торопливо побежал вверх по обрыву. Он уже знал, что случилось,
только не понимал, почему, и он не удивился, когда увидел на
том месте, где только что стоял корабль, клубящийся столб
раскаленного дыма, гигантским штопором уходящий в
фосфоросцерирующую небесную твердь. Корабль лопнул, лиловым
светом полыхала керамитовая скорлупа, весело горели корявые
деревья. Яростный жар бил в лицо, и Максим заслонился ладонью и
попятился вдоль обрыва -- на шаг, потом еше на шаг, потом еще,
еще... Он пятился, не отрывая слезящихся глаз от этого
великолепной красоты факела, сыплющего багровыми и зелеными
искрами, от этого внезапного вулкана, от бессмысленного буйства
распоясавшейся энергии.
"Нет, отчего же... -- потерянно думал он, - явилась
большая обезьяна, видит -- меня нет, забралась внутрь, подняла
палубу -- сам я не знаю, как это делается, но она сообразила,
сообразительная такая была обезьяна, шестипалая -- подняла,
значит, палубу... Что там в кораблях под палубой?.. Словом,
нашла она аккумуляторы, взяла большой камень -- и трах!.. Очень
большой камень, тонны в три весом, -- и с размаху...
Здоровенная такая обезьяна... Доконала-таки мой корабль своими
булыжниками -- два раза в стратосфере и вот здесь...
Удивительная история... Такого, кажется, еще не бывало. Что же
мне, однако, теперь делать? Хватятся меня, конечно, скоро, но
даже когда хватятся, то вряд ли подумают, что такое возможно:
корабль погиб, а пилот цел... Что же теперь будет? Мама...
Отец... Учитель..."
Он повернулся спиной к пожару и пошел прочь. Он быстро шел
вдоль реки. Все было озарено красным светом. Впереди металась,
сокращаясь и вытягиваясь, его тень на траве. Справа начался
лес, редкий, пяахнущий прелью, трава сделалась мягкой и
влажной. Две большие ночные птицы вырвались изпод ног и низко
над водой потянули на ту сторону. Он мельком подумал, что огонь
может догнать его, и тогда придется уходить вплавь и это будет
неприятно, но красный свет вдруг померк и погас совсем, и он
понял, что противопожарные устроства, в отличие от него,
разобрались все-таки, что к чему, и выполнили свое назначение с
присущей им тщательностью. Он живо представил себе закопченые,
оплавившиеся баллоны, нелепые посреди торчащих обломков,
испускающие тяжелые облака пирофага и очень собой довольные...
"Спокойствие, -- думал он, -- главное -- не пороть
горячку. Время есть. Собственно говоря, у меня масса времени.
Они могут искать меня до бесконечности: корабля нет и найти
меня невозможно. А пока они не поймут, что произошло, пока не
убедятся окончательно, пока не будут полностью уверены, маме
они ничего не сообщат... А я уж тут что-нибудь придумаю..."
Он миновал небольшую прохладную топь, продрался сквозь
кусты и оказался на дороге, на старой, потрескавшейся бетонной
дороге, уходящей в лес. Он подошел к краю обрыва, ступая по
бетонным плитам, и увидел старые, обросшие вьюном фермы,
остатки какого-то крупного решетчатого сооружения,
полупогруженные в воду, а на той стороне -- продолжение дороги,
едва различимое под светящимся небом. По-видимому, здесь
когда-то был мост. И по-видимому этот мост кому-то мешал, и его
свалили в реку, от чего он не стал ни красивее, ни удобнее.
Максим сел на край обрыва и спустил ноги. Он обследовал себя
изнутри, убедился, что горячки не порет и стал размышлять.
"Главное я нашел. Вот тебе дорога. Плохая, грубая, но
дорога, а на всех обитаемых планетах дороги ведут к тем, кто их
строил. Что мне нужно? Пищи мне не нужно, то есть, я бы поел,
но это работают дремучие инстинкты, которые мы сейчас подавим.
Вода мне понадобится не раньше чем через сутки. Воздуху
хватает, хотя я бы предпочел, чтобы в атмосфере было поменьше
углекислоты и радиоактивной грязи. Так что ничего низменного
мне не нужно. А нужен мне небольшой, прямо скажем примитивный
нуль-передатчик со спиральным ходом. Что может быть проще
примитивного нуль-передатчика? Только примитивный
нуль-аккумулятор..." Он зажмурился, и в памяти отчетливо
проступила схема передатчика на позитронных эмиттерах. Будь у
него детали, он собрал бы эту штуку в два счета, а когда открыл
глаза, передатчика не было. "Робинзон, -- подумал он даже с
некоторым интересом, - Максим Крузое. Надо же, ничего у меня
нет. Шорты без карманов и кеды. Но зато остров у меня --
обитаемый, а раз так, значит всегда остается надежда на
нуль-передатчик." Он старательно думал о нульпередатчике, но у
него плохо получалось. Он все время видел маму, как ей
сообщают: "Ваш сын пропал без вести", и какое у нее лицо, и как
отец растерянно трет себе щеки и озирается, и как им холодно и
пусто... "Нет, -- сказал он себе, -- об этом думать не
разрешается. О чем угодно, только не об этом, иначе у меня
ничего не получится. Приказываю и запрещаю. Приказываю не
думать и запрещаю думать. Все." Он поднялся и пошел по дороге.
Лес, вначале редкий и робкий, понемногу смелел и подступал
к дороге все ближе. Некоторые наглые молодые деревца взломали
бетон и росли прямо на шоссе. Видимо, дороге было несколько
десятков лет, во всяком случае, несколько десятков лет ей не
пользовались. Лес по сторонам становился все выше, все гуще,
все глуше. Кое-где ветви деревьев переплетались над головой.
Стало темно. То справа, то слева в чаще раздавались громкие
гортанные возгласы. Что-то там шевелилось, шуршало, топотало.
Один раз шагах в двадцати впереди кто-то приземистый и темный,
пригнувшись, перебежал дорогу. Звенела мошкара. Максиму вдруг
пришло в голову, что край настолько запущен и дик, что людей
может и не оказаться поблизости, что добираться до них придется
несколько суток. Дремучие инстинкты пробудились и снова
напомнили о себе. Но Максим чувствовал, что здесь вокруг очень
много живого мяса, что с голоду не помрешь, что все это вряд ли
будет вкусно, но зато интересно будет поохотиться. И поскольку
о главном ему думать было запрещено, он стал вспоминать, как
они охотились с Петером и егерем Адольфом: голыми руками,
хитрость против хитрости, разум против инстинкта, сила против
силы. Трое суток, не останавливаясь, гнать оленя через бурелом,
настигнуть и повалить на землю, схватив за рога... Оленей
здесь, возможно, и нет но в том, что здешняя дичь съедобна,
сомневаться не приходится: стоит задуматься, отвлечься -- и
мошкара начинает неистово жрать, а как известно, съедообный на
чужой планете с голоду не умрет... Недурно было бы здесь
заблудиться и провести годик -- другой, скитаясь по лесам.
Завел бы приятеля -- волка какого-нибудь или медведя, ходили бы
мы с ним на охоту, беседовали бы... Надоело бы, конечно, в
конце концов, да и не похоже, чтобы в здешних лесах можно было
бродить с приятностью: слишком много вокруг железа -- дышать
нечем... И потом, все-таки сначала нужно собрать
нуль-передатчик...
Он остановился, прислушиваясь. Где-то в глубине чащи
раздавался монотонный глухой рокот, и Максим вспомнил, что он
давно уже слышал этот рокот, но только сейчас обратил на него
внимание. Это было не животное и не водопад -- это был
механизм, какая-то варварская машина. Она хрипела, взрыкивала,
скрежетала металлом и распространяла ржавые запахи. И она
приближалась.
Максим пригнулся и, держась поближе к обочине, бесшумно
побежал навстречу, а потом остановился, едва не выскочив сходу
на перекресток. Дорогу под прямым углом пересекало другое
шоссе, очень грязное, с глубокими, безобразными колеями, с
торчащими обломками бетонного покрытия, дурно пахнущее и очень,
очень радиоактивное. Максим присел на корточки и поглядел
влево. Рокот двигателя и металлический скрежет надвигались
оттуда. Оно приближалось.
Через минуту оно появилось. Бессмысленно огромное,
горячее, смрадное, все из клепаного металла, попирающее дорогу
чудовищными гусеницами, облепленное грязью, не мчалось, не
катилось - перло горбатое, неопрятное, дребезжа отставшими
листами железа, начиненное сырым плутонием пополам с
лантаноидами, беспомощное, угрожающее, без людей, тупое и
опасное перевалилось через перекресток и поперло дальше, хрустя
и визжа раздавливаемым бетоном, оставив за собой хвост
раскаленной духоты, скрылось в лесу и все рычало, ворочалось,
взревывало, постепенно затихая...
Максим перевел дух, отмахнулся от мошкары. Он был
потрясен. Ничего столь нелепого и жалкого он не видел никогда в
жизни. "Да, -- подумал он -- позитронных эмиттеров мне здесь не
достать". Он поглядел вслед чудовищу и вдруг заметил, что
поперечная дорога не просто дорога, а просека, узкая щель в
лесу: деревья не закрывали над ней небо, как над шоссе. "Может,
догнать его? -- Подумал он, -- остановить, погасить котел..."
Он прислушался. В лесу стояли шум и треск, чудовище ворочалось
в чаще, как гиппопотам в болоте, а потом рокот двигателя снова
начал приближаться. Оно возвращалось. Снова сопение, рык, волна
смрада, лязг и дребезг, и вот оно опять переваливает через
перекресток и прет туда, откуда только что вышло. "Нет, --
сказал Максим, -- не хочу я с ним связываться. Не люблю я злых
животных и варварских автоматов..." Он подождал, вышел из
кустов и одним прыжком перемахнул через зараженный перекресток.
Некоторое время он шел очень быстро, глубоко дыша,
освобождая легкие от испражнений железного гиппопотама, а затем
снова перешел на свободный шаг. Он думал о том, что увидел за
первые два часа жизни на своем обитаемом острове, и пытался
сложить все эти целесообразности и случайности в нечто
логически непротиворечивое. Однако это было слишком трудно.
Картина получалась сказочной, а не реальной. Сказочным был этот
лес, набитый старым железом, сказочные существа перекликались в
нем почти человеческими голосами; как в сказке старая,
заброшенная дорога вела к заколдованному замку, и невидимые
злые волшебники старались помешать человеку, попавшему в эту
страну. На дальних подступах они забросали его метеоритами --
ничего не получилось, и тогда они сожгли корабль, поймали
человека в ловушку, а потом натравили на него железного
дракона. Дракон, однако, оказался слишком стар и глуп, и они,
наверное, уже поняли свою промашку и готовят теперь что-нибудь
посовременнее...
-- Послушайте, -- сказал им Максим -- я ведь не собираюсь
расколдовывать замок и будить ваших летаргических красавиц; я
хочу только встретиться с кем-нибудь из вас, кто поумнее, кто
поможет мне с позитронными эмиттерами...
Но злые волшебники гнули свое. Сначала они положили
поперек шоссе огромное гнилое дерево, затем разрушили бетонное
покрытие, вырыли в земле большую яму и наполнили ее тухлой
радиоактивной жижей, а когда и это не помогло, когда мошкара
притомилась кусать и разочарованно отстала, уже к утру,
выпустили из леса холодный злой туман. От тумана Максиму стало
зябко и он пустился бегом, чтобы согреться. Туман был липкий,
маслянистый, попахивал мокрым металлом и тлением, но вскоре
запахло дымом, и Максим понял, что где-то неподалеку горит
живой огонь.
Занимался рассвет, небо засветилось утренней серостью,
когда Максим увидел в стороне от дороги костер и невысокое
каменное строение с провалившейся крышей, с пустыми черными
окнами, старое, заросшее мхом. Людей видно не было, но Максим
чувствовал, что они где-то неподалеку, что они недавно были
здесь и, может быть, скоро вернутся. Он свернул с шоссе,
перескочил придорожную канаву и, утопая по щиколотку в гниющих
листьях, приблизился к костру.
Костер встретил его добрым первобытным теплом, приятно
растревожившим дремучие инстинкты. Здесь все было просто. Можно
было, не здороваясь, присесть на корточки, протянуть руки к
огню и молча ждать, пока хозяин, так же молча, подаст горячий
кусок и горячую кружку. Хозяина, правда, не было, но над огнем
висел закопченый котелок с остро пахнущим варевом, поодаль
валялась пустая плетеная корзина с круглым дном, моток тонкого
металлического троса и еще какие-то металлические и
пластмассовые предметы непонятного назначения.
Максим посидел у костра, погрелся, глядя на огонь, потом
поднялся и зашел в дом. Собственно от дома осталась только
каменная коробка. Сквозь проломленные балки над головой
светлело утреннее небо, на гнилые доски пола было страшно
ступить, а по углам росли гроздья малиновых грибов -- ядовитых,
но, если их хорошенько прожарить, вполне годных к употреблению.
Впрочем, мысль о еде сразу пропала, когда Максим разглядел в
полутьме у стены чьи-то кости вперемешку с выцветшими
лохмотьями. Ему стало неприятно, он повернулся, спустился по
разрушенным ступеням и, сложив руки рупором, заорал на весь
лес:
-- Ого-го, шестипалые! Эхо почти мгновенно увязло в тумане
между деревьями, никто не отозвался, только сердито зацокали
какие-то пичуги над головой.
Максим вернулся к костру, подкинул в огонь веток и
заглянул в котелок. Варево кипело. Он поглядел по сторонам,
нашел что-то вроде ложки, понюхал ее, вытер травой и снова
понюхал. Потом он осторожно снял сероватую накипь и стряхнул ее
на угли. Помешал варево, зачерпнил с краю, подул и, вытянув
губы, попробовал. Оказалось, недурственно, что-то вроде
похлебки из печени тахорга, только острее. Максим отложил
ложки, бережно, двумя руками снял котелок и поставил на траву.
Потом он огляделся и громко сказал:
-- Завтрак готов!
Его не покидало ощущение, что хозяева где-то рядом, но
видел он только неподвижные, мокрые от тумана кусты, черные
корявые стволы деревьев, а слышал лишь треск да хлопотливую
птичью перекличку.
-- Ну, ладно, -- сказал он вслух, -- вы как хотите, а я
начинаю контакт.
Он очень быстро вошел во вкус. То ли ложка была велика, то
ли дремучие инстинкты разыгрались не в меру, но он и оглянуться
не успел, как выхлебал треть котелка. Тогда он с сожалением
отодвинулся, посидел, прислушиваясь к вкусовым ощущениям,
тщательно вытер ложку, но не удержался -- еще раз зачерпнул с
самого дна этих аппетитных, тающих во рту коричневых ломтиков,
похожих на трепанги, совсем отодвинулся, снова тщательно вытер
ложку и положил ее поперек котелка. Теперь было самое время
утолить чувство благодарности.
Он вскочил, выбрал несколько тонких прутиков и направился
в дом. Осторожно ступая по трухлявым доскам и стараясь не
оглядываться на останки в тени, он принялся срывать грибы и
нанизывать на прутик малиновые шляпки, выбирая самые крепкие.
"Вас бы посолить, -- думал он, -- да поперчить немного, но
ничего, для первого контакта сойдет и так. Мы вас подвесим над
огоньком, и вся активная органика выйдет из вас паром, и
станете вы объеденье и станете вы моим первым взносом в
культуру этого обитаемого острова..."
И вдруг в доме стало чуть-чуть темнее, и он тотчас же
ощутил, что на него смотрят. Он подавил в себе желание резко
повернуться, медленно сосчитал до десяти, медленно поднялся и,
заранее улыбаясь, поднял голову.
В окне смотрело на него длинное темное лицо с унылыми
глазами, с уныло опущенными уголками губ, смотрело без всякого
интереса, без злобы и без радости, смотрело не на человека
другого мира, а так, как на докучное домашнее животное, опять
забравшееся, куда ему не велено. Несколько секунд они смотрели
друг на друга, и Максим ощущал, как уныние, исходящее от этого
лица, затопляет дом, захлестывает лес, и всю планету, и весь
окружающий мир, и все вдруг стало серым, унылым и плачевным:
все уже было, и было много раз, и еще много раз будет, и не
предвидится никакого спасения от этой серой, унылой, плачевной
скуки. Затем в доме стало еще темнее, и Максим повернулся к
двери.
Там, расставив крепкие короткие ноги, загородив широкими
плечами весь проем, стоял сплошь заросший рыжим волосом
коренастый человек в безобразном клетчатом комбинезоне. Сквозь
буйные рыжие заросли на Максима глядели буравящие голубые
глазки, очень пристальные, очень недобрые, и тем не менее
какие-то веселые -- может быть, по контрасту с исходившим от
окна всемирным унынием. Этот волосатый молодчик тоже явно не
впервые видел пришельца из другого мира, но он привык
обходиться с этими надоевшими пришельцами быстро, круто и без
лишних разговоров -- без всяких там контактов и прочих ненужных
сложностей. На шее у него висела на кожаном ремне толстая
металлическая труба самого устрашающего вида, и выхлопное
отверстие этого орудия расправы с пришельцами он твердой
грязной рукой направлял Максиму прямо в живот. Сразу было
видно, что ни о высшей ценности человеческой жизни, ни о
декларации прав человека, ни о прочих великолепных достижениях
гуманизма, равно как и о самом гуманизме, он слыхом не слыхал,
а расскажи ему об этих вещах -- не поверил бы.
Однако Максиму выбирать не приходилось. Он протянул перед
собой прутик с нанизанными грибными шляпками, улыбнулся еще
шире и произнес с преувеличенной артикуляцией:
-- Мир! Все в порядке! Все хорошо!
Унылая личность за окном откликнулась на этот лозунг
длинной неразборчивой фразой, после чего очистила район
контакта и, судя по раздавшимся снаружи звукам, принялась
наваливать сучья в костер. Взлохмаченная рыжая борода
голубоглазого зашевелилась, и из медных зарослей понеслись
рыкающие, взревывающие, лязгающие звуки, живо напомнившие
Максиму железного дракона на перекрестке.
-- Да, -- сказал Максим, энергично кивая, - Земля! Космос!
-- Он ткнул прутиком в зенит, и рыжебородый послушно поглядел
на проломленный потолок. -- Максим! -- Продолжал Максим, тыча
себя в грудь, -- Максим! Меня зовут Максим! -- Для большей
убедительности он ударил себя в грудь, как разъяренная горилла,
-- Максим!
-- Махх-сим! -- Рявкнул рыжебородый со странным акцентом.
Не спуская глаз с Максима, он выпустил через плечо серию
громыхающих звуков, в которой несколько раз повторялось слово
"махсим", в ответ на что невидимая унылая личность принялась
издавать жуткие тоскливые фонемы. Голубые глаза рыжебородого
выкатились, раскрылась желтозубая пасть, и он загоготал.
Очевидно, неведомый Максиму юмор ситуации дошел наконец до
рыжебородого. Отсмеявшись, он вытер свободной рукой глаза,
опустил свое смертоносное оружие и сделал Максиму
недвусмысленный жест, означавший: "А ну, выходи!"
Максим с удовольствием повиновался. Он вышел на крыльцо и
снова протянул рыжебородому прутик с грибами. Рыжебородый взял
прутик, повертел его так и сяк, понюхал и отбросил в сторону.
-- Э, нет! -- Возразил Максим, -- вы у меня пальчики
оближете... Он нагнулся и поднял прутик. Рыжебородый не
возражал. Он похлопал Максима по спине, подталкивая к костру, а
у костра навалился ему на плечо, усадил и принялся что-то
втолковывать. Но Максим не слушал. Он глядел на унылого. Тот
сидел напротив и сушил перед огнем какую-то обширную грязную
тряпку. Одна нога у него была босая, и он все время шевелил
пальцами, и этих пальцев было пять. Пять, а вовсе не шесть.
Гай, сидя на краешке скамьи у окна, полировал обшлагом
кокарду на берете и смотрел, как капрал Варибобу выписывает ему
проездные документы. Голова капрала была склонена набок, глаза
вытаращены, левая рука лежала на столе, придерживая бланк с
красной каймой, а правая неторопливо выводила каллиграфические
буквы. "Здорово у него получается -- думал Гай с некоторой
завистью, -- экий старый чернильный хрен: двадцать лет в
легионе и все писарем. Надо же, как таращится, гордость
бригады... Сейчас еще и язык высунет... Так и есть -- высунул.
И язык у него в чернилах. Будь здоров, Варибобу, старая ты
чернильница, больше мы с тобой не увидимся. Вообще-то как-то
грустно уезжать -- ребята хорошие подобрались, и господа
офицеры, и служба полезная, нужная..." Гай шмыгнул носом и
посмотрел в окно.
За окном ветер нес белую пыль по широкой гладкой мостовой
без тротуаров, выложенной старыми шестиугольными плитами;
белели стены длинных одинаковых домов администрации и
инженерного персонала; шла, прикрываясь от пыли и придерживая
юбку, госпожа Идоя, мужественная женщина, не побоявшаяся
последовать с детьми за господином бригадиром в эти опасные
места. Часовой из комендатуры, из новичков, в необмятом
пыльнике и берете, натянутом на уши, сделал ей "на караул".
Потом проехали два грузовика с воспитуемыми -- должно быть,
делать прививки... Так его, в шею его: не высовывайся за борт,
нечего тебе высовываться, здесь тебе не бульвар...
-- Ты как все-таки пишешься -- спросил Варибобу, -- Гаал?
Или, может, просто -- Гал?
-- Никак нет,-- сказал Гай, -- Гаал моя фамилия.
-- Жалко, -- сказал Варибобу, обсасывая перо. -- Если бы
можно было "Гал", как раз поместилось бы в строчку...
"Пиши, пиши, чернильница, -- подумал Гай, -- нечего тебе
строчки экономить. Капрал называется... Пуговицы зеленью
заросли, тоже мне капрал. Две нашивки у тебя, а стрелять толком
не научился, это же все знают..."
Дверь распахнулась, и в канцелярию стремительно вошел
господин ротмистр Тоот с золотой повязкой дежурного на рукаве.
Гай вскочил и щелкнул каблуками. Капрал приподнялся, а писать
не перестал, старый хрен. Капрал называется...
-- Ага... -- Произнес господин ротмистр, с отвращением
сдирая противопыльную маску, -- рядовой Гаал. Знаю, знаю,
покидаете нас. Жаль, но рад. Надеюсь, в столице будете служить
также усердно.
-- Так точно, господин ротмистр! -- сказал Гай
взволнованно. У него даже в носу защипало от восторженности. Он
очень любил господина ротмистра Тоота, культурного офицера,
бывшего преподавателя гимназии. Оказывается, и господин
ротмистр тоже его отличал.
-- Можете сесть, -- сказал господин ротмистр, проходя за
барьер к своему столу. Не присаживаясь, он бегло проглядел
бумаги и взялся за телефон.
Гай тактично отвернулся к окну. На улице ни-
чего не изменилось. Протопало строем на обед родимое
капральство. Гай грустно проводил его глазами. Придут сейчас в
кантину, капрал Серембеш скомандует снять береты на
"Благодарственное слово", а над кастрюлями уже пар поднимается,
и блестят миски, и старина Дога уже готов отмочить свое
коронное насчет солдата и поварихи... Ей-богу, жалко уезжать. И
служить здесь опасно, и климат нездоровый, и паек уж очень
однообразный - одни консервы, но все равно... Здесь ты во
всяком случае точно знаешь, что ты нужен, что без тебя не
обойтись, здесь ты на свою грудь принимаешь зловеший напор леса
и чувствуешь этот напор: одних друзей сколько похоронил, вон за
поселком -- целая роща шестов с ржавыми шлемами... А с другой
стороны -- столица. Туда всякого не пошлют, и раз уж посылают,
то не отдыхать... Там, говорят, из дома Творцов все плацы
просматриваются, так что за каждым построением кто-нибудь из
Творцов наблюдает, то есть, не то чтобы наблюдает, но нет-нет
да и посмотрит. Гая бросило в жар: ни с того, ни с сего он
вдруг представил себе, что вот вызвали его из строя, а он на
втором шаге поскользнулся и брякнулся командиру под ноги,
загремел автоматом по брусчатке, раззява, и берет неизвестно
куда съехал... Он передохнул и украдкой огляделся. Не дай
бог... Да, столица! Все у них на глазах... Ну да ничего --
другие же служат. А там Рада -- сестренка... Дядька смешной со
своими древними костями, с черепахами своими допотопными... "Ох
и соскучился же я по вас, милые вы мои!.."
Он снова глянул в окно и озадаченно приоткрыл рот. По
улице к комендатуре шли двое. Один был знакомый -- рыжая морда
Зеф, старшина сто четарнадцатого отряда саперов, смертник,
зарабатывающий себе жизнь расчисткой трассы. А другой ну
совершенное чучело и чучело жутковатое. Сперва Гай принял его
за выродка, но тут же сообразил, что Зеф вряд ли бы стал тащить
выродка в комендатуру. Здоровенный голый парень, весь
коричневый, здоровый, как бык; одни трусы на нем, какие-то
короткие, из блестящей материи... Зеф был при своей пушке, но
не похоже было, чтобы он конвоировал этого чужака: они шли
рядом и чужак, нелепо размахивая руками, все время что-то Зефу
втолковывал. Зеф же только отдувался и вид являл совершенно
одуревший. "Дикарь какой-то, -- подумал Гай. -- Только откуда
он там взялся на трассе? Может быть, зверями воспитанный? Были,
говорят, такие случаи. И похоже: вон мускулы какие, так и
переливаются..." Он смотрел, как эта пара подошла к часовому,
как Зеф, утираясь, принялся что-то объяснять, а часовой --
новичок, Зефа не знает, тычет ему автоматом под ребро, велит
отойти на положенное расстояниие. Голый парень, видя это,
вступает в разговор. Руки у него так и летают, а лицо совсем уж
странное: никак не поймать выражение -- как ртуть, а глаза
быстрые, темные... Ну, все, теперь часовой совсем обалдел,
сейчас тревогу поднимет. Гай повернулся.
-- Господин ротмистр -- сказал он, -- разрешите
обратиться. Там старшина сто четырнадцатого когото привел. Не
взглянете ли?
Господин ротмистр подошел к окну, посмотрел, брови у него
полезли на лоб. Он толкнул раму, высунулся и прокричал, давясь
от ворвавшейся пыли:
-- Часовой! Пропустить!
Гай закрывал окно, когда в коридоре затопали, и Зеф со
своим диковинным спутником бочком вошел в канцелярию. Следом,
тесня их, ввалился начальник караула и еще двое ребят из
бодрствующей смены. Зеф вытянул руки по швам, откашлялся и,
вылупив на господина ротмистра бестыжие голубые глаза,
прохрипел:
-- Докладывает старшина сто четырнадцатого отряда,
воспитуемый Зеф. На трассе задержан вот этот человек. По всем
признакам сумасшедший, господин ротмистр: жрет ядовитые грибы,
ни слова не понимает, разговаривает непонятно, ходит, как
изволите видеть, голый.
Пока Зеф докладывал, задержанный бегал быстрыми глазами по
помещению, жутко и странно улыбаясь всем присутствующим, --
зубы у него были ровные и белые, как сахар. Господин ротмистр,
заложив руки за спину, подошел поближе, оглядывая его с головы
до ног.
-- Кто вы такой? -- спросил он.
Задержанный улыбнулся еще жутче, постучал себя ладонью по
груди и невнятно произнес что-то вроде "махсим". Начальник
караула гоготнул, караульные захихикали, и господин ротмистр
тоже улыбнулся. Гай не сразу понял, в чем дело, а потом
сообразил, что на воровском жаргоне "мах-сим" означает "съел
ножик".
-- По-видимому, это кто-то из ваших, -- сказал Зефу
господин ротмистр.
Зеф помотал головой, выбросив из бородищи облако пыли.
-- Никак нет, -- сказал он. -- Мах-сим -- это он так себя
называет, а воровского языка он не понимает. Так что это не
наш.
-- Выродок, наверное, -- предположил начальник караула.
(Господин ротмистр холодно на него посмотрел.) -- Голый... --
Проникновенно пояснил начальник караула, пятясь к двери. --
Разрешите идти, господин ротмистр? -- гаркнул он.
-- Идите, -- сказал господин ротмистр. -- Пошлите
кого-нибудь за штаб-врачом господином Зогу... Где вы его
поймали? -- спросил он Зефа.
Зеф доложил, что нынешней ночью он со своим отрядом
прочесывал квадрат 23/07, уничтожил четыре самоходных
"баллисты" и одну установку неизвестного назначения, потерял
двоих при взрыве, и все было в порядке. Около семи часов утра
на его костер вышел по шоссе из лесу этот вот неизвестный. Они
заметили его издали, следили за ним, укрывшись в кустарнике, а
затем, выбрав удобный момент, взяли его. Зеф принял его вначале
за беглого, потом решил, что это выродок, и совсем было
собрался стрелять, но раздумал, потому что этот человек... Тут
Зеф в затруднении подвигал бородой и заключил:
-- потому что мне стало ясно, что это не выродок.
-- Откуда же это стало вам ясно? -- спросил господин
ротмистр, а задержанный неподвижно стоял, сложив руки на
могучей груди, и поглядывал то на него, то на Зефа. Зеф сказал,
что объяснить это будет трудновато.
-- Во-первых, этот человек ничего не боялся и не боится.
Дальше: он снял с костра похлебку и отъел ровно треть, как и
полагается товарищу, а перед этим кричал в лес, видимо звал,
чувствуя, что мы где-то поблизости. Далее: он хотел угостить
нас грибами, грибы были ядовитые и мы их есть не стали и ему не
дали, однако он явно порывался нас угостить -- по-видимому, в
знак благодарности. Далее: как хорошо известно, ни один выродок
по своим физическим способностям не превосходит нормального
хилого человека. Этот же по пути сюда загнал меня как
мальчишку; шел через бурелом как по ровному месту, через рвы
перепрыгивал, а потом ждал меня на той стороне и вдобавок
зачем-то -- из удальства что ли -- хватал меня в охапку и
пробегал со мной метров по двести...
Господин ротмистр слушал Зефа, всем своим видом изображая
глубочайшее внимание, но едва Зеф замолчал, как он резко
повернулся к задержанному и в упор пролаял по-хонтийски:
-- Ваше имя? Чин? Задание?
Гай восхитился ловкостью приема, однако задержанный явно
не знал и хонтийского. Он снова показал свои великолепные зубы,
похлопал себя по груди, сказавши "махсим", ткнул пальцем в бок
каторжнику, сказавши "Зеф", и после этого начал говорить --
медленно, с большими паузами, показывая то на потолок, то в
пол, то обводя руками вокруг себя. Гаю казалось, что в его речи
он улавливает некоторые знакомые слова, но слова эти не имели к
делу никакого отношения. Когда задержанный замолчал, капрал
Варибобу подал голос.
-- По-моему, это ловкий шпион, -- заявила старая
чернильница. -- Надо доложить господину бригадиру. Господин
ротмистр не обратил на него внимания. -- Вы можете идти, --
сказал он Зефу. -- Вы проявили рвение, вам это зачтется.
-- Премного благодарен, господин ротмистр! -- рявкнул Зеф
и уже повернулся было, чтобы идти, но тут задержанный издал
вдруг негромкий возглас, перегнулся через барьер и схватил
пачки чистых бланков, лежавших на столе перед капралом.
Варибобу перепугался до смерти (тоже мне капрал!),
отшатнулся и швырнул в дикаря пером. Дикарь ловко поймал перо
на лету и, примостившись тут же на барьере, принялся что-то
чертить на бланке, не обращая внимания на Гая и Зефа,
ухвативших его за бока.
-- Отставить! -- скомандовал господин ротмистр, и Гай
охотно повиновался: удерживать этого коричневого зверя было все
равно, что пытаться остановить танк, ухватившись за гусеницу.
Господин ротмистр и Зеф стали по сторонам задержанного и
смотрели, что он там чиркает.
-- По-моему, это схема мира -- неуверенно сказал Зеф.
-- Гм... -- отозвался господин ротмистр.
-- Ну конечно! Вот в центре у него мировой свет, это вот
мир... А здесь мы, по его мнению, находимся.
-- Но почему все плоско? -- Недоверчиво спросил господин
ротмистр.
Зеф пожал плечами.
-- Возможно, детское восприятие, инфантилизм... Вот
глядите! Это он показывает, как сюда попал.
-- Да, возможно... Я слыхал про такое безумие... Гаю
наконец удалось протиснуться между гладким твердым плечом
задержанного и грубой, пропахшей потом курткой Зефа. Рисунок,
который он увидел, показался ему смешным. Так детишки --
первоклассники изображают мир: посредине маленький кружок,
изображающий мировой свет, вокруг него большая окружность,
изображающая сферу мира, а на окружности жирная точка, к
которой только пририсовать ручки и ножки, и получится "это --
мир, а это -- я". Даже сферу мира несчастный псих не сумел
нарисовать как следует, получился у него какой-то овал. Ну,
ясно ненормальный... И еще нарисовал пунктиром линию, ведущую
из--- под земли к точке: вот, мол, как я сюда попал.
Между тем задержанный взял второй бланк и быстро нарисовал
две маленькие сферы мира в противоположных углах, соединил их
пунктирной линией и еще пририсовал какие-то закорючки. Зеф
безнадежно присвистнул и сказал:
-- Разрешите идти, господин ротмистр? Однако господин
ротмистр не отпустил его. -- Э-э... Зеф, -- сказал он, --
помнится, вы подвизались в области... Э... -- Он постучал себя
пальцем по темени.
-- Так точно, -- помедлив, ответил Зеф. Господин ротмистр
прошелся по канцелярии. -- Не могли бы вы ... Э-э... Как бы это
сказать... Сформулировать свое мнение по поводу этого субьекта?
Профессионально, если можно так выразиться...
-- Не могу знать, -- сказал Зеф, -- потерял право
выступать в профессиональном качестве.
-- Я понимаю, -- сказал господин ротмистр. - Все это
верно. Хвалю. Н-но...
Зеф, выкатив голубые глазки, стоял по стойке "смирно".
Господин же ротмистр находился в явном замешательстве. Гай
хорошо понимал его. Случай был важный, серьезный случай (а
вдруг этот дикарь все-таки шпион?) А господин штаб-врач Зогу,
конечно, прекрасный офицер, блестящий легионер, но всего лишь
штаб-врач. В то время как рыжая морда Зеф, до того как впасть в
преступление, здорово знал свое дело.
-- Ну что же, -- сказал господин ротмистр. - Ничего не
поделаешь... Но по-человечески... -- Он остановился перед
Зефом, -- понимаете? Просто по-человечески... Вы действительно
считаете, что это сумасшедший?
Зеф снова помедлил.
-- По-человечески? -- повторил он, -- Ну, конечно,
по-человечески: человеку ведь свойственнно ошибаться... Так
вот, по-человечески я склонен полагать, что это ярко выраженный
случай раздвоения личности с вытеснением и замещением истинного
"я" воображаемым "я". По-человечески же, исходя из жизненного
опыта, я бы рекомендовал электрошок и флеосодержащие препараты.
Капрал Варибобу все это украдкой записал, но господина
ротмистра не проведешь. Он отобрал у капрала листок с записями
и сунул его в карман френча. Мах-сим снова заговорил, обращаясь
то к господину ротмистру, то к Зефу, -- чего-то хотел, бедняга,
что-то ему было не так, -- но тут открылась дверь и вошел
господин штаб-врач, по всему видно оторванный от обеда.
-- Привет, Тоот, -- брюзгливо сказал он. -- В чем дело?
Вы, я вижу, живы и здоровы и это меня утешает. А это что за
тип?
-- Воспитуемые поймали его в лесу, -- объяснил господин
ротмистр. -- Я подозреваю, что он сумасшедший.
-- Симулянт он, а не сумасшедший, -- проворчал господин
штаб-врач и налил себе воды из графина. -- Отправьте его
обратно в лес, пусть работает.
-- Это не наш, -- возразил господин ротмистр, -- и мы не
знаем, откуда он взялся. Я думаю, что его в свое время
захватили выродки, он у них свихнулся и перебежал к нам.
-- Правильно, -- проворчал господин штаб-врач, -- нужно
свихнуться, чтобы перебежать к нам. -- Он подошел к
задержанному и сразу же полез хватать его за веки. (Задержанный
жутко осклабился и слегка оттолкнул его.) -- Но-но! -- сказал
господин штаб-врач, ловко хватая его за ухо -- стой спокойно!
Задержанный подчинился. Господин штаб-врач вывернул ему
веки, ощупал, посвистывая, шею и горло, согнул и разогнул ему
руку, потом, пыхтя, нагнулся и ударил его под коленки, вернулся
к графину и выпил еще стакан воды.
-- Изжога, -- сообщил он.
Гай поглядел на Зефа. Рыжебородый, приставив к ноге свою
пушку, стоял в сторонке и с подчеркнутым равнодушием смотрел в
стену. Господин штабврач напился и снова взялся за психа. Он
ощупывал его, обстукивал, заглядывал в зубы, два раза ударил
кулаком в живот, потом достал из кармана плоскую коробочку,
размотал провод, подключил к штепселю и стал прикладывать
коробку к разным частям дикарского тела.
-- Так, -- сказал он, сматывая провод, -- и немой к тому
же?..
-- Нет, -- сказал господин ротмистр, -- он говорит, но на
каком-то зверином языке. Нас он не понимает. А вот его рисунки.
Господин штаб-врач посмотрел рисунки.
-- Так-так-так, -- сказал он, -- забавно... -- Он выхватил
у капрала ручку и быстро нарисовал на бланке кошку, как ее
рисуют дети, из палочек и кружочков. -- Что ты на это скажешь,
приятель? -- сказал он, протягивая рисунок психу.
Тот, ни секунды не задумываясь, принялся царапать пером, и
рядом с кошкой появилось странное, заросшее волосами животное с
тяжелым, неприятным взглядом. Такого животного Гай не знал, но
он понял одно: это уже был не детский рисунок. Нарисовано было
здорово, просто замечательно. Даже смотреть страшновато.
Господин штаб-врач протянул руку за пером, но псих отстранился
и нарисовал еще одно животное -- с огромными ушами, морщинистой
кожей и толстым хвостом на месте носа.
-- Прекрасно, -- вскричал господин штаб-врач, хлопнув себя
по бокам.
А псих не унимался. Теперь он нарисовал уже не животное, а
какой-то аппарат, похожий на большую прозрачную мину. Внутри
мины он очень ловко изобразил сидящего человечка, постучал по
нему пальцем, а затем тем же пальцем постучал себя по груди и
произнес:
-- Махх-сим.
-- Вот эту штуку он мог видеть у реки, -- сказал неслышно
подошедший Зеф, -- мы такую сожгли этой ночью, но вот
чудовища... -- Он покачал головой.
Господин штаб-врач словно впервые заметил его.
-- А, профессор! -- Вскричал он преувеличенно радостно, --
то-то я смотрю -- в канцелярии чем-то воняет. Не будете ли вы
любезны, коллега, произносить ваши мудрые суждения во-он из
того угла? Вы меня очень обяжете...
Варибобу захихикал, а господин ротмистр строго сказал:
-- Станьте у дверей, Зеф, и не забывайтесь...
-- Ну хорошо, -- сказал господин штаб-врач, -- и что вы
думаете с ним делать, Тоот?
-- Это зависит от вашего диагноза, Зогу. Если он симулянт,
я передам его в комендатуру, там разберутся. А если он
сумасшедший...
-- Он не симулянт, Тоот! -- С большим подъемом произнес
господин штаб-врач -- и ему совершенно нечего делать в
комендатуре. Но я знаю одно место, где им очень заинтересуются.
Где бригадир?
-- Бригадир на трассе.
-- Впрочем, это не существенно. Вы ведь дежурный, Тоот?
Вот и отправьте этого любопытнейшего молодчика по следующему
адресу... -- Господин штаб-врач пристроился на барьере,
закрывшись от всех плечами и локтями, и написал что-то на
обороте последнего рисунка.
-- А что это такое? -- спросил господин ротмистр.
-- Это? Это одно учреждение, которое будет вам благодарно
за вашего психа, я вам ручаюсь.
Господин ротмистр неуверенно покрутил в пальцах бланк,
потом отошел в дальний угол и поманил к себе господина
штабврача. Некоторое время они говорили там вполголоса, так что
разобрать можно было только отдельные реплики господина
штабврача: "...Департамент пропаганды... Отправьте с
доверенным... Не так уж это секретно... Я вам ручаюсь...
Прикажите ему забыть... Черт возьми, да сопляк все равно ничего
не поймет!.."
-- Хорошо, -- сказал наконец господин ротмистр. -- Пишите
сопроводительную бумагу. Капрал Варибобу!
Капрал приподнялся.
-- Проездные документы на рядового Гаала готовы?
-- Так точно!
-- Впишите в проездные документы подконвойного Махсима.
Рядовой Гаал!
Гай щелкнул каблуками и вытянулся.
-- Слушаю, господин ротмистр!
-- Прежде, чем явиться на новое место службы, доставите
задержанного по адресу, обозначенному на этом листке. По
исполнении приказания листок сдать дежурному офицеру на новом
месте службы. Адрес забыть. Это ваше последнее задание, Гаал, и
вы, конечно, выполните его как и полагается молодцу-легионеру.
-- Будет исполнено! -- Прокричал Гай, охваченный
неописуемым восторгом.
Горячая волна оглушающего упоения захлестнула его,
подхватила, понесла к небу. О, эти сладостные минуты восторга,
незабываемые минуты, когда вырастают крылья, минуты ласкового
презренья ко всему грубому, материальному, телесному... Минуты,
когда жаждешь, чтобы приказ соединил тебя с огнем, швырнул тебя
в огонь, на тысячи врагов, в гущу диких орд, навстречу
миллионам пуль, и это еще не все, будет еще слаще, восторг
ослепит и сожжет... О, огонь! О, пламя! О, ярость! И вот оно,
вот оно!.. Он встает, этот рослый красавец, гордость бригады,
наш капрал Варибобу, как огненный факел, как статуя славы и
верности, и он запевает, а мы все подхватим, все, как один...
Вперед, легионеры, железные ребята! Вперед, сметая
крепости, с огнем в очах! Железным сапогом раздавим супостата!
Пусть капли свежей крови сверкают на мечах!
И все пели. Пел блестящий господин ротмистр Тоот, образец
легионера, образец среди образцов, за которого хочется сейчас
же, под этот марш отдать душу, жизнь, все. И господин штабврач
Зогу, образец брата милосердия, грубый, настоящий солдат, и
ласковый, как руки матери... И наш капрал Варибобу, до мозга
костей наш, ветеран, поседевший в схватках... О, как сверкают
пуговицы и нашивки на его потертом, заслуженном мундире. Для
него нет ничего, кроме службы, ничего, кроме служения!..
Железный наш кулак сметает все преграды! Довольны
Огненосные Творцы! О, как рыдает враг, но нет ему пощады!
Вперед легионеры-молодцы!
...Но что это? Он не поет, он стоит, опершись на барьер и
вертит своей дурацкой коричневой башкой, и бегает глазами, и
все оскаляется, все щерится... На кого оскаляешься, мерзавец?!
О, как хочется подойти железным шагом -- и с размаху, железным
кулаком по этому гнусному оскалу... Но нельзя, нельзя, это
недостойно легионера: он же всего лишь псих, жалкий калека,
настоящее счастье недоступно ему, он слеп, ничтожен, жалкий
человеческий обломок... А этот рыжий бандит скорчился в углу от
невыносимой боли... Каторжник, преступная рожа, за грудь тебя,
за твою поганую бороду! Встать, мразь! Стоять смирно, когда
легионеры поют свой марш! И по башке, по башке, по грязной
морде, по наглым рачьим глазам... Вот так, вот так...
Гай отшвырнул каторжника и, щелкнув каблуками, повернулся
к господину ротмистру. Как всегда, после приступа восторженного
возбуждения что-то звенело в ушах и мир сладко плыл и
покачивался перед глазами.
Капрал Варибобу, сизый от натуги, слабо перхал, держась за
грудь. Господин штаб-врач, потный и багровый, жадно пил воду
прямо из графина и тянул из кармана носовой платок. Господин
ротмистр хмурился с отсутствующим выражением, словно пытался
что-то припомнить. У порога грязной кучей клетчатого тряпья
ворочался рыжий Зеф. Лицо у него было разбито, он хлюпал кровью
и слабо постанывал сквоозь зубы. А Мах-сим больше не улыбался.
Лицо у него застыло, стало совсем как обычное человеческое, и
он неподвижными круглыми глазами, приоткрыв рот, смотрел на
Гая.
-- Рядовой Гаал, -- надтреснутым голосом произнес господин
ротмистр, -- э... Что-то я хотел вам сказать... Подождите,
Зогу, оставьте мне хоть глоток воды...
Максим проснулся и сразу почувствовал, что голова тяжелая.
В комнате было душно. Опять ночью закрыли окно. Впрочем, и от
открытого окна толку мало -- город слишком близко, днем видна
над ним неподвижная бурая шапка отвратительных испарений, ветер
несет их сюда, и не помогают ни расстояние, ни пятый этаж, ни
парк внизу. "Сейчас бы принять ионный душ, -- подумал Максим,
-- да выскочить нагишом в сад, да не в этот паршивый,
полусгнивший, серый от гари, а в наш, где-нибудь под Гладбахом,
на берегу серебристого Нирса, да пробежать вокруг озера
километров пятнадцать во весь опор, во всю силу, да переплыть
озеро, а потом минут двадцать походить по дну, поупражнять
легкие, полазить среди скользких подводных валунов..." Он
вскочил, распахнул окно, высунулся под моросящий дождик,
глубоко вдохнул сырой воздух, закашлялся -- в воздухе было
полно лишнего, а дождевые капли оставляли на языке
металлический привкус. По автостраде с шипением и свистом
проносились машины. Внизу под окном желтела мокрая листва, на
высокой каменной ограде что-то блестело. По парку ходил человек
в мокрой накидке и сгребал в кучу опавшие листья. За пеленой
дождя смутно виднелись кирпичные здания какого-то завода. Из
двух высоких труб, как всегда, лениво ползли и никли к земле
толстые струи ядовитого дыма.
Душный мир. Неблагополучный, болезненный мир. Весь он
какой-то неуютный и тоскливый, как то казенное помещение, где
люди со светлыми пуговицами и плохими зубами вдруг ни с того,
ни с сего принялись вопить, надсаживаясь до хрипа, и Гай, такой
симпатичнный, красивый парень, совершенно неожидано принялся
избивать в кровь рыжебородого Зефа, а тот даже не
сопротивлялся... Неблагополучный мир... Радиоактивная река,
нелепый железный дракон, грязный воздух и неопрятные пассажиры
в неуклюжей трехэтажной металлической коробке на колесах,
испускающей сизые угарные дымы... И еще дикая сцена -- когда
какие-то грубые люди довели хохотом и жестами до слез пожилую
женщину, и никто за нее не заступился, вагон набит битком, и
все смотрят в сторону, и только Гай вдруг вскочил, бледный от
злости, а может, от страха, что-то крикнул им, и они
убрались... Но и сам Гай, явно добрый, симпатичный человек,
иногда вдруг приходил в необъяснимую ярость, принимался бешено
ссориться с соседями по купе, глядел на них зверем, а потом
также внезапно впадал в глубокую прострацию. И все прочие вели
себя не лучше. Часами они сидели и лежали вполне мирно,
негромко беседуя, даже пересмеиваясь, и вдруг кто-нибудь
начинал сварливо ворчать на соседа, сосед нервно огрызался,
окружающие, вместо того, чтобы их успокоить, сами ввязывались в
ссору, скандал расширялся, и вот уже все орут друг на друга,
грозятся, толкаются, и кто-то лезет через головы, размахивая
кулаками, и кого-то держат за шиворот, во весь голос плачут
детишки, им раздраженно обрывают уши, а потом все постепенно
смолкает, все дуются друг на друга, разговаривают нехотя,
отворачиваются... А иногда скандал преврещается в нечто совсем
уж непристойное: глаза вылезают из орбит, лица идут красными
пятнами, голоса поднимаются до истошного визга, и кто-то
истерически хохочет, кто-то поет, кто-то молится, воздев над
голЪоАЯтрясущиеся руки... Сумасшедший дом...
Максим отошел от окна, постоял немного посреди тесной
комнатушки, расслабившись, ощущая апатию и дущевную усталость,
потом заставил себя собраться и размялся немного, используя в
качестве снаряда громоздкий деревянный стул. "Так и опуститься
можно, -- подумал он озабоченно, -- еще день-два я, пожалуй,
выдержу, а потом придется удрать, побродить немного по лесам...
В горы хорошо бы удрать -- горы у них здесь на вид славные,
дикие... Далековато, правда, за ночь не обернешься... Как их
Гай называл? Зартак... Интересно, это собственное имя или горы
вообще? Впрочем, какие горы, не до гор мне сейчас. Десять суток
я здесь, а ничего еще не сделано..."
Он втиснулся в душевую и несколько минут фыркал и
растирался под тугим искусственным дождиком, таким же
противным, как естественный -- чуть похолоднее, правда, -- но
жестким, известковым.
Он вытерся продизенфицированным полотенцем и, всем
недовольный: и этим мутным утром, и этим душным миром, и своим
дурацким положением, и чрезмерно жирным завтраком, который ему
предстояло сейчас съесть, вернулся в комнату, чтобы прибрать
постель. Завтрак уже принесли -- он дымился и вонял на столе.
Рыба закрывала окно.
-- Здравствуйте, -- сказал ей Максим на местном языке. --
Не надо. Окно.
-- Здравствуйте, -- ответила она, щелкая многочисленными
задвижками. -- Надо. Дождь. Плохо.
-- Рыба, -- сказал Максим на линкосе. Собственно, ее звали
Нолу, но Максим с самого начала окрестил ее рыбой за общее
выражение лица и невозмутимость.
Она обернулась и посмотрела на него немигающими глазами.
Затем, уже в который раз приложила палец к кончику носа и
сказала: "женщина", потом ткнула в Максима пальцем: "мужчина",
потом в сторону осточертевшего балахона, висящего на спинке
стула: "Одежда. Надо". Не могла она почему-то видеть мужчину
просто в шортах. Надо было ей, чтобы мужчина закутывался с ног
до головы.
Он принялся одеваться, а она застелила его постель, хотя
Максим сколько раз говорил ей, что будет делать это сам,
выдвинула на середину комнаты стол, который Максим всегда
отодвигал к стене, решительно отвернула кран отопления, который
Максим всегда заворачивал до упора, и все однообразные "не
надо" Максима разбивались о ее не менее однообразные "надо".
Застегнув балахон у шеи на единственную сломанную
пуговицу, Максим подошел к столу и поковырял завтрак двузубой
вилкой. Произошел обычный диалог:
-- Не хочу. Не надо.
-- Надо. Еда. Завтрак.
-- Не хочу завтрак. Не вкусно.
-- Надо завтрак. Вкусно.
-- Рыба, -- сказал ей Максим проникновенно, -- жестокий вы
человек. Попади вы ко мне на Землю, я бы вдребезги разбился, но
нашел бы вам еду по вкусу.
-- Не понимаю, -- сказала она без выражения, -- что такое
"рыба"?
С отвращением прожевывая жирный кусок, Максим взял бумагу
и изобразил леща анфас. Она внимательно изучила рисунок и
положила в карман халата. Все рисунки, которые делал Максим,
она забирала и куда-то уносила. Максим рисовал много, охотно и
с удовольствием: в свободное время и по ночам, когда не
спалось, делать здесь было совершенно нечего. Он рисовал
животных и людей, чертил таблицы и диаграммы, воспроизводил
анатомические разрезы. Он изображал профессора Мегу похожим на
бегемота и бегемотов, похожих на профессора Мегу; он вычерчивал
универсальные таблицы линкоса, схемы машин и диаграммы
исторических последовательностей; он изводил массу бумаги, и
все это исчезало в кармане Рыбы без всяких видимых последствий
для процедуры контакта. У профессора Мегу, он же Бегемот, была
своя метода, и он не намеревался от нее отказываться.
Универсальная таблица линкоса, с изучения которой должен
начинаться любой контакт, Бегемота совершенно не интересовала.
Местному языку Максима обучала только Рыба, да и то лишь для
удобства общения, чтобы закрывал окно и не ходил без балахона.
Эксперты к контакту не привлекались вовсе, Максимом занимался
Бегемот, и только Бегемот.
Правда, в его распоряжении находилось довольно мощное
средство исследования -- ментоскопическая техника, и Максим
проиводил в стендовом кресле по четырнадцать -- шестнадцать
часов в сутки. Причем ментоскоп у Бегемота был хорош. Он
позволял довольно глубоко проникать в воспоминания и обладал
высокой разрешающей способностью. Располагая такой машиной,
можно было, пожалуй, обойтись и без знания языка. Но Бегемот
пользовался ментоскопом как-то странно. Свои ментограммы он
отказывался демонстрировать категорически и даже с некоторым
негодованием, а к ментограммам Максима относился своеобразно.
Максим специально разработал целую программу воспоминаний,
которые должны были дать аборигенам достаточно полное
представление о социальной, экономической и культурной жизни
Земли. Однако, ментограммы такого рода не вызывали у Бегемота
никакого энтузиазма. Бегемот кривил физиономию, мычал,
принимался звонить по телефону или, усевшись за стол, начинал
нудно пилить ассистента, часто повторяя при этом звучное
словечко "массаракш". Зато когда на экране Максим взрывал
ледяную скалу, придавившую корабль, или скорчером разносил в
клочья панцирного волка, или отнимал экспресс-лабораторию у
гигантского глупого псевдоспрута, Бегемота было за уши не
оттащить от ментоскопа. Он тихо взвизгивал, радостно хлопал
себя ладонями по лысине и грозно орал на изнуренного
ассистента, следящего за записью изображения. Зрелище
хромосферного протуберанца вызвало у профессора такой восторг,
словно он никогда в жизни не видел ничего подобного, и очень
нравились ему любовные сцены, заимствованные Максимом главным
образом из кинофольмов специально для того, чтобы дать
аборигенам кое-какое представление об эмоциональной жизни
землян.
Такое нелепое отношение Бегемота к материалу наводило
Максима на грустные размышления. Создавалось впечатление, что
Бегемот никакой не профессор, а просто инженер-ментоскопист,
готовящий материал для настоящей комиссии по контакту, с
которой Максиму предстоит еще встретиться, а когда --
неизвестно. Тогда получалось, что Бегемот -- личность довольно
примитивная, вроде мальчишки, которого в "войне и мире"
интересуют только батальные сцены. Это обижало: Максим
представлял Землю и -- честное слово! -- имел основания
рассчитывать на более серьезного партнера по контакту.
Правда, можно было предположить, что этот мир расположен
на перекрестке неведомых межзвездных трасс и пришельцы здесь не
редкость. До такой степени не редкость, что ради каждого вновь
прибывшего здесь уже не создают авторитетных специальных
комиссий, а просто выкачивают из него наиболее эффективную
информацию и этим ограничиваются. За такое предложение говорила
оперативность, с которой люди со светлыми пугавицами, явно не
специалисты, разобрались в ситуации и без всяких ахов и охов
направили пришельца прямо по назначению. А может быть,
какие-нибудь негуманоиды, побывавшие здесь раньше, оставили о
себе настолько дурное воспоминание, что теперь аборигены
относятся ко всему инопланетному с определенным и вполне
оправданным недоверием, и тогда вся возня, которую разводит
вокруг ментоскопа профессор Бегемот, есть только видимость
контакта, оттяжка времени, пока некие высокие инстанции решают
Максимову судьбу.
"Так или иначе, а мое дело дрянь, -- решил Максим, давясь
последним куском. -- Надо скорее учить язык, и тогда все
прояснится..."
-- Хорошо, -- сказала Рыба, забирая у него тарелку, --
пойдемте.
Максим вздохнул и поднялся. Они вышли в ко ридор. Коридор
был длинный, грязно-голубой. Справа и слева тянулись ряды
закрытых дверей, точно таких же, как дверь в комнату Максима.
Максим здесь никогда никого не встречал, но раза два слышал
из-за дверей какие-то странные, возбужденные голоса. Возможно,
там содержались пришельцы, ожидающие решения своей судьбы.
Рыба шла впереди широким мужским шагом, прямая как палка,
и Максиму вдруг стало очень жалко ее. Эта страна, видимо, еще
не знала промышленности красоты, и бедная Рыба была
предоставлена самой себе. С этими жидкими бесцветными волосами,
торчащими из-под белой шапочки, с этими огромными, выпирающими
под халатом лопатками, с безобразно тощими ножками совершенно
невозможно было, наверное, чувствовать себя на высоте -- разве
что с инопланетными существами, да и то негуманоидами.
Ассистент профессора относился к ней пренебрежительно, а
Бегемот ее вовсе не замечал и обращался к ней не иначе как
"ы-ы-ы...", Что, вероятно, соответствовало у него
интеркосмическому "э-э--- э..." Максим вспомнил свое
собственное, не бог весть какое к ней отношение и ощутил
угрызения совести. Он догнал ее, погладил по костлявому плечу и
сказал:
-- Нолу молодец. Хорошая.
Она подняла к нему сухое лицо и сделалась как никогда
похожей на удивленного леща анфас. Она отвела его руку,
сдвинула едва заметные брови и строго объявила:
-- Максим нехороший. Мужчина. Женщина. Не надо. Максим
сконфузился и снова поотстал. Так они дошли до конца коридора.
Рыба толкнула дверь, и они очутились в большой светлой комнате,
которую Максим называл про себя приемной. Окна здесь были
безвкусно декорированы прямоугольной решеткой из толстых
железных прутьев; высокая, обитая кожей дверь вела в
лабораторию Бегемота, а у этой двери всегда почему-то сидели
два очень рослых, малоподвижных аборигена, не отвечающих на
приветствия и находящихся как будто в постоянном трансе.
Рыба, как всегда, сразу прошла в лабораторию, оставив
Максима в приемной. Максим, как всегда, поздоровался, ему, как
всегда, не ответили. Дверь в лабораторию осталась приоткрытой;
оттуда доносился громкий, раздраженный голос Бегемота и звонкое
пощелкивание включенного ментоскопа. Максим подошел к окну,
некоторое время смотрел на туманный, мокрый пейзаж, на лесистую
равнину, рассеченную лентой автострады, на высокую
металлическую башню, едва видимую в тумане, быстро соскучился
и, не дожидаясь вызова, вошел в лабораторию.
Здесь, как обычно, приятно пахло озоном, мерцали
дублирующие экраны, плешивый, заморенный ассистент с
незапоминающимся именем и кличкой Торшер делал вид, что
настраивает аппаратуру и с интересом прислушивался к скандалу.
В лаборатории имел место скандал.
В кресле Бегемота, за столом Бегемота сидел незнакомый
человек с квадратным шелушащимся лицом и красными отечными
глазами. Бегемот стоял перед ним, уперев руки в бока и орал.
Шея у него была сизая, лысина пламенела закатным пурпупом, изо
рта далеко во все стороны летели брызги.
Стараясь не привлекать к себе внимания, Максим прошел к
своему месту и негромко поздоровался с ассистентом. Торшер,
существо нервное и задерганное, в ужасе отскочил и
поскользнулся на толстом кабеле. Максим едва успел подхватить
его за плечи, и несчастный Торшер обмяк, закатив глаза. Ни
кровинки не осталось в его лице. Странный это был человек: он
до судорог боялся Максима. Откуда
-то неслышно возникла Рыба с откупоренным флакон-
чиком, который тут же был поднесен к носу Торше-
ра. Торшер икнул и ожил. Прежде чем он снова ус-
кользнул в небытие, Максим прислонил его к
железному шкафу и поспешно отошел.
Усевшись в стендовое кресло, он обнаружил, что шелушащийся
незнакомец перестал слушать Бегемота и внимательно разглядывает
его. Максим приветливо улыбнулся. Незнакомец слегка наклонил
голову. Тут Бегемот с ужасным треском ахнул кулаком по столу и
схватился за телефонный аппарат. Воспользовавшись
образовавшейся паузой, незнакомец произнес несколько слов, из
которых Максим разобрал только "надо" и "не надо", взял со
стола листок плотной голубоватой бумаги с ярко-зеленой каймой и
помахал им перед лицом Бегемота. Бегемот досадливо отмахнулся и
тотчас же принялся лаять в телефон. "Надо", "не надо" и
непонятное "массаракш" сыпались из него как из рога изобилия, и
еще Максим уловил слово "окно". Все кончилось тем, что Бегемот
в раздражении швырнул наушник, еще несколько раз рявкнул на
незнакомца, заплевав его с ног до головы, и выкатился, хлопнув
дверью.
Тогда незнакомец вытер лицо носовым платком, поднялся с
кресла, открыл длинную плоскую коробку, лежавшую на
подоконнике, и извлек из нее какую-то темную одежду.
-- Идите сюда, -- сказал он Максиму, -- одевайтесь. Максим
оглянулся на рыбу. -- Идите, -- сказала Рыба, -- одевайтесь.
Надо. Максим понял, что в судьбе его наступает наконец
долгожданный поворот, что где-то кто-то что-то решил. Забыв о
наставлениях Рыбы, он тут же сбросил уродливый балахон и с
помощью незнакомца облачился в новое одеяние. Одеяние это, на
его взгляд, не отличалось ни красотой, ни удобством, но оно
было точно такое же, как на незнакомце. Можно было предположить
даже, что незнакомец пожертвовал свое собственное запасное
одеяние, ибо рукава куртки были коротки, а брюки висели сзади
мешком и сваливались. Впрочем, всем присутствующим вид Максима
в новой одежде пришелся по душе. Незнакомец ворчал что-то
одобрительное, Рыба, смягчив черты лица, насколько это возможно
для леща, оглаживала Максиму плечи и одергивала на нем куртку,
и даже Торшер бледно улыбался, укрывшись за пультом.
-- Идемте, -- сказал незнакомец и направился к двери, в
которую выкатился разъяренный Бегемот.
-- До свидания, -- сказал Максим Рыбе. -- Спасибо, --
добавил он на линкосе.
-- До свидания, -- ответила Рыба. -- Максим хороший.
Здоровый. Надо.
Кажется, она была растрогана. А может быть, озабочена тем,
что костюм неважно сидит. Максим махнул рукой бледному Торшеру
и поспешил вслед за незнакомцем.
Они прошли через несколько комнат, заставленных неуклюжей,
архаичной аппаратурой, спустулись в гремящем и лязгающем лифте
на первый этаж и оказались в обширном низком вестибюле, куда
несколько дней назад Гай привел Максима. И как несколько дней
назад, снова пришлось ждать, пока пишутся какие-то бумаги, пока
смешной человечек в нелепом головном уборе царапает что-то на
розовых картонках, а красноглазый незнакомец -- на зеленых, а
девица с оптическими усилителями на глазах делает на этих
картонках фигурные вырезы, а потом все меняются картонками,
причем запутываются и кричат друг на друга, и наконец человечек
забирает себе одну зеленую и две розовых картонки, причем
зеленую картонку он рвет пополам и одну половину отдает девице,
а шелушащийся незнакомец получает две зеленые картонки, синюю
толстую картонку и еще круглый металлический жетон с выбитой на
нем надписью, и все это минуту спустя отдается рослому человеку
со светлыми пуговицами, стоящему у выходной двери в двадцати
шагах от человечка в нелепом головном уборе, и когда они уже
выходят на улицу, рослый вдруг принимается хрипло кричать, и
красноглазый незнакомец снова возвращается, и выясняется, что
он забыл забрать себе синий картонный квадратик и с глубоким
вздохом запихивает его куда-то за пазуху. Только после этого
уже успевший промокнуть Максим получает возможность сесть в
нерационально длинный автомобиль по правую руку от
красноглазого, который раздражен, пыхтит и часто повторяет
любимое заклинание Бегемота: "массаракш".
Машина заворчала, мягко тронулась с места, выбралась из
неподвижного стада других машин, пустых и мокрых, прокатилась
по большой асфальтированной площадке перед зданием, обогнула
огромную клумбу с вялыми цветами, мимо высокой желтой стены
выкатилась к повороту на шоссе и резко затормозила.
-- Массаракш, -- снова просипел красноглазый и выключил
двигатель.
По шоссе тянулась длинная колонна одинаковых пятнистых
грузовиков с кузовами из криво склепанного, гнутого железа. Над
железными бортами торчали ряды неподвижных округлых предметов,
влажно отсвечивающих металлом. Грузовики двигались неторопливо,
сохраняя равные интервалы, мерно клокоча моторами и
распространяя ужасное зловоние органического перегара.
Максим оглядел дверцу со своей стороны, разобрался, что к
чему, и поднял стекло. Красноглазый, не глядя на него, произнес
длинную фразу, оказавшуюся совершенно непонятной.
-- Не понимаю, -- сказал Максим. Красноглазый повернул к
нему удивленное лицо и, судя по интонации, о чем-то спросил.
Максим покачал головой.
-- Не понимаю, -- повторил он.
Красноглазый как будто удивился еще больше, полез в
карман, вытащил плоскую коробочку, набитую длинными белыми
палочками, одну палочку сунул себе в рот, остальные предложил
Максиму. Максим из вежливости принял коробочку и принялся ее
рассматривать. Коробочка была картонная, от нее резко пахло
какими-то сухими растениями. Максим взял одну из палочек,
откусил кусочек и пожевал. Затем он поспешно опустил стекло,
высунулся и сплюнул. Это была не еда.
-- Не надо, -- сказал он, возвращая коробочку, --
невкусно. Красноглазый, полуоткрыв рот, смотрел на него. Белая
палочка, прилипнув, висела у него на губе. Максим, в
соответствии с местными правилами, прикоснулся пальцем к
кончику своего носа и представился:
-- Максим.
Красноглазый пробормотал что-то, в руке у него вдруг
появился огонек, он погрузил в него конец белой палочки, и
тотчас же автомобиль наполнился тошнотворным дымом.
-- Массаракш, -- вскричал Максим с негодованием и
распахнул дверцу, -- не надо!
Он понял, что это за палочки. Когда они ехали с Гаем,
почти все мужчины отравляли воздух таким же дымом, но для этого
они пользовались не белыми палочками, а короткими и длинными
деревянными предметами, похожими на детские свистульки давних
времен. Они вдыхали какой-то наркотик -- обычай, несомненно
вреднейший, -- и тогда Максим утешался только тем, что
симпатичный Гай был, повидимому, тоже категорически против
этого обычая.
Незнакомец поспешнно выбросил наркотическую палочку за
окно и для чего-то помахал ладонью перед своим лицом. Максим на
всякий случай тоже помахал ладонью и представился еще раз.
Оказалось, что красноглазого зовут Фанк, на чем разговор и
прекратился. Минут пять они сидели, доброжелательно
переглядываясь, и, по очереди указывая друг другу на
бесконечную колонну грузовиков, повторяли "массаракш". Потом
колонна кончилась, и Фанк выбрался на шоссе.
Вероятно, он очень спешил. Во всяком случае, он немедленно
сделал так, что двигатель заревел бархатным ревом, затем
включил какое-то гнусно воющее устройство, и, не соблюдая, на
взгляд Максима, никаких правил безопасности, погнал по
автостраде в обгон колонны, едва успевая увертываться от
встречных машин.
Они обогнали колонну грузовиков; обошли, чуть не вылетев
на обочину, широкий красный экипаж с одиноким, очень мокрым
водителем; проскочили мимо деревянной повозки на огромных, в
человеческий рост, вихляющихся колесах, влекомой бесхвостым
ископаемым животным; воем загнали в канаву группу пешеходов в
брезентовых плащах; влетели под сень низких, раскидистых
деревьев, ровными рядами высаженных по обе стороны дороги, --
Фанк все увеличивал скорость, встречный поток воздуха ревел в
обтекателях, напуганые воем, экипажи впереди прижимались к
обочинам, уступая дорогу. Машина казалась Максиму не
приспособленной для таких скоростей, слишком неустойчивой, и
ему было немного неприятно.
Вскоре дорогу обступили дома, машина въехала в город, и
Фанк был вынужден резко снизить скорость.
Улицы были несоразмерно узки и буквально забиты экипажами.
Автомобиль Фанка еле плелся, буквально стиснутый со всех сторон
разнообразными механизмами. Впереди, заслоняя полнеба,
громоздилась задняя стенка фургона, покрытая аляповатыми
разноцветными надписями и грубыми изображениями людей и
животных. Слева, не обгоняя и не отставая, ползли два
одинаковых автомобиля, набитых жестикулирующими мужчинами и
женщинами. Красивыми женщинами, яркими, не то, что Рыба. Еще
левее, железно погромыхивая единственным колесом, брела некая
разновидность гиромата, поминутно сыплющая синими и зелеными
искрами, дочерна заполненная пассажирами. Справа был тротуар --
неподвижная полоса асфальта, запрещенная для транспорта. По
тротуару сплошным потоком шли люди в странных одеждах черных и
фиолетовых тонов; сталкиваясь, обгоняя друг друга,
протискивались плечом вперед; то и дело забегали в раскрытые,
ярко освещенные двери, смешиваясь с толпами, кишащими за
огромными, запотевшими витринами; а иногда вдруг собирались
большими группами, создавая пробки и водовороты, вытягивая шеи,
заглядывали куда-то. Здесь было очень много худых и бледных
лиц, похожих на лицо рыбы; почти все люди были излишне, не
по-здоровому, сухопары, излишне бледны, неловки, угловаты. Но
они производили впечатление людей довольных: часто и охотно
смеялись, вели себя непринужденно, глаза их блестели, повсюду
раздавались громкие, оживленные голоса. Пожалуй, это все-таки
достаточно организованный мир, думал Максим. Дома выглядят
довольно жизнерадостно -- почти во всех окнах свет по случаю
сумеречного дня, а значит, недостатка энергии у них во всяком
случае нет. Очень весело переливаются разноцветные огни над
крышами, улицы чисто вымыты, почти все люди одеты аккуратно, а
что до осунувшихся лиц, что ж, мир бедный, не совсем
здоровый... И тем не менее достаточно благополучный на вид.
И вдруг на улице что-то переменилось. Раздались
возбужденные крики. Какой-то человек полез на стеклянный киоск,
и, повиснув на нем, стал энергично кричать, размахивая
свободной рукой. На тротуаре запели. Люди останавливались,
срывали головные уборы, выкатывали глаза и пели, кричали до
хрипа, поднимая узкие лица к огромным разноцветным надписям,
вспыхнувшим поперек улицы.
-- Массаракш... -- прошипел Фанк, и машина вильнула.
Максим посмотрел на него. Фанк был смертельно бледен, лицо его
исказилось. Мотая головой, он с трудом оторвал руку от руля и
посмотрел на часы.
-- Массаракш... -- простонал он и сказал еще несколько
слов, из которых Максим понял только "не понимаю".
Потом он оглянулся через плечо и лицо его исказилось еще
сильнее. Максим тоже оглянулся, но позади не было ничего
особенного. Там двигался закрытый, ярко-желтый автомобиль,
квадратный, как коробка.
На улице кричали совершенно уже нестерпимо, но Максиму
было не до того. Фанк явно терял сознание, а машина продолжала
двигаться, и фургон впереди затормозил, вспыхнули его
сигнальные огни, и вдруг размалеванная стенка надвинулась,
раздался отвратительный скрежет, тупой удар, и дыбом встал
исковерканный капот.
-- Фанк! -- крикнул Максим. -- Фанк! Не надо! Фанк лежал,
уронив голову на руль и громко и часто стонал. Вокруг визжали
тормоза, движение останавливалось, выли сигналы. Максим потряс
Фанка за плечо, бросил, распахнул дверцу и, высунувшись,
закричал:
-- Сюда! Ему плохо!
У автомобиля уже собралась поющая, орущая, галдящая толпа,
сотрясались над головами воздетые кулаки, десятки пар
выкаченных, налитых кровью глаз, бешено вращались в орбитах.
Максим совершенно ничего не понимал: то ли эти люди были
возмущены аварией, то ли чему-то без памяти радовались, то ли
кому-то грозили. Кричать было бесполезно -- не слышно было
самого себя, и Максим снова вернулся к Фанку. Теперь тот лежал,
откинувшись на спину, запрокинув лицо, и изо всех сил мял
ладонями виски, щеки, череп, на губах его пузырилась слюна.
Максим понял, что его мучает нестерпимая боль, и крепко взял
его за локти, торопливо напрягаясь, готовясь перелить боль в
себя. Он не был уверен, что это получится с существом другой
планеты; он искал и не мог найти нервный контакт, а тут еще
вдобавок Фанк, оторвав руки от висков, стал изо всех своих
невеликих сил толкать Максима в грудь, что-то отчаянно бормоча
плачущим голосом. Максим понимал только: "Идите, идите..." Было
ясно, что Фанк не в себе.
Тут дверца рядом с Фанком распахнулась, в машину
просунулись два разгоряченных лица под черными беретами,
сверкнули ряды металлических пуговиц, и сейчас же множество
твердых, крепких рук взяли Максима за плечи, за бока, за шею,
оторвали от Фанка и вытащили из машины. Он не сопротивлялся --
в этих руках не было угрозы, скорее наоборот. Отодвинутый в
галдящую толпу, он видел, как двое в беретах повели согнутого,
скрюченного Фанка к желтой машине, а еще трое в беретах
оттесняли от него людей, размахивавших руками. Потом толпа с
ревом сомкнулась вокруг покалеченной машины, машина неуклюже
зашевелилась, мелькнули в воздухе медленно крутящиеся резиновые
колеса, и вот она уже лежит крышей вниз, а толпа лезет на нее,
и все кричат, поют, и все охвачены каким-то яростным, бешеным
весельем.
Максима оттеснили к стене дома, прижали к мокрой
стеклянной витрине, и, вытянув шею, он увидел поверх голов, как
желтый квадратный автомобиль, издавая медный клекот,
задвигался, засверкал огнями, протиснулся сквозь толпу людей и
машин и исчез из виду.
Поздно вечером Максим понял, что сыт по горло этим
городом, что ему ничего больше не хочется видеть, а хочется
чего-нибудь съесть. Он провел на ногах весь день, увидел
необычайно много, почти ничего не понял, узнал простым
подслушиванием несколько новых слов и отождествил несколько
местных слов на вывесках и афишах. Несчастный случай с Фанком
смутил и удивил его, но, в общем, он был даже доволен, что
снова предоставлен самому себе. Он любил самостоятельность, и
ему очень не хватало самостоятельности все это время, поке он
сидел в Бегемотовом пятиэтажном термитнике с плохой
вентиляцией. Поразмыслив, он решил временно потеряться.
Вежливость вежливостью, а информация информацией. Процедура
контакта, конечно, дело святое, но лучшего случая получить
независимую информацию, наверно, не найдется...
Город поразил его воображение. Он жался к земле, все
движение здесь шло либо по земле, либо под землей; гигантские
пространства между домами и над домами пустовали, отданные
дыму, дождю и туману. Город был серый, дымный, бесцветный,
какой-то везде одинаковый -- не зданиями своими, среди которых
попадались довольно красивые, не однообразным кишением толп на
улицах, не бесконечной своей сыростью, не удивительной
безжизненностью камня и асфальта, -- одинаковый в чем-то самом
общем, самом главном. Он был похож на гигантский часовой
механизм, в котором нет повторяющихся деталей, но все движется,
вращается, сцепляется и расцепляется в едином вечном ритме,
изменение которого означает только одно: неисправность,
поломку, остановку. Странный, ни на что не похожий, невиданный
мир! Вероятно, он был достаточно сложен и управлялся многими
законами, но один -- и главный -- закон Максим уже открыл для
себя: делай то же, что делают все, и так же, как все. Впервые в
жизни ему хотелось быть как все. И Максим делал как все. Вместе
с толпой он вваливался в гулкие общественные склады под
грязными стеклянными крышами, вместе со всеми покидал эти
склады, вместе со всеми спускался под землю, втискивался в
переполненные электрические поезда, мчался куда-то в
невообразимом грохоте и лязге, подхваченный потоком, выходил на
поверхность, на какие-то улицы, совершенно такие же, как
старые...
Потом наступил вечер, зажглись несильные фонари,
подвешенные высоко над землей и почти ничего не освещавшие; на
больших улицах стало совсем тесно, и, отступая перед этой
теснотой, Максим оказался в каком-то полутемном и полупустом
переулке. Здесь он понял, что на сегодня с него довольно и
остановился.
Он увидел три светящихся золотистых шара, мигающую синюю
надпись, свитую из стеклянных газосветных трубок и дверь,
ведущую в полуподвальное помещение. Он уже знал, что тремя
золотистыми шарами обозначаются места, где кормят. Он спустился
по щербатым ступенькам и увидел зальцу с низким потолком,
десяток пустых столиков, пол, толсто посыпанный относительно
чистыми опилками, стеклянный буфет, уставленный подсвеченными
бутылками с радужными жидкостями. В кафе почти никого не было.
За никелированным барьером возле буфета медленно двигалась
рыхлая пожилая женщина в белой куртке с засученными рукавами.
Поодаль, за круглым столиком, сидел в небрежной позе
малорослый, но крепкий человек с бледным квадратным лицом и
толстыми черными усами.
Максим вошел, выбрал столик в нише подальше от буфета и
уселся. Рыхлая женщина за барьером поглядела в его сторону и
что-то громко хрипло сказала. Усатый человек тоже взглянул на
него пустыми глазами, отвернулся, взял стоявший перед ним
длинный стакан с прозрачной жидкостью, пригубил и поставил на
место. Где-то хлопнула дверь, и в зальце появилась молоденькая
и милая девушка в белом кружевном переднике, нашла Максима
глазами, подошла, оперлась пальцами о столик и стала смотреть
поверх его головы. У нее была чистая нежная кожа, легкий пушок
на верхней губе и красивые серые глаза. Максим галантно
прикоснулся к кончику своего носа и произнес:
-- Максим.
Девушка с изумлением посмотрела на него, словно только
теперь увидела. Она была так мила, что Максим невольно
улыбнулся до ушей и тогда она тоже улыбнулась, показала себе на
нос и сказала:
-- Рада.
-- Хорошо, -- сказал Максим . -- Ужин. Она кивнула и
что-то спросила. Максим на всякий случай тоже кивнул. Он,
улыбаясь посмотрел ей вслед - она была тоненькая, легкая, и
приятно было вспомнить, что в этом мире тоже есть красивые
люди.
Рыхлая женщина у буфета произнесла длинную ворчливую фразу
и скрылась за своим барьером. Тут Максим обнаружил, что усатый
смотрит на него. Неприятно смотрит, недружелюбно. И если
приглядеться, то и сам он какой-то неприятный. Трудно сказать,
в чем здесь дело, но он ассоциируется не то с волком, не то с
обезьяной. Ну и пусть, не будем о нем...
Рада вернулась и поставила перед Максимом тарелку с
дымящейся кашей из мяса и овощей и толстую стеклянную кружку с
пенной жидкостью.
-- Хорошо, -- сказал Максим и приглашающе похлопал по
стулу рядом с собой.
Ему очень хотелось, чтобы Рада посидела рядом с ним пока
он будет есть, рассказала бы ему что-нибудь, а он бы слушал ее
голос, и чтобы она почувствовала, как она ему нравится и как
ему хорошо рядом с ней.
Но Рада только улыбнулась и покачала головой. Она сказала
что-то -- Максим разобрал слово "сидеть" -- и отошла к барьеру.
"Жалко" -- подумал Максим. Ое взял двузубую вилку и принялся
есть, пытаясь из тридцати известых ему слов составить фразу,
выражающую симпатию, дружелюбие и потребность в общении.
Рада, прислонившись спиной к барьеру, стояла, скрестив
руки на груди, и поглядывала на него. Каждый раз, когда глаза
их встречались, они улыбались друг другу, и Максима несколько
удивило, что улыбка Рады с каждым разом становилась все бледнее
и неуверенней. Он испытывал весьма разнородные чувства. Ему
было приятно смотреть на Раду, хотя к этому ощущению
примешивалось растущее беспокойство. Он испытывал удовольствие
от еды, оказавшейся неожиданно вкусной и довольно питательной.
Одновременно он чувствовал на себе косой давящий взгляд усатого
человека и безошибочно улавливал проистекавшее из-за барьера
неудовольствие рыхлой женщины... Он осторожно отпил из кружки.
Это было пиво. Холодное, свежее, но, пожалуй излишне крепкое,
на любителя.
Усатый что-то сказал и Рада подошла к его столику. У них
начался какой-то приглушенный разговор, неприятный и
неприязненный, но тут на Максима напала муха, и ему пришлось
вступить в борьбу. Муха была мощная, синяя, наглая: она
наскакивала, казалось, со всех сторон сразу, она гудела и
завывала, словно объясняясь Максиму в любви, она не хотела
улетать, она хотела быть здесь, рядом с ним и его тарелкой,
ходить по ним, облизывать их, она была упорна и многословна.
Кончилось все тем, что Максим сделал неверное движение, и она
обрушилась в пиво. Максим брезгливо перестаювил кружку на
соседний столик и стал доедать рагу. Подошла Рада и уже без
улыбки, глядя в сторону, спросила что-то.
-- Да, -- сказал Максим на всякий случай. - Рада хорошая.
Она глянула на него с откровенным испугом, отошла к барьеру и
вернулась, неся на блюдечке маленькую рюмку с коричневой
жидкостью.
-- Вкусно, -- сказал Максим, глядя на девушку ласково и
озабоченно. -- Что плохо? Рада, сядьте здесь и говорить. Не
надо уходить.
Эта тщательно продуманная речь произвела на Раду
неожиданно дурное впечатление. Максиму показалось даже, что она
вот-вот заплачет. Во всяком случае, у нее задрожали губы, она
прошептала чтото и выбежала из зала. Рыхлая женщина за барьером
произнесла несколько негодующих слов. "Что-то я не так делаю"
-- обеспокоенно подумал Максим. Он совершенно не мог себе
представить -- что. Он только понимал: ни рыхлая женщина, ни
усатый мужчина не хотели, чтобы Рада с ним "сидеть" и
"говорить". Но поскольку они явно не были представителями
администрации и стражами законности и поскольку он, Максим,
очевидно не нарушал никаких законов, мнение этих людей не
следовало, вероятно, принимать во внимание.
Усатый человек произнес нечто сквозь зубы, негромко, но с
совсем уж неприятной интонацией, залпом допил свой стакан,
извлек из-под стола черную полированную трость, поднялся и не
спеша приблизился к Максиму. Он сел напротив, положил трость
поперек стола и, не глядя на Максима, но обращаясь явно к нему,
принялся цедить медленные, тяжелые слова, часто повторяя
"массаракш", и речь его казалась Максиму такой же черной и
отполированной от частого употребления, как и его уродливая
трость, и в речи этой была угроза, вызов и неприязнь, и все это
как-то странно замывалось равнодушием интонации, равнодушием на
лице и пустотой бесцветных остекленелых глаз.
-- Не понимаю, -- сердито сказал Максим. Тогда усатый
медленно повернул к нему белое лицо, поглядел как бы насквозь,
медленно, раздельно повторил какой-то вопрос и вдруг ловко
выхватил из трости длинный блестящий нож с узким лезвием.
Максим даже растерялся. Не зная, как поступить, он взял со
стола вилку и повертел ее в пальцах. Это произвело на усатого
неожиданное действие. Он мягко, не вставая, отскочил, повалив
стул, нелепо присел, выставив перед собой свой нож, усы его
приподнялись, и обнажились длинные желтые зубы. Рыхлая женщина
за барьером оглушительно завизжала. Максим от неожиданности
подскочил. Усатый вдруг оказался совсем рядом, но в ту же
секунду откуда-то появилась Рада, встала между ними и принялась
громко и звонко кричать -- сначала на усатого, а потом,
повернувшись, на Максима. Максим совсем уже ничего не понимал,
а усатый неприятно заулыбался, взял свою трость, спрятал в нее
нож и спокойно пошел к выходу. В дверях он обернулся, бросил
несколько негромких слов и скрылся.
Рада, бледная, с дрожащими губами, подняла стул, вытерла
салфеткой пролитую на стол коричневую жидкость, забрала грязную
посуду, унесла, вернулась, и что-то сказала Максиму. Максим
ответил "да", но это не помогло. Рада повторила тоже самое, и
голос у нее был раздраженный, хотя Максим чувствовал, что она
не столько рассержена, сколько испугана. "Нет", -- сказал
Максим, и сейчас же женщина за барьером ужасно заорала,
затрясла щеками, и тогда Максим наконец признался: "не
понимаю".
Женщина выскочила из-за барьера, ни на секунду не
переставая кричать, подлетела к Максиму, встала перед ним,
уперев руки в бока, и все вопила, а потом схватила его за
одежду и принялась грубо шарить по карманам. Ошеломленный
Максим не сопротивлялся. Он только твердил "не надо" и жалобно
взглядывал на Раду. Рыхлая женщина толкнула его в грудь, и,
словно приняв какое-то решение, помчалась обратно к себе за
барьер и там схватила телефонный наушник.
-- Фанк! -- Произнес Максим проникновенно. - Фанк плохо!
Идти.
Потом все как-то неожиданно разрядилось. Рада сказала
что-то рыхлой женщине, та бросила наушник, поклокотала немного
и успокоилась. Рада посадила Максима на прежнее место,
поставила перед ним новую кружку с пивом, и, к его неописуемому
удовольствию, села рядом. Некоторое время все шло очень хорошо.
Рада задавала вопросы, Максим, сияя от удовольствия, отвечал:
"не понимаю", рыхлая женщина бурчала в отдалении. Максим,
напрягшись, построил еще одну фразу и объявил, что "дождь ходит
массаракш плохо туман". Рада залилась смехом. А потом пришла
еще одна молоденькая и довольно симпатичная девушка,
поздоровалась со всеми, они с Радой вышли, и через некоторое
время Рада появилась уже без фартука, в блестящем красном плаще
с капюшоном и с большой клетчатой сумкой в руке.
-- Идем, -- сказала она, и Максим вскочил. Однако так
сразу уйти не удалось. Рыхлая женщина опять подняла крик. Опять
ей что-то не нравилось, опять она чего-то требовала. На этот
раз она размахивала пером и листком бумаги. Некоторое время
Рада спорила с ней, но подошла вторая девушка и встала на
сторону женщины. Речь шла о чем-то очевидном, и Рада в конце
концов уступила. Тогда они все втроем пристали к Максиму.
Сначала они по очереди и хором задавали один и тот же вопрос,
которого Максим, естественно, не понимал. Он только разводил
руки. Затем Рада приказала всем замолчать, легонько похлопала
Максима по груди и спросила:
-- Мак сим?
-- Максим, -- поправил он.
-- Мак? Сим?
-- Максим. Мак -- не надо, сим -- не надо. Максим. Тогда
Рада приставила палец к своему носику и произнесла: -- Рада
Гаал. Максим... Максим понял, что им зачем-то понадобилась его
фамилия, это было странно, но гораздо больше его удивило
другое.
-- Гаал? -- Произнес он, -- Гай Гаал? Воцарилась тишина.
Все были поражены. -- Гай Гаал, - повторил Максим обрадованно.
-- Гай хороший мужчина.
Поднялся шум. Все женщины говорили разом. Рада теребила
Максима и что-то спрашивала. Очевидно, ее страшно интересовало,
откуда Максим знает гая. Гай, Гай, Гай -- мелькало в потоке
незнакомых слов. Вопрос о фамилии Максима был забыт.
-- Массаракш, -- сказала наконец рыхлая женщина и
захохотала, и девушки тоже засмеялись, и Рада вручила Максиму
свою сумку, взяла его под руку, они вышли под дождь.
Они прошли до конца эту плохо освещенную улочку и свернули
в еще менее освещенный переулок с деревянными покосившимися
домами по сторонам грязной мостовой, неровно мощенной
булыжником; потом свернули еще раз и еще раз; кривые улочки
были пусты, никто не встречался им по пути.
Сначала Рада оживленно болтала, часто повторяя имя Гая, а
Максим то и дело подтверждал, что Гай хороший, но добавляя
по-немецки, что бить людей по лицу не хорошо, что это странно и
он этого не понимает. Однако, по мере того, как улицы
становились все уже, все слякотнее, речь Рады все чаще
прерывалась. Иногда она останавливалась и вглядывалась в
темноту, и Максим думал, что она выбирает дорогу посуше, но она
искала в темноте что-то другое, потому что луж она не видела, и
Максиму приходилось каждый раз легонько оттягивать ее на сухое
место, а там, где сухих мест не было, он брал ее под мышку и
переносил -- ей это нравилось, каждый раз она замирала от
удовольствия, но тут же забывала об этом, потому что она
боялась.
Чем дальше они уходили от кафе, тем больше она боялась.
Сначала Максим пытался найти с ней нервный контакт, чтобы
передать ей немного бодрости и уверенности, но, как и с Фанком
это не получилось. И когда они вышли из трущоб и оказались на
совсем уже немощенной дороге, справа от которой тянулся
бесконечный мокрый забор с ржавой колючей проволокой наверху, а
слева -- непроглядно черный зловещий пустырь без единого
огонька, Рада совсем увяла, она чуть не плакала, и Максим,
чтобы поднять настроение, принялся во все горло распевать самые
веселые из известных еми песен. Это помогло, но не надолго,
лишь до конца забора. А потом снова потянулись дома, желтые,
длинные, с темными окнами; от них пахло остывающим металлом,
органической смазкой, еще чем-то душным и чадным, редко и мутно
горели фонари, а вдали, под какой-то глухой аркой, стояли
мокрые, нахохлившиеся люди, и Рада остановилась.
Она вцепилась в его руку и заговорила прерывистым шопотом:
она была полна страха за себя и еще больше за него. Шепча, она
потянула его назад, и он повиновался, думая, что ей от этого
станет лучше, но потом понял, что это просто безрассудный акт
отчаяния и уперся.
-- Пойдемте, -- сказал он ласково. -- Пойдемте, Рада.
Плохо нет. Хорошо.
Она послушалась, как ребенок. Он повел ее, хотя и не знал
дороги, и вдруг понял, что она боится этих мокрых фигур, и
очень удивился, потому что в них не было ничего страшного и
опасного -- так себе, обыкновенные, скрючившиеся под дождем
аборигены, стоят и трясутся от сырости. Сначала их было двое,
потом откуда-то появились третий и четвертый с огоньками
наркотических палочек. Максим шел по пустынной улице между
желтыми домами прямо на эти фигуры, а Рада все теснее
прижималась к нему, и он обнял ее за плечи. Ему вдруг ему
пришло в голову, что он ошибается, что она дрожит не от страха,
а просто от холода. В мокрых людях не было совершенно ничего
опасного. Он прошел мимо них, мимо этих сутулых, длиннолицых,
озябших, засунувших руки глубоко в карманы, притоптывающих,
чтобы согреться, жалких, отравленных наркотиком, и они как
будто даже не заметили его с Радой, хотя он прошел так близко,
что слышал их нездоровое, нервное дыхание. Он думал, что Рада
хоть теперь успокоится -- они были уже под аркой -- и вдруг
впереди, как из-под земли, отделившись от желтой стены
появились и встали поперек дороги еще четверо, таких же мокрых
и жалких, но один из них был с длинной толстой тростью, и
Максим узнал его...
Под облупленным куполом нелепой арки болталась на
сквозняке голая лампочка, стены были покрыты плесенью, под
ногами был растрескавшийся грязный бетон со следами многих ног
и автомобильных шин. Позади гулко затопали. Максим обернулся --
те четверо догоняли, прерывисто и неровно дыша, не вынимая рук
из карманов, выплевывая на ходу наркотические палочки... Рада
сдавленно вскрикнула, выпустила его руку, и вдруг стало тесно.
Максим оказался прижатым к стене, вокруг вплотную к нему стояли
люди; они не касались его, они держали руки в карманах, они
даже не смотрели на него, просто стояли и не давали ему
двинуться, и через их головы он увидел, что двое держат Раду за
руки, а усатый полошел к ней, неторопливо переложил трость в
левую руку, а правой так же неторопливо и лениво ударил ее по
щеке...
Это было настолько дико, что Максим потерял ощущение
реальности. Что-то сдвинулось у него в сознании. Люди исчезли.
Здесь были только два человека -- он и Рада, а остальные
исчезли. Вместо них неуклюже и страшно топтались по грязи
жуткие и опасные животные. Не стало горда, не стало арки и
лампочки над головой -- был край непроходимых гор, страна
Оз-на-Пандоре, была пещера, гнусная западня, устроенная голыми
пятнистыми обезьянами, и в пещеру равнодушно глядела желтая
размытая луна, и надо было драться, чтобы выжить. И он стал
драться, как дрался тогда на Пандоре.
Время послушно затормозилось, секунды стали
длиннымидлинными, в течение каждой можно было сделать очень
много движений, нанести много ударов и видеть всех сразу. Они
были неповоротливы, эти обезьяны, они привыкли иметь дело с
другой дичью, наверно, они просто не успели сообразить, что
ошиблись в выборе, что лучше всего им было бы бежать, но они
тоже пытались драться...
Максим хватал очередного зверя за нижнюю челюсть, рывком
вздергивал податливую голову и бил ребром ладони по бледной
пульсирующей шее, и сразу же поворачивался к следующему,
хватал, вздергивал, рубил и снова хватал, вздергивал, рубил --
в облаке зловонного, хищного дыхания, в гулкой тишине пещеры, в
желтой слезящейся полутьме -- и грязные кривые когти рванули
его за за шею и соскользнули, желтые клыки впились в плечо и
тоже соскользнули... Рядом уже никого не было, а к выходу из
пещеры торопился вожак с дубиной, потому что он, как и все
вожаки, обладал самой быстрой реакцией и первым понял, что
происходит. И Максим мельком пожалел его -- как медленна его
быстрая реакция -- секунды тянулись все медленнее, и
быстроногий вожак едва перебирал ногами, и Максим, проскользнув
между секундами, поравнялся с ним, зарубил его на бегу и сразу
остановился...
Время вновь обрело нормальное течение, пещера стала аркой,
луна -- лампочкой, а страна Оз-наПандоре -- непонятным городом
на непонятной планете, более непонятной, чем Пандора...
Максим стоял, отдыхая, опустив зудящие руки. У ног его
копошился усатый вожак. Кровь текла из пораненого плеча
Максима. И тут Рада взяла его руку и, всхлипнув, провела его
ладонью по своему мокрому лицу. Он огляделся. На грязном полу
мешками лежали тела. Он машинально сосчитал их. Шестеро,
включая вожака, -- и подумал, что двое успели убежать. Ему было
невыразимо приятно прикосновение Рады, и он знал, что поступил
так, как должен был поступить и сделал то, что должен был
сделать -- ни каплей больше, ни каплей меньше. Те, кто успел
уйти, ушли, он не догонял их, хотя мог догнать -- даже сейчас
он слышал, как панически стучат их каблуки в конце тоннеля. А
те, кто не успел уйти -- те лежат, и некоторые из них умрут, а
некоторые уже мертвы, и он понимал теперь, что это все-таки
люди, а не обезьяны, хотя дыхание их было зловонно,
прикосновения -- грязны, а намерения хищны и отвратительны. И
все-таки он испытывал какое-то сожаление и ощущал потерю,
словно потерял какую-то чистоту, словно утратил неотъемлемый
кусочек прежнего Максима, и знал, что этот прежний Максим исчез
навсегда, и от этого ему было немножко горько, и это будило в
нем какую-то незнакомую гордость...
-- Пойдем, Максим, -- тихонько сказала Рада. И
он послушно пошел за ней.
-- Короче говоря, вы его упустили.
-- Я ничего не мог сделать... Вы же сами знаете, как это
бывает...
-- Черт побери, Фанк! Вам и не надо было ничего делать.
Вам достаточно было взять с собой шофера.
-- Я знаю, что виноват. Но кто мог ожидать.
-- Хватит об этом. Что вы предприняли?
-- Как только меня выпустили, я позвонил Мегу. Мегу ничего
не знает. Если он вернется, Мегу тотчас же позвонит мне...
Далее: я взял под наблюдение все дома умалишенных... Он не
может уйти далеко, ему просто не дадут, он слишком бросается в
глаза...
-- Дальше.
-- Я поднял своих людей в полиции. Я приказал следить за
всеми случаями нарушения порядка, вплоть до нарушений правил
уличного движения. У него нет документов... У него нет ни
одного шанса скрыться, даже если он захочет... Я распорядился
сообщать мне обо всех задержанных без документов... По-моему,
это дело двух -- трех дней... Простое дело.
-- Простое... Что могло быть проще: сесть в машину,
съездить в телецентр и привезти сюда человека... Но вы даже с
этим не справились.
-- Виноват. Но такое стечение обстоятельств...
-- Я сказал, хватит об обстоятельствах. Он действительно
похож на сумасшедшего?
-- Трудно сказать... Больше всего он, пожалуй, похож на
дикаря, на хорошо отмытого, ухоженного горца. Но я легко
представляю себе ситуацию, в которой он выглядит сумасшедшим...
И потом, эта вечная идиотская улыбка, кретинический лепет
вместо нормальной речи... И весь он какой-то дурак...
-- Понятно. Я одобряю ваши меры... И вот что еще, Фанк...
Свяжитесь с подпольем.
-- Что?
-- Если вы не найдете его в ближайшие дни, он непременно
объявится в подполье.
-- Не понимаю, что делать дикарю в подполье.
-- В подполье много дикарей. И не задавайте глупых
вопросов, а делайте, что я вам говорю. Если вы упустите его еще
раз, я вас уволю.
-- Второй раз я его не упущу
-- Рад за вас... Что еще?
-- Любопытный слух о Волдыре.
-- О Волдыре? Что именно?
-- Простите, Странник... Если позволите, я предпочел бы об
этом шепотом, на ухо...
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛЕГИОНЕР *
Окончив инструктаж, господин ротмистр Чачу распорядился:
-- Капрал Гаал, останьтесь. Остальные свободны. Когда остальные
командиры секций вышли, гуськом, в затылок друг другу, господин
ротмистр некоторое время разглядывал Гая, покачиваясь на стуле
и насвистывая старинную солдатскую песню "Уймись, мамаша".
Господин ротмистр Чачу был совсем не похож на господина
ротмистра Тоота. Он был приземист, темнолиц, с большой лысиной,
он был гораздо старше Тоота, в недавнем прошлом - участник
восьми приморских инцидентов, обладатель огненного креста и
трех значков "За ярость в огне". Рассказывали о его
фантастическом поединке с белой субмариной, когда его машина
получила прямое попадание и загорелась, а он продолжал
стрелять, пока не потерял сознание от страшных ожогов.
Говорили, что на его теле нет живого места: сплошь чужая
пересаженная кожа, а на левой руке у него не хватало трех
пальцев. Он был прям и груб, как настоящий вояка, и, не в
пример сдержанному ротмистру Тооту, никогда не считал нужным
скрывать свое настроение ни от начальства, ни от подчиненных.
Если он был весел, то вся бригада знала, что господин ротмистр
Чачу нынче весел, но если он был не в духе и насвистывал
"Уймись, мамаша"...
Глядя ему в глаза уставным взглядом, Гай испытывал
отчаяние при мысли, что ему каким-то неизвестным пока образом
привелось огорчить этого замечательного челевека. Он торопливо
перебирал в памяти свои проступки и проступки легионеров своей
секции, но не мог вспомнить ничего такого, что уже не было
отстранено небрежным движением беспалой руки и хриплым
ворчливым: "Ладно, на то и легион. Плевать..."
Господин ротмистр перестал свистеть и покачиваться. -- Не
люблю болтовни и писанины, капрал,
-произнес он. -- Либо ты рекомендуешь кандидата Си-
ма, либо ты его не рекомендуешь. Что именно?
-- Так точно, господин ротмистр, рекомендую, -- поспешно
сказал Гай, -- но...
-- Без "но", капрал! Рекомендуешь или нет?
-- Так точно, рекомендую.
-- Тогда как я должен понимать эти две бумажки? --
Господин ротмистр нетерпеливым движением вынул из нагрудного
кармана сложенные бумаги и развернул их на столе, придерживая
искалеченной рукой. -- Читаю: "Рекомендую вышеозначенного
кандидата Мака Сима, как преданного..." Н-ну, это понятно...
"...Для утверждения в высоком звании в рядовые боевого
легиона". А вот твоя вторая писулька, капрал: "В связи с
вышеизложенным считаю своим долгом обратить внимание
командования на необходимость всесторонеей проверки означенного
кандидата в рядовые боевого легиона М. Сима". Массаракш! Чего
же тебе в конце концов надо, капрал?
-- Господин ротмистр -- взволнованно сказал Гай. -- Но я
действительно в трудном положении! Я знаю кандидата Сима, как
способного и преданного задачам гражданина. Я уверен, что он
принесет много пользы. Но, полагая, что в легионе место только
кристально чистым...
-- Да, да! -- Нетерпеливо сказал господин ротмистр. --
Короче говоря, вот что, капрал. Одну из этих бумаг ты сейчас же
заберешь и порвешь. Надо же соображать. Я не могу явиться к
бригадиру с двумя бумажками. Либо да, либо нет. Мы в легионе, а
не на философском факультете, капрал! Две минуты на
размышление.
Господин ротмистр извлек из стола толстую папку с
документами и с отвращением бросил ее перед собой. Гай уныло
посмотрел на часы. Было ужасно трудно сделать этот выбор.
Бесчестно и недостойно легионера скрывать от командования свое
недостаточное знание рекомендуемого, даже если речь шла о
Максиме. Но с другой стороны, бесчестно и недостойно легионера
уклоняться от ответственности, взваливая решение на господина
ротмистра, который видел Максима только два раза, да и то в
строю. Ну, хорошо. Еще раз. За: горячо и близко к сердцу принял
задачи легиона; без сучка и задоринки прошел
освидетельствование в департаменте общественного здоровья;
будучи направлен господином ротмистром Тоотом и господином
штаб-врачом Зогу в какое-то секретное учреждение, по-видимому,
для проверки, проверку эту выдержал. (Правда, это показание
самого Максима, документы он потерял, но как же иначе он мог
оказаться не под надзором?); Наконец, отважен, прирожденный
боец -- в одиночку расправился с бандой Крысолова; симпатичен,
прост в общении, добродушен, абсолютно бескорыстен. И вообще,
человек необычайных способностей. Против: совершенно не
известно, кто он и откуда; о прошлом своем либо не помнит, либо
не желает сообщать... И нет у него никаких документов. Но так
ли уж все это подозрительно? Правительство контролирует только
границы и центральный район. Две трети территории страны
погрязают в анархии, там голод, эпидемии, народ оттуда бежит, и
все без документов, а молодые и не знают, что такое документы.
И сколько среди них больных, потерявших память, даже
выродков... В конце концов, главное -- что Максим не выродок...
-- Ну, капрал? -- Произнес господин ротмистр.
-- Так точно, господин ротмистр -- отчаянным голосом
сказал Гай. -- Разрешите...
Он взял свой рапорт с просьбой проверить Максима и
медленно разорвал его.
-- Правильное решение! -- Гаркнул господин ротмистр. --
Молодец, легионер! Бумаги, чернила, проверки... Все проверит
бой! Вот когда мы сядем в наши машины и двинем в зону атомных
ловушек, тогда мы сразу увидем, кто наш, а кто -- нет.
-- Так точно, -- без особой уверенности сказал Гай. Он
хорошо понимал старого вояку, но не менее хорошо видел, что
герой приморских инцидентов несколько заблуждается. Бой,
конечно, боем, но и чистота чистотой. Впрочем, Максима это не
касается. Он-то как раз чист...
-- Массаракш. -- Произнес господин ротмистр. --
Департамент здоровья его пропустил, а остальное -- наше дело.
Произнеся эту загадочную фразу, он сердито посмотрел на
Гая и добавил: -- легионер другу доверяет полностью, а если не
доверяет, значит это не друг, гнать его в шею. Ты меня удивил,
капрал. Ну ладно, марш к своей секции. Времени осталось мало.
На операции я сам присмотрю за этим кандидатом...
Гай щелкнул каблуками и вышел. За дверью он позволил себе
улыбнуться. Все-таки старый вояка не удержался и взял
ответственность на себя. Хорошее всегда хорошо. Теперь можно с
чистой совестью считать Максима своим другом. Мака Сима.
Настоящую его фамилию не произнести. То ли он ее придумал, пока
был в бреду, то ли он действительно родом из этих горцев... Как
бишь звали ихнего древнего царя?.. Заремчичакчубешмуссарайи...
Гай вышел на плац и поискал глазами свою секцию.
Неутомимый Панди гонял ребят через верхнее окно макета
трехэтажного здания. Ребята взмокли, и это было плохо, потому
что до операции оставался всего час.
-- О-отста-вить! -- крикнул Гай еще издали.
-- Отста-вить! -- заорал Панди. -- Становись!
Секция быстро построилась. Панди скомандо-
вал: -- Смирно! -- Строевым шагом подошел к Гаю и доложил:
-- господин капрал! Секция занимается преодолением штурмового
городка.
-- Встаньте в строй. -- приказал Гай, стараясь интонацией
выразить неодобрение, как это превосходно умел делать капрал
Серембеш. Он прошелся перед строем, вглядываясь в знакомые
лица.
Серые, голубые и синие глаза, выражающие готовность
выполнить любое приказание и поэтому слегка выкаченные, следили
за каждым его движением. Он ощутил, как они близки и дороги ему
-- эти двенадцать здоровенных парней, шестеро действительных
рядовых легиона на правом фланге и шестеро кандидатов в рядовые
на левом. Все в ладных черных комбинезонах, в блестящих сапогах
с короткими голенищами, все в беретах, лихо сдвинутых на правую
бровь... Нет, не все. Посредине строя, на правом фланге
кандидатов, башней возвышался кандидат Мак Сим, очень ладный
парень, любимец, как это ни прискорбно для командира иметь
любимцев, но... гм... то, что у него не выкачены его странные
коричневые глаза, ладно, научится со временем, но вот... гм...
Гай подошел к Максиму и застегнул ему верхнюю пуговицу.
Затем встал на цыпочки и поправил берет. Кажется, все... Опять
в строю рот растянут до ушей... Ну ладно. Отвыкнет. Кандидат
все-таки, самый младший в секции...
Чтобы сохранить видимость справедливости, Гай поправил
пряжку у соседа Максима, хотя в этом не было необходимости.
Потом он сделал три шага назад и скомандовал "вольно". Секция
стала "вольно" -- слегка отставила правую ногу и заложила руки
за спину.
-- Ребята, -- сказал Гай. -- Сегодня мы выступаем в
составе роты на регулярную операцию по обезвреживанию
потенциального противника. Операция проводится по схеме
тридцать три. Господа действительные рядовые, несомненно,
помнят свои обязанности по этой схеме, господам же кандидатам,
забывающим застегивать пуговицы, я считаю нужным напомнить.
Секция получает один подъезд. Секция делится на три группы: три
тройки и наружный резерв. Тройки в составе двух рядовых и
одного кандидата, не поднимая шума, последовательно обходят
квартиры. Вступив в квартиру, тройка действует следующим
образом: кандидат охраняет парадный вход, второй рядовой, ни на
что не отвлекаясь, занимает черный ход, старший производит
осмотр помещений. Резерв из трех кандидатов во главе с
командиром секции -- в данном случае со мной -- остается внизу
в подъезде с задачей немедленно оказать помощь той тройке,
которой она понадобится. Состав троек и резерва вам известен...
Внимание! -- сказал он, отступая еще на шаг. -- На тройки и
резерв -- разберись!
Произошло короткое множественное движение. Секция
разобралась. Никто не ошибся местом, не сцепился автоматами, не
поскользнулся и не потерял берет, как это случалось на прошлых
занятиях. На правом фланге резерва возвышался Максим и опять
улыбался во весь рот. У Гая вдруг возникла дикая мысль, что
Максим смотрит на все это как на забавную игру. Это было,
конечно, не так, потому что так это быть не могло. Во всем
виновата, несомненно, эта дурацкая улыбочка...
-- Недурственно, -- проворчал Гай в подражание капралу
Серембешу и благосклонно посмотрел на Панди: молодец, старик,
вымуштровал ребят.
-- Внимание! -- сказал он. -- Секция, стройся!
Снова короткое множественное движение, прекрасное своей
четкостью и безукоризненностью, и снова секция стояла перед ним
одной шеренгой. Хорошо! Просто замечательно! Даже сердце
холодеет. Гай заложил руки за спину и прошелся.
-- Легионеры! -- сказал он. -- Мы -- опора и единственная
надежда Огненосных Творцов. Только на нас они могут без оглядки
положиться в своем великом деле. Боевой легион есть железный
кулак истории. Он призван смести все преграды на нашем славном
пути. Меч боевого легиона закален в огне сражений, он жжет нам
руки, и остудить его могут только потоки вражеской крови. Враг
хитер. Он труслив, но упорен. Огненосные Творцы приказали нам
сломить это коварное упорство, с корнем вырвать то, что влечет
нас назад, к хаосу и растлевающей анархии. Таков наш долг, и мы
счастливы выполнить его. Мы идем на многие жертвы. Мы нарушаем
покой наших матерей, братьев и детей, мы лишаем заслуженного
отдыха честного рабочего, честного чиновника, честного торговца
и промышленника. Они знают, почему мы вынуждены вторгаться в их
дома, и встречают нас как своих лучших друзей, как своих
защитников. Помните это, не давайте себе увлечься в благородном
пылу выполнения своей задачи. Друг -- это друг, а враг -- это
враг... Вопросы есть?
-- Нет! -- рявкнула секция в двенадцать глоток.
-- Смир-рна! Тридцать минут на отдых и проверку
снаряжения. Р-разойдись!
Секция бросилась врассыпную, а потом легионеры по двое и
по трое направились к казарме. Гай неторопливо пошел следом,
ощущая приятную опустошенность. Максим ждал его поодаль,
заранее улыбаясь.
-- Давай поиграем в слова, -- предложил он.
Гай мысленно застонал. Одернуть бы его, одернуть! Что
может быть более противоестественно, нежели кандидат,
молокосос, за полчаса до начала операции пристающий с
фамильярностями к капралу!
-- Сейчас не время. -- по возможности сухо
сказал он.
-- Ты волнуешся? -- участливо спросил Максим.
Гай остановился и поднял глаза к небу. Ну что делать, что
делать? Оказывается, совершенно невозможно цыкать на такого вот
добродушного наивного гиганта, да еще спасителя твоей сестры,
да еще -- чего греха таить -- человека, во всех отношениях,
кроме строевого, гораздо выше тебя самого... Гай огляделся и
сказал просительно:
-- Послушай, Мак, ты ставишь меня в неловкое положение.
Когда мы в казарме, я твой начальник, я приказываю -- ты
подчиняешься. Я тебе сто раз говорил...
-- Но я же готов подчиняться, приказывай! - возразил
Максим. -- Я знаю, что такое дисциплина.
-- Я уже приказал. Займись подгонкой снаряжения.
-- Нет, извини меня, Гай, ты приказал не так. Ты приказал
отдыхать и подгонять снаряжение. Ты забыл? Снаряжение я
подогнал, теперь отдыхаю. Давай поиграем, я придумал хорошие
слова.
-- Мак, пойми: подчиненный имеет право обращаться к
начальнику, во-первых, только по установленной форме, а
вовторых, исключительно по службе.
-- Да, я помню. Параграф девять... Но ведь это во время
службы. А сейчас мы с тобой отдыхаем.
-- Откуда ты взял, что я отдыхаю? -- спросил Гай. Они
стояли за макетом забора с колючей проволокой, и здесь их,
слава богу, никто не видел: никто не видит, как эта башня
привалилась плечом к забору и все время порывается взять своего
капрала за пуговицу. -- Я отдыхаю только дома, но даже дома я
никакому подчиненному не позволил бы... Послушай, отпусти мою
пуговицу и застегни свою...
Максим застегнулся и сказал:
-- На службе одно, дома -- другое. Зачем?
-- Давай не будем об этом говорить. Мне надоело повторять
тебе одно и тоже... Кстати, когда ты перестанешь улыбаться в
строю?
-- В уставе об этом не сказано -- немедленно ответил
Максим. -- А что касается "повторять одно и тоже", то вот что.
Ты не обижайся, Гай, я знаю: ты не речевик... не говорец...
-- Кто?
-- Ты не человек, который умеет красиво говорить.
-- Оратор?
-- Да, не оратор. Но все равно. Ты сегодня обратился к нам
с речью. Слова правильные, хорошие. Но когда ты дома говорил
мне о задачах легиона и положении страны, это было очень
интересно. Это было очень по-твоему. А здесь ты в седьмой раз
говоришь одно и тоже, и все не по-твоему. Очень верно. Очень
одинаково. Очень скучно. А? Не обиделся?
Гай не обиделся. То-есть, некая холодная иголочка кольнула
его самолюбие: до сих пор ему казалось, что он говорит
убедительно и гладко, как капрал Серембеш или даже господин
ротмистр Тоот. Однако, если подумать, они тоже повторяли одно и
тоже в течение трех лет. И в этом нет ничего удивительного и
тем более зазорного -- ведь за три года никаких существенных
изменений во внутреннем и внешнем положении не произошло...
-- А где это сказано в уставе, -- спросил Гай, усмехаясь,
-- чтобы подчиненный делал замечания своему начальнику?
-- Там сказано противоположное, -- со вздохом признался
Максим. -- Это неверно, по-моему. Ты ведь слушаешь мои советы,
когда решаешь задачи по баллистике, и ты слушаешь мои
замечания, когда ошибаешься в вычислениях.
-- Это дома! -- проникновенно сказал Гай. -- Дома все
можно.
-- А если на стрельбах ты неправильно дашь нам прицел?
Плохо учел поправку на ветер. А?
-- Ни в коем случае, -- твердо сказал Гай.
-- Стрелять неправильно? -- изумился Максим.
-- Стрелять как приказано, -- строго сказал Гай, -- за эти
десять минут ты наговорил суток на пятьдесят карцера,
понимаешь?
-- Нет, не понимаю... А если в бою?
-- Что -- в бою?
-- Ты даешь неправильный прицел. А?
-- Гм... -- сказал Гай, который еще никогда в бою не
командовал. Он вдруг вспомнил, как капрал Бахту во время
разведки боем запутался в карте, загнал секцию под кинжальный
огонь соседней роты, сам там остался и пол-секции уложил, а
ведь мы знали, что он запутался, но никто не подумал его
поправить.
"Господи, -- сообразил вдруг Гай, -- да нам бы и в голову
не пришло, что можно его поправить. А вот Максим этого не
понимает, и даже не то что не понимает -- понимать тут нечего,
-- а просто не признает. Сколько раз уже так было: берет
самоочевидную вещь и отвергает ее, и никак его не убедишь, и
даже наоборот -- сам начинаешь сомневаться, голова идет кругом
и приходишь в полное обалдение... Нет, он все-таки
необыкновенный человек, редкий, небывалый человек... Язык
выучил за месяц. Грамоту осилил в два дня. Еще в два дня
перечитал все, что у меня есть. Математику и механику знает
лучше господ преподавателей, а ведь у нас на курсах преподают
настоящие специалисты. Или вот взять дядюшку Каана..."
Последнее время старик все свои монологи за столом обращал
исключительно к Максиму. Более того, он не раз дал понять, что
Максим является пожалуй единственным человеком, который в наше
время проявляет такие способности и такой интерес к ископаемым
животным. Он рисовал Максиму на бумажке каких-то ужасных
зверей, а Максим рисовал каких-то еще более ужасных зверей, и
они спорили, почему это случилось; в ход шли научные книги из
дядюшкиной библиотеки, и все равно бывало, что Максим не давал
старику рта раскрыть, причем Гай с Радой не понимали ни слова
из того, что говорилось, а дядюшка то кричал до хрипоты, то
рвал в клочки рисунки и топтал их ногами, обзывал Максима
невеждой хуже дурака Шапшу, то вдруг принимался яростно чесать
обеими руками редкие седые волосы на голове и бормотал с
потрясенной улыбкой: "Смело, массаракш, смело... У вас есть
фантазия, молодой человек!" Особенно запомнился Гаю один вечер,
когда старика как громом поразило заявление Максима, будто
некоторые из этих допотопных тварей передвигались на задних
ногах, каковое заявление, по-видимому, очень просто и
естественно разрешало некий давний научный спор...
Математику он знает, механику он знает, военную химию он
знает превосходно, палеонтологию -- господи, да кому в наше
время известна палеонтология! -- Палеонтологию он тоже знает...
Рисует как художник, поет как артист... И добрый, неестественно
добрый. Разогнал и перебил бандитов, один -- восьмерых, голыми
руками, другой на его месте ходил бы петухом, на всех
поплевывал, а он мучился, ночи не спал, огорчался, когда его
хвалили и благодарили, а потом однажды взорвался: весь побелел
и крикнул, что это нечестно -- хвалить за убийство... Господи,
это ж какая проблема была -- уговорить его в легион! Все
понимает, со всем согласен, хочет, но ведь там, говорит,
придется стрелять. В людей. Я ему говорю: в выродков, а не в
людей, в отребье, хуже бандитов... Договорились, слава богу,
что сначала, пока не привыкнет, будет просто обезоруживать... И
смешно, и страшно как-то. Нет, не даром он все проговаривается,
что пришел из другого мира. Знаю я этот мир. Даже книга об этом
есть у дядюшки - "Туманная страна Зартак". Лежит, дескать, в
Алебастровых горах долина Зартак, где живут счастливые люди...
И по описанию они все там такие, как Максим. И вот что
удивительно: если кто-нибудь из них покинет свою долину, то
сразу забывает, откуда он родом и что с ним было раньше, помнит
только, что из другого мира... Дядюшка, правда, говорит, что
никакой такой долины нет, все это выдумка, есть только хребет
Зартак, а потом, говорит, в ту войну долбанули по этому хребту
так, что у горцев там на всю жизнь память отшибло...
-- Ты почему молчишь? -- спросил Максим. -- Ты обо мне
думаешь? Гай отвел глаза.
-- Ты вот что... -- сказал он. -- Я тебя только об одном
прошу: в интересах дисциплины никогда не показывай виду, что ты
больше меня знаешь. Смотри как ведут себя другие и веди себя
точно так же.
-- Я стараюсь, -- грустно ответил Максим. Он подумал
немного и добавил: Трудно привыкнуть. У нас все это не так.
-- А как твоя рана? -- спросил Гай, чтобы переменить тему.
-- Мои раны заживают быстро, -- рассеянно сказал Максим.
-- Слушай, Гай, давай после операции поедем прямо домой. Ну что
ты так смотришь? Я очень соскучился по Раде. А ты нет? Ребят мы
завезем в казарму, а сами на грузовике поедем домой. Шофера
отпустим...
Гай набрал в грудь побольше воздуха, но тут серебристый
ящик громкоговорителя на столбе почти над их головами зарычал,
и голос дежурного по бригаде скомандовал:
-- Шестая рота! Выходи строиться на плац! Внимание! Шестая
рота...
И Гай только рявкнул:
-- Кандидат Сим! Прекратить разговоры! Марш на построение!
-- Максим рванулся, но Гай поймал его за ствол автомата. -- Я
тебя очень прошу, - сказал он. -- Как все! Держись, как все!
Сегодня сам ротмистр будет за тобой наблюдать...
Через три минуты рота построилась. Уже стемнело, над
плацем вспыхнули прожектора. Позади строя мягко ворчали
двигателями грузовики. Как всегда перед операцией, господин
бригадир в сопровождении господина ротмистра Чачу молча обошел
строй, осматривая каждого легионера. Он был спокоен, глаза
прищурены, уголка губ приветливо приподняты. Потом, так ничего
и не сказав, он кивнул господину ротмистру и удалился. Господин
ротмистр, переваливаясь и помахивая искалеченной рукой, вышел
перед строем и повернул к легионерам свое темное, почти черное
лицо.
-- Легионеры! -- каркнул он голосом, от которого у Гая
пошли мурашки по коже. -- Перед нами дело. Выполним его
достойно... Внимание, рота! По машинам! Капрал Гаал, ко мне!
Когда Гай подбежал и вытянулся перед ним, господин
ротмистр сказал негромко:
-- Ваша секция имеет специальное задание. По прибытии на
место из машины не выходить. Командовать буду я сам.
У грузовика были отвратительные амортизаторы, и это очень
чувствовалось на отвратительной булыжной мостовой. Кандидат
Сим, зажав автомат между коленями, заботливо придерживал Гая за
поясной ремень, рассудив, что капралу, который так заботится о
своем авторитете, не к лицу реять над скамейками, как
какому-нибудь кандидату Зойзе. Гай не возражал, а может быть,
он не замечал предупредительности своего подчиненного. После
разговора с ротмистром Гай был сильно озабочен, и Максим
радовался, что по расписанию им придется быть рядом и он сможет
помочь, если понадобится.
Грузовики миновали центральный театр, долго катились вдоль
вонючего имперского канала, потом свернули на длинную, пустую в
этот час сапожную улицу и принялись колесить кривыми
переулочками какого-то предместья, где Максим никогда не бывал.
А побывал он в последнее время во многих местах и за эти сорок
с небольшим дней разобрался наконец в положении. Положение
оказалось гораздо менее утешительным и более причудливым, чем
он думал.
Он еще корпел над букварем, когда Гай пристал к нему с
вопросом, откуда он, Максим, взялся. Рисунки не помогали: Гай
воспринимал их с какой-то странной улыбкой и продолжал
повторять все тот же вопрос: "Откуда ты?". Тогда Максим в
раздражении ткнул пальцем в потолок и сказал: "С неба". К его
удивлению, Гай нашел это вполне естественным и стал с
вопросительной интонацией сыпать какими-то словами, которые
Максим принял сначала за названия планет местной системы. Но
Гай развернул карту мира в меркаторской проекции, и тут
выяснилось, что это вовсе не названия планет, а названия
стран-антиподов. Максим пожал плечами, произнес все известные
ему выражения отрицания и стал изучать карту, так что разговор
на этом временно прекратился.
Вечером дня через два Максим и Рада смотрели телевизор.
Шла какая-то очень странная передача, нечто вроде кинофильма
без начала и конца, без определенного сюжета, с бесконечным
количеством действующих лиц -- довольно жутких лиц, действующих
довольно дико с точки зрения нормального гуманоида. Рада
смотрела с интересом, хватала Максима за рукав, вскрикивала,
раза два всплакнула, а Максим быстро соскучился и задремал было
под уныло-угрожающую музыку, как вдруг на экране мелькнуло
что-то знакомое. Он даже глаза протер. На экране была Пандора,
угрюмый тахорг тащился через джунгли, давя деревья, и вдруг
появился Петер с манком в