Сельма Лагерлеф. Шарлотта Левеншельд

Оцените этот текст:
Сельма Лагерлеф. Шарлотта Левеншельд

----------------------------------------------------------
Лагерлеф С. Собрание сочинений в 4 т.
Л., Художественная литература, Ленинградское отделение, 1989;
Том 3, с. 85-302.
Перевод со шведского Ф. Золотаревской.
OCR: sad369 (г. Омск)
----------------------------------------------------------
ПОЛКОВНИЦА

Жила однажды в Карлстаде полковница по имени Беата Экенстедт.
Она происходила из семьи Левеншельдов, тех, что владели поместьем
Хедебю, и, следовательно, была урожденная баронесса. И была она так изящна,
так мила, так образованна и умела сочинять шуточные стихи не хуже самой фру
Леннгрен.
Росту она была небольшого, но с благородной осанкой, свойственной всем
Левеншельдам, и с выразительным лицом. Всякому, кто бы с ней ни встречался,
она всегда умела сказать что-нибудь любезное и приятное. В облике ее было
что-то романтическое, и те, кто видел ее хотя бы однажды, никогда уже не
могли ее забыть.
Одевалась она изысканно и всегда была искусно причесана, и где бы она
ни появлялась, на ней непременно оказывалась самая красивая брошь, самый
изящный браслет, самый ослепительный перстень. У нее были необычайно
маленькие ножки, и при любой моде она неизменно носила крошечные башмачки на
высоком каблуке, отделанные золотой парчой.
Жила она в самом красивом доме Карлстада, который не теснился в гуще
других домов на узкой улочке, а высился на берегу реки Кларэльв, так что
полковница могла любоваться водной гладью из окна своего уютного будуара.
Она любила рассказывать, как однажды ночью, когда ясный лунный свет заливал
реку, она видела водяного, который играл на золотой арфе под самым ее окном.
И никому не приходило в голову усомниться в ее словах. А почему бы водяному
и не спеть, подобно многим другим, серенаду полковнице Экенстедт!
Все именитые лица, гостившие в Карлстаде, почитали своим долгом
представиться полковнице. Они тотчас же бывали безмерно очарованы ею и
сетовали на то, что ей пришлось похоронить себя в захолустье. Рассказывали,
будто епископ Тегнер сочинил в ее честь стихи, а кронпринц сказал, что она
обладает истинно французским шармом. И даже генерал фон Эссен и другие
сановники времен Густава III вынуждены были признать, что обеды, которые
дает полковница Экенстедт, несравненны как по части кушаний и сервировки,
так и по части занимательной беседы.
У полковницы было две дочери, Ева и Жакетта. Это были прелестные и
добрые девушки, которыми любовались и восхищались бы в любом другом уголке
земли, но в Карлстаде никто не удостаивал их ни единым взглядом. Мать
затмевала их совершенно. Когда они являлись на бал, молодые кавалеры
наперебой приглашали танцевать полковницу, а Еве и Жакетте оставалось лишь
подпирать стены. И, как уже упоминалось, не один только водяной пел серенады
перед домом Экенстедтов, но звучали они не под окнами дочерей, а единственно
лишь под окнами полковницы. Юные поэты готовы были без конца слагать стихи в
честь Б. Э., но ни один из них не удосужился сочинить и двух строф в честь
Е. Э. или Ж. Э.
Злые языки утверждали, что когда однажды некий подпоручик вздумал
посвататься к маленькой Еве Экенстедт, то получил отказ, так как полковница
сочла, что у него дурной вкус.
Был у полковницы и полковник, славный и добрый малый, которого весьма
высоко ценили бы повсюду, но только не в Карлстаде. Здесь его сравнивали с
женой, и когда он появлялся рядом с нею, такой блестящей, такой
обворожительной, неистощимой на выдумки, полной живости и веселья, то всем
казалось, что он смахивает на деревенского помещика. Гости, бывавшие у него
в доме, едва давали себе труд выслушивать его; они, казалось, вовсе его не
замечали. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы полковница позволила
кому-либо из обожателей, увивавшихся вокруг нее, хоть малейшую вольность; в
этом ее нельзя было упрекнуть. Но ей никогда не приходило в голову возражать
и против того, что муж постоянно остается в тени. Должно быть, она полагала,
что ему лучше не привлекать к себе особого внимания.
Но у этой очаровательной, окруженной всеобщим поклонением полковницы
были не только муж и дочери. У нее был еще и сын. И сына своего она обожала,
его она боготворила, его выдвигала на первое место при всяком удобном
случае. Вот уж его-то не следовало третировать или не замечать тем, кто
желал быть снова приглашенным в дом Экенстедтов. Впрочем, нельзя отрицать и
того, что полковница вправе была гордиться сыном. Мальчик был и умен, и
приветлив, и красив. Он не был ни дерзок, ни назойлив, как другие
избалованные дети. Он не отлынивал от занятий в гимназии и никогда не строил
каверз учителям. Он был более романтического склада, нежели его сестры. Ему
не минуло и восьми лет, когда он начал сочинять премилые стихи. Он мог
прийти к матери и рассказать ей, что слышал, как водяной играл на арфе, или
видел, как лесные феи танцевали на лугах Вокснеса. У него были тонкие черты
лица и большие темные глаза; он был во всех отношениях истинным сыном своей
матери.
Хотя сердце полковницы всецело принадлежало сыну, однако никто не мог
бы упрекнуть ее в материнской слабости. Во всяком случае, Карл-Артур
Экенстедт должен был прилежно трудиться. Мать ценила его превыше всех других
людей на земле, но именно поэтому ему пристало приносить из гимназии лишь
самые лучшие отметки. И все замечали, что полковница никогда не приглашала к
себе в дом учителей, в классы которых ходил Карл-Артур. Никто не должен был
говорить, что Карл-Артур получает высокие отметки оттого только, что он сын
полковницы Экенстедт, которая дает такие прекрасные обеды. Вот какова была
эта женщина!
В аттестате, полученном Карлом-Артуром по выходе из карлстадской
гимназии, стояли одни отличные отметки, совсем как в свое время у Эрика
Густава Гейера. И вступительные экзамены в Упсальский университет были для
него, так же как и для Гейера, сущим пустяком. Полковница много раз видела
маленького, толстого профессора Гейера и даже бывала его дамой за столом.
Спору нет, человек он даровитый и замечательный, но ей казалось, что у
Карла-Артура голова устроена ничуть не хуже и что он также когда-нибудь
сможет сделаться известным профессором и удостоиться того, что кронпринц
Оскар, губернатор Йерта, полковница Сильверстольпе и другие упсальские
знаменитости станут посещать его публичные чтения.
Карл-Артур прибыл в Упсалу к началу осеннего семестра 1826 года. И весь
этот семестр, равно как и все последующие годы, что он пробыл в
университете, он писал домой раз в неделю. Но ни одно письмо его не было
затеряно, полковница бережно их хранила. Сама она то и дело перечитывала их,
а на традиционных воскресных обедах, когда собиралась вся родня, она
обыкновенно читала вслух последнее из полученных писем. Да и как же ей было
не делать этого! Подобными письмами она вправе была гордиться.
У полковницы зародилось подозрение, что родня ее ожидает, будто
Карл-Артур, предоставленный самому себе, сделается не таким примерным. И
теперь, торжествуя победу, она читала им о том, что Карл-Артур нанял дешевую
меблированную квартиру, что он сам покупает на рынке сыр и масло, что он
встает с рассветом и работает по двенадцать часов на дню. А все эти
почтительные выражения, которые он употреблял в письмах, а слова любви и
обожания, которые он обращал к своей матери! Полковница не получала никакой
награды за то, что читала соборному настоятелю Шеборгу, женатому на
урожденной Экенстедт, и советнику Экенстедту, дяде ее мужа, и кузенам Стаке,
жившим в большом угловом доме на площади, о том, что Карл-Артур, который
теперь повидал свет, все еще убежден, что его мать могла бы сделаться
большой поэтессой, не сочти она своим долгом жить только для детей и мужа.
Нет, она не получала за это никакой награды. Она делала это вполне
бескорыстно. Как ни привычна была полковница ко всякого рода славословиям,
но, читая эти строки, она не могла сдержать слез.
Однако самый большой триумф ожидал полковницу перед Рождеством, когда
Карл-Артур уведомил родителей, что не издержал всех денег, которые отец дал
ему с собой в Упсалу, и почти половину их привезет назад. Тут уж и соборный
настоятель и советник пришли в совершенное изумление, а один из кузенов
Стаке, тот, что повыше ростом, поклялся, что ничего подобного прежде на
свете не случалось и наверняка не случится впредь. Вся родня единодушно
сошлась на том, что Карл-Артур - истинное чудо.
Разумеется, полковнице очень недоставало Карла-Артура, который
находился в Упсале большую часть года, но письма его доставляли ей столь
безмерную радость, что едва ли она могла бы желать чего-нибудь иного.
Побывав на лекции знаменитого поэта-романтика Аттербума, он мог
пуститься в увлекательные рассуждения о философии и поэзии, и, получив
подобное письмо, полковница могла часами сидеть и мечтать о том величии,
какого достигнет в будущем Карл-Артур. Она иначе и не мыслила, что
известностью он превзойдет профессора Гейера. Быть может, он даже станет
таким же великим ученым, как Карл Линней. Отчего бы ему тоже не стать
мировой знаменитостью? Или великим поэтом? Вторым Тегнером? Ах, никакие
самые изысканные яства на свете не могут доставить человеку большего
наслаждения, чем те, которые он предвкушает в мечтах.
На Рождество и на летние вакации Карл-Артур обыкновенно приезжал домой
в Карлстад, и полковнице казалось, что он с каждым разом делается все
мужественнее и красивее. В остальном же он ничуть не менялся. Он по-прежнему
боготворил мать, выказывал все ту же почтительность отцу, все так же шутил и
ребячился с сестрами.
Порою полковница несколько досадовала на то, что Карл-Артур столько лет
обучается в Упсале и покуда ничем еще не отличился. Но все объясняли ей, что
Карл-Артур готовится держать экзамен на кандидата, а это требует изрядного
времени. Пусть-ка вообразит себе, что это значит - держать экзамен по всем
предметам, которые читаются в университете. Тут и астрономия, и
древнееврейская письменность, и геометрия. Скоро со всем этим не
разделаешься. По мнению полковницы, экзамен был чрезмерно суров, и в этом
все были с нею согласны, но тут уж ничего нельзя было изменить даже ради
Карла-Артура!
В конце осени 1829 года, в седьмом семестре, Карл-Артур, к великой
радости полковницы, сообщил, что намеревается писать сочинение по-латыни.
Само по себе испытание не составит особой трудности, но оно очень важно,
ибо, чтобы быть допущенным к экзамену, надо успешно написать сочинение.
Для Карла-Артура это отнюдь не было событием. Он писал лишь, что
неплохо бы покончить с латинским сочинением. У него ведь никогда не было
неладов с латынью, как у всех добрых людей, и он вполне мог рассчитывать,
что все пройдет как нельзя лучше.
В том же письме он упоминал, что пишет своим любезным родителям
последний раз в нынешнем семестре. Как только станет известен исход
испытания, он тотчас же отправится в путь. И он твердо убежден, что в
последний день ноября сможет заключить в объятия родителей и сестер.
Впоследствии Карл-Артур был очень рад тому, что это испытание не
являлось для него событием, ибо на латыни он срезался. Упсальские профессора
позволили себе срезать его несмотря на то, что в аттестате карлстадской
гимназии у него стояли лишь самые высокие отметки. Он был скорее смущен и
удивлен, нежели обескуражен. Он не сомневался, что знал латынь достаточно,
чтобы выдержать экзамен. Разумеется, досадно было возвращаться домой,
потерпев неудачу, но он надеялся, что родители, и уж во всяком случае мать,
поймут, что дело тут, должно быть, в каких-то придирках. То ли упсальские
профессора желали показать, что взыскивают более строго, нежели
гимназические учителя в Карлстаде, то ли сочли его чересчур самонадеянным
оттого, что он не посещал некоторых лекций.
Между Упсалой и Карлстадом было много дней пути, и можно сказать, что к
тому времени, когда Карл-Артур тридцатого ноября в сумерках миновал
восточную заставу, он совсем забыл о своей неудаче.
Он был доволен, что приезжает точно в день, назначенный им в письме. Он
думал о том, что матушка, должно быть, стоит сейчас у окна, высматривая его,
а сестры накрывают стол для кофе.
Все в том же безмятежном расположении духа проехал он весь город и
выбрался наконец из узких и кривых улочек к западному протоку реки, на
берегу которого находился дом Экенстедтов.
Боже, что это? Весь дом озарен огнями, он светится, точно церковь
рождественским утром. И сани с закутанными в меха людьми стрелой проносятся
мимо, явно направляясь к его дому.
"У нас, верно, какое-то торжество",- подумал он с легкой досадой.
Он утомился с дороги, а теперь ему не удастся отдохнуть: придется
переменить платье и до полуночи быть с гостями.
Внезапно его охватило беспокойство. "Только бы матушка не вздумала
затеять торжество из-за моего латинского сочинения".
Желая избежать встречи с гостями, он попросил кучера подъехать к
заднему крыльцу.
Спустя несколько минут послали за полковницей. Не угодно ли ей будет
пожаловать в комнату экономки? Карл-Артур желал бы поговорить с ней.
Полковница была в большом беспокойстве, опасаясь, как бы Карл-Артур не
запоздал к обеду, и теперь безмерно обрадовалась, услыхав о его приезде. Она
поспешила к нему.
Но Карл-Артур встретил ее с самым суровым видом. Он не обратил внимания
на ее протянутые руки. Он и не собирался здороваться с ней.
- Что это вы затеяли, матушка? - спросил он.- Отчего весь город зван к
нам именно сегодня?
На сей раз не было и речи о "любезных родителях". Он не выказал ни
малейшей радости при виде матери.
- Но я полагала, нам следует устроить небольшое торжество,- сказала
полковница.- Раз ты наконец написал это ужасное сочинение.
- Вам, матушка, разумеется, и в голову не приходило, что я мог
срезаться,- сказал Карл-Артур.- Тем не менее дело обстоит именно так.
У полковницы и руки опустились. Да, никогда, никогда в жизни не могло
бы ей прийти в голову, что Карл-Артур способен срезаться.
- Само по себе это не так уж важно,- сказал Карл-Артур.- Но теперь об
этом узнает весь город. Ведь вы, матушка, созвали сюда всех этих людей,
чтобы отпраздновать мой триумф.
Полковница все еще не могла оправиться от изумления и растерянности.
Она-то ведь знала карлстадцев. Они не отрицали, что усердие и
бережливость - весьма ценные качества студента, но этого им было явно
недостаточно. Им подавай премии Шведской Академии, блестящие выступления на
ученых диспутах, которые заставили бы побледнеть от зависти старых
профессоров. Они ожидают гениальных импровизаций на национальных торжествах,
приглашений в литературные салоны к профессору Гейеру, губернатору фон
Кремеру или к полковнице Сильверстольпе. Так, по их понятиям, должно было
быть. Но пока что в ученой карьере Карла-Артура не наблюдалось подобных
блестящих триумфов, которые могли бы свидетельствовать о его выдающемся
даровании. Полковница понимала, что карлстадцы ждут их, и когда Карл-Артур
наконец хоть чем-то отличился, она решила, что не худо будет отметить это
событие с некоторой помпой. А уж то, что Карл-Артур может не выдержать
испытания, ей и в голову не приходило.
- Никто ничего не знает наверное,- в раздумье сказала она.- Никто,
кроме домашних. Остальные знают лишь, что их ждет маленький приятный
сюрприз.
- Вот и придумайте им, матушка, какой-нибудь приятный сюрприз,- сказал
Карл-Артур.- Я же намерен отправиться в свою комнату и к обеду не выйду. Не
думаю, чтобы карлстадцы столь близко к сердцу приняли мою неудачу, но быть
предметом их сожаления я не желаю.
- Боже, что бы такое придумать? - жалобно произнесла полковница.
- Предоставляю это вам, матушка,- ответил Карл-Артур.- А теперь я иду к
себе. Гостям вовсе незачем знать, что я вернулся.
Но нет, это было нестерпимо, это было совершенно немыслимо. Полковница
будет блистать за столом, все время думая о том, что он, раздосадованный,
злой, в одиночестве расхаживает у себя наверху. Она будет лишена счастья
видеть его подле себя. Этого она вынести не в силах.
- Милый Карл-Артур, ты сможешь спуститься к обеду. Я что-нибудь
придумаю.
- Что же вы придумаете, матушка?
- Еще не знаю. Впрочем, нет, знаю! Ты останешься доволен. Никто не
догадается, что обед был затеян в твою честь. Только обещай мне переменить
платье и сойти вниз.
Обед удался на славу. Из многих блестящих и великолепных празднеств в
доме Экенстедтов это оказалось самым достопамятным.
За жарким, когда подали шампанское, гостям и вправду был сделан
сюрприз. Полковник встал и попросил всех присутствующих выпить за
благополучие его дочери Евы и поручика Стена Аркера, о помолвке которых он
объявляет.
Слова его вызвали всеобщий восторг.
Поручик Аркер был небогатый малый, без всяких видов на повышение. Его
знали как давнего воздыхателя Евы, а поскольку у девиц Экенстедт редко
объявлялся какой-нибудь поклонник, то весь город интересовался исходом дела.
Но все ожидали, что полковница откажет ему.
Впоследствии слух о том, как действительно обстояло дело с помолвкой,
просочился в город. Карлстадцам стало известно, что полковница позволила
обручиться Еве и Аркеру только затем, чтобы никто не заподозрил, что
сюрприз, который она сначала приготовила гостям, не удался.
Но это отнюдь не умалило всеобщего восхищения полковницей. Напротив,
все только и говорили, что мало кто умеет так блестяще выходить из
неожиданных затруднительных положений, как полковница Беата Экенстедт.

Полковница Беата Экенстедт отличалась тем, что, если кто-нибудь наносил
ей обиду, она ждала, чтобы провинившийся сам пришел к ней и попросил
прощения. Едва этот ритуал бывал завершен, она прощала обидчику от всего
сердца и обращалась с ним столь же приветливо и дружески, как и до
размолвки.
Все святки она ждала, чтобы Карл-Артур попросил у нее прощения за то,
что столь резко говорил с ней в день своего приезда из Упсалы. Она находила
вполне объяснимым, что он забылся в минуту горячности, но не могла понять,
отчего он молчит о своей вине после того, как у него было время одуматься.
Но святки проходили, а Карл-Артур не произносил ни слова раскаяния или
сожаления. Он, как обычно, веселился на балах, участвовал в санных катаниях,
был мил и внимателен к домашним, но не говорил тех слов, которых полковница
ждала от него. Быть может, никто, кроме них двоих, не замечал, что между
матерью и сыном возникла невидимая стена, которая мешает их подлинной
близости. Хотя ни мать, ни сын отнюдь не скупились на изъявления любви и
нежности, но то, что разделяло и отдаляло их друг от друга, все еще не было
устранено.
Возвратясь в Упсалу, Карл-Артур думал лишь о том, чтобы выдержать
испытание по латыни. Если полковница надеялась, что он повинится перед нею в
письме, то ей пришлось разочароваться. Карл-Артур писал только о своих
занятиях. Он стал посещать лекции по латинской словесности у двух
приват-доцентов, прилежно ходил на занятия по латинскому языку и записался в
клуб, члены которого упражнялись в диспутах и речах на латыни. Он делал все,
что было в его силах, чтобы на этот раз выдержать испытание.
Домой он писал самые обнадеживающие письма, и полковница отвечала ему в
том же тоне; но все же она втайне тревожилась за него. Он был дерзок со
своей матерью и не попросил у нее прощения - Бог может покарать его за это.
Не то чтобы она желала этой кары своему сыну. Напротив, она молила
всевышнего пренебречь этой мелкой провинностью сына, забыть о ней. Она
пыталась объяснить богу, что во всем виновата она сама.
- Ведь это я по глупости и тщеславию вздумала похваляться его
успехами,- говорила она,- я достойна кары, а не он.
Но все же в каждом письме сына она искала слов, которых ждала, и, не
находя их, все больше впадала в беспокойство.
Она чувствовала, что, не получив ее прощения, Карл-Артур не сможет
успешно выдержать испытания.
В один прекрасный день, в конце семестра, полковница объявила, что
намерена отправиться в Упсалу, чтобы повидаться со своим добрым другом
Маллой Сильверстольпе. Они свели знакомство прошлым летом в Кавлосе у
Гюлленхоллов и так подружились, что добрейшая Малла пригласила ее зимой
приехать в Упсалу, дабы она смогла познакомить ее со своими литературными
друзьями.
Весь Карлстад изумился, узнав, что полковница решилась на такую поездку
в самую распутицу. Все ждали, что полковник воспротивится этой затее, но
полковник, как всегда, согласился с женой, и она отправилась в путь. Как и
предсказывали карлстадцы, путешествие было ужасным. Много раз дормез
полковницы увязал в грязи, и его приходилось вытаскивать с помощью жердей.
Однажды лопнула рессора, в другой раз сломалось дышло. Но ничто не могло
остановить полковницу. Маленькая и хрупкая, она держалась мужественно,
никогда не падала духом, и содержатели постоялых дворов, смотрители на
станциях, кузнецы и крестьяне, с которыми ей приходилось сталкиваться на
Упсальском тракте, готовы были жизнь за нее положить. Они будто знали, как
важно было полковнице добраться до Упсалы.
Фру Малла Сильверстольпе была, разумеется, предуведомлена о ее приезде,
но Карл-Артур не знал ничего, и полковница просила не говорить ему об этом.
Она хотела сделать ему сюрприз.
Полковница добралась уже до Енчепинга, но тут вышла новая задержка. До
Упсалы оставалось всего несколько миль, но у колеса лопнул обод, и пока его
не скрепили, ехать дальше было нельзя. Полковница была вне себя от волнения.
Она ведь уже целую вечность в пути, а испытание по латыни может быть
назначено в любой час. Но она только затем и отправилась в Упсалу, чтобы
Карл-Артур имел случай перед испытанием попросить у нее прощения. Она знала,
что если он этого не сделает, ему не помогут ни лекции, ни занятия. Он
непременно срежется.
Ей не сиделось в отведенной для нее комнате на постоялом дворе. Она
поминутно вскакивала и спускалась во двор, чтобы посмотреть, не везут ли от
кузнеца колесо.
И вот, выйдя как-то на крыльцо, она увидела, что на постоялый двор
заворачивает двуколка, а в ней рядом с возницей сидит какой-то студент.
Когда же студент выпрыгнул из двуколки, то оказалось... нет, она не могла
поверить глазам... ведь это был Карл-Артур!
Он направился прямо к ней. Он не заключил ее в объятия, но схватил ее
руку, прижал к своей груди и посмотрел ей в глаза своими красивыми,
мечтательными детскими глазами.
- Матушка,- сказал он,- простите меня за то, что я дурно вел себя нынче
зимой, когда вы затеяли праздник из-за моего латинского сочинения.
Счастье было слишком велико, чтобы в него можно было поверить.
Полковница высвободила свою руку, обняла Карла-Артура и осыпала его
поцелуями. Она не понимала, как он очутился здесь, но знала, что вновь
обрела сына, и чувствовала, что это самая счастливая минута в ее жизни.
Она увлекла его за собою в свою комнату, и тут все объяснилось. Нет, он
не писал еще сочинения. Испытание назначено было на следующий день. Но,
несмотря на это, Карл-Артур ехал теперь в Карлстад, чтобы увидеться с
матерью.
- Да ты просто безумец! - воскликнула она.- Неужто ты рассчитывал
обернуться за сутки?
- Нет,- ответил он.- Я бросил все на произвол судьбы. Но я знал, что
должен это сделать. Иначе нечего было и пытаться. Без твоего прощения мне не
было бы удачи.
- Но, мальчик мой, для этого довольно было одного слова в письме.
- Какое-то смутное, неясное чувство томило меня весь семестр. Я ощущал
страх и неуверенность, но не понимал отчего. Лишь этой ночью все стало мне
ясно. Я ранил сердце, которое бьется для меня с такой любовью. Я чувствовал,
что не смогу добиться успеха, пока не повинюсь перед своей матерью.
Полковница сидела у стола. Одной рукой она прикрыла глаза, полные слез,
другую протянула сыну.
- Это поразительно, Карл-Артур,- сказала она.- Говори, говори еще!
- Так слушайте,- начал он.- На одной квартире со мной стоит еще один
студент-вермландец по имени Понтус Фриман. Он пиетист и не водит знакомства
ни с кем из студентов; и я тоже не знался с ним. Но нынче утром я пришел в
его комнату и рассказал ему все. "У меня самая любящая мать на свете,-
сказал я.- А я оскорбил ее и не попросил у нее прощения. Что мне делать?"
- И что же он ответил?
- Он сказал: "Поезжай к ней тотчас же!" Я объяснил, что желал бы этого
больше всего на свете, но что завтра я должен писать pro exercitio
{сочинение (лат.)} и наверняка вызову неудовольствие моих родителей, если
пропущу это испытание. Но Фриман и слушать ничего не хотел. "Поезжай тотчас!
- сказал он.- Не думай ни о чем другом, кроме примирения с матерью. Бог
поможет тебе".
- И ты уехал?
- Да, матушка, чтобы упасть к твоим ногам. Но едва сев в коляску, я
понял все непростительное безрассудство своего поступка. У меня появилось
непреодолимое желание повернуть назад. Я ведь знал, что, если даже задержусь
в Упсале еще на несколько дней, все равно твоя любовь простит мне все. Тем
не менее я продолжал свой путь. И Бог помог мне. Я застал тебя здесь. Не
знаю, как ты попала сюда, но это, видно, промысл божий.
Слезы струились по щекам матери и сына. Ну, не чудо ли сотворено ради
них? Они знали, что благое провидение печется о них. Сильнее, чем
когда-либо, ощущали они любовь друг к другу.
Целый час пробыли они вместе на постоялом дворе. Затем полковница
отослала Карла-Артура назад в Упсалу и просила передать любезной Малле
Сильверстольпе, что на этот раз не приедет к ней. Стало быть, полковница
вовсе не заботилась о том, чтобы попасть в Упсалу. Цель ее поездки была
достигнута. Теперь она знала, что Карл-Артур выдержит испытание, и могла
спокойно возвращаться домой.

III

Всему Карлстаду было известно, что полковница очень набожна. Она
являлась в церковь на все воскресные службы столь же неизменно, как и сам
пастор, а в будни утром и вечером устраивала молитвенный час со своими
домочадцами.
У нее были свои бедняки, о которых она вспоминала не только на
рождество, но оделяла их подарками весь год. Она кормила обедами неимущих
детей в гимназии, а старух богаделок не забывала побаловать праздничным кофе
в день святой Беаты.
Но вряд ли кому-нибудь из карлстадцев, а всего менее полковнице, могла
прийти в голову мысль о том, что богу может быть не угодно, если она с
настоятелем собора, советником и старшим из кузенов Стаке мирно посидят в
воскресенье за бостоном после семейного обеда.
И столь же мало греха видели они в том, что барышни и молодые люди,
которые обычно бывали в доме Экенстедтов, немного покружатся в танце
воскресным вечером.
Ни полковница, ни кто-либо другой из карлстадцев отроду не слыхивали о
том, что грешно подать к праздничному обеду хорошего вина и, осушая бокал,
спеть застольную, нередко сочиненную самой хозяйкой. Не ведали они и о том,
что Богу не угодно, чтобы люди читали романы или посещали театр.
Полковница обожала любительские спектакли и сама участвовала в них.
Отказаться от этого удовольствия было бы для нее большим лишением. Она была
словно рождена для сцены, и карлстадцы говорили, что ежели фру Торслов
играет на театре хоть вполовину так же хорошо, как полковница Экенстедт, то
не мудрено, что стокгольмцы так восторгаются ею.
Но Карл-Артур целый месяц прожил в Упсале после того, как написал
трудное латинское сочинение, и все это время он часто виделся с Понтусом
Фриманом. А Фриман был ярым и красноречивым приверженцем пиетизма, и влияние
его на Карла-Артура не могло не сказаться.
Разумеется, тут не было и речи о решительном обращении или вступлении в
секту, но дело все-таки зашло столь далеко, что Карл-Артур был обеспокоен
мирскими удовольствиями и развлечениями в доме родителей.
Надо ли упоминать, что именно в это время между сыном и матерью царили
особенная близость и доверие, и он открыто говорил полковнице о том, что
считает зазорным подобный образ жизни.
И мать уступала ему во всем. Поскольку он огорчался ее карточной игрой,
она на следующем обеде, отговорившись головной болью, вместо себя усадила за
бостон полковника. Ибо о том, чтобы советник и настоятель лишились своей
обычной партии в бостон, невозможно было и помыслить.
А поскольку Карлу-Артуру не по душе было то, что она танцевала, она
отказалась и от этого. Когда молодые люди в воскресенье вечером явились к
ним с визитом, она напомнила им, что ей уже пятьдесят лет, что она чувствует
себя старухой и не хочет больше танцевать. Но увидя их разочарованные лица,
смягчилась, села за фортепьяно и до полуночи играла разные танцы.
Карл-Артур приносил ей книги, прося ее прочесть; она брала их у него с
благодарностью и находила весьма возвышенными и поучительными.
Но полковница не могла довольствоваться чтением одних только
религиозных книг. Она была просвещенной женщиной и следила за светской
литературой; и вот однажды Карл-Артур уличил ее в том, что она читает
Байронова "Дон Жуана", спрятав его под молитвенником. Он повернулся и вышел,
не сказав ни слова, и полковница была тронута тем, что он не сделал ей
никаких упреков. На другой день она уложила все свои книги в сундук и велела
унести их на чердак.
Нельзя отрицать, что полковница старалась быть уступчивой, насколько
это было для нее возможно. Она была женщина умная и проницательная и
понимала, что у Карла-Артура это всего лишь преходящее увлечение, которое
пройдет с течением времени, и пройдет тем скорее, чем меньше противодействия
ему будут оказывать. По счастью, время было летнее. Почти все богатые
карлстадские семейства были в отъезде, так что больших званых вечеров никто
не давал. Общество довольствовалось невинными пикниками на лоне природы,
катаньем на лодках по живописной реке Кларэльв, прогулками в лес по ягоды и
игрой в горелки.
Между тем на конец лета была назначена свадьба Евы Экенстедт с ее
поручиком, и полковница чувствовала себя обязанной сыграть пышную, богатую
свадьбу. Если она выдаст Еву замуж скромно и без подобающей пышности, в
Карлстаде снова начнутся толки о том, что она не любит своих дочерей. Но, к
счастью, ее уступчивость уже оказала, как видно, свое успокоительное
действие на Карла-Артура. Он не воспротивился ни двенадцати блюдам, ни
тортам и сластям, которые будут поданы на обеде. Он не возражал даже против
вина и других напитков, выписанных из Гетеборга. Он не выразил протеста ни
против венчания в соборе и цветочных гирлянд на улицах, по которым
проследует свадебный поезд, ни против факелов и фейерверка на берегу реки.
Более того - он сам принял участие в приготовлениях и вместе с другими
трудился в поте лица, плетя венки и вывешивая флаги.
Но в одном он был тверд и непреклонен. На свадьбе не должно быть
танцев. И полковница обещала ему это. Ей даже доставило удовольствие
уступить ему в этом, в то время как он оказался столь терпимым во всем
другом.
Полковник и дочери робко пытались протестовать. Они спрашивали, чем же
занять всех этих приглашенных на свадьбу молодых лейтенантов и карлстадских
девиц, которые наверняка надеются, что будут танцевать всю ночь. Но
полковница отвечала, что вечер с божьей помощью пройдет хорошо, что
лейтенанты и девицы отправятся в сад слушать полковую музыку и смотреть, как
в небо взлетают ракеты и как пламя факелов отражается в речной воде.
Зрелище это будет столь красиво, полагала она, что никто и не станет
помышлять о каких-нибудь иных развлечениях. Право же, это будет более
достойным и торжественным освящением нового брачного союза, нежели скаканье
галопом по танцевальной зале.
Полковник и дочери уступили, как всегда, и мир в доме не был нарушен.
Ко дню свадьбы все было устроено и подготовлено. Все шло как по маслу.
Погода была на редкость удачна; венчание в церкви, речи и тосты во время
обеда прошли как нельзя лучше. Полковница написала прекрасное свадебное
стихотворение, которое было оглашено за столом, а в буфетной военный оркестр
Вермландского полка играл марш при каждой перемене блюд. Гости находили, что
угощение было щедрым и обильным, и во все время обеда пребывали в самом
приятном и веселом расположении духа.
Но когда встали из-за стола и кофе был выпит, всех обуяло непреодолимое
желание танцевать.
Надо сказать, что обед начался в четыре часа, но поскольку гостям
прислуживало множество лакеев и служанок, то длился он всего лишь до семи.
Можно было только удивляться тому, что двенадцать блюд и все эти бесконечные
речи, фанфары, застольные песни заняли не более трех часов. Полковница
надеялась, что гости будут сидеть за столом хотя бы до восьми, но надежды ее
не оправдались.
Итак, часы показывали всего лишь семь, а о том, чтобы разъехаться ранее
полуночи, и речи быть не могло. Гостей охватил страх при мысли о тех долгих,
скучных часах, которые им предстояли. "Если бы можно было потанцевать!" -
втихомолку вздыхали они, ибо полковница, разумеется, была предусмотрительна
и заранее уведомила всех о том, что танцев на свадьбе не будет. "Чем же нам
развлечься? Это ужасно - провести в болтовне столько часов подряд и все
время сидеть без движения".
Юные девицы оглядывали свои светлые кисейные платья и белые атласные
башмачки. И то и другое было предназначено для танцев. Когда на тебе такой
наряд, желание танцевать рождается само собой. Они не могли думать ни о чем
другом.
Молодые лейтенанты Вермландского полка, незаменимые кавалеры на балах,
обычно бывали нарасхват. В зимнее время их столь часто звали на балы, что
танцы приедались им и соблазнить их этим было нелегко. Но теперь, летом,
больших танцевальных вечеров никто не устраивал, так что лейтенанты
чувствовали себя отдохнувшими и готовы были отплясывать сутки напролет. Они
говорили, что им редко случалось видеть сразу так много красивых девушек. Да
и что это за праздник! Пригласить столько молодых лейтенантов и юных девиц и
не позволять им танцевать друг с другом!
Но не только молодые томились без танцев. Дамы и господа постарше также
сожалели, что не могут поглядеть, как танцует молодежь. Подумать только!
Оркестр, равного которому нет во всем Вермланде! Великолепная танцевальная
зала! Отчего же, помилуйте, нельзя покружиться в танце?
Эта Беата Экенстедт, при всей ее любезности, всегда была несколько
себялюбива. Она, верно, полагает, что раз ей самой уже около пятидесяти и
она не может танцевать, то, стало быть, из-за этого ее молодые гости также
должны сидеть и подпирать стены.
Полковница все это видела и слышала и понимала, что гости ропщут, а для
такой превосходной хозяйки, как она, привыкшей к тому, что на ее вечерах все
веселились до упаду, это было невыразимо тяжким испытанием.
Она знала, что на другой день и много-много дней спустя люди станут
рассказывать о свадьбе в доме Экенстедтов, и говорить, что такой отчаянной
скуки им не приходилось испытывать ни на одном торжестве.
Она принялась занимать стариков. Она была необычайно любезна. Она
рассказывала самые знаменитые свои истории, она прибегла к самым остроумным
своим выдумкам, но ничего не помогало. Ее едва слушали. Среди гостей не
нашлось ни одной даже самой старой и скучной дамы, которая не подумала бы
про себя, что, если бы ей когда-либо посчастливилось выдать замуж дочь, уж
она-то позволила бы танцевать и молодым и старикам.
Полковница принялась занимать молодежь. Она предложила им поиграть в
горелки в саду. Но они лишь уставились на нее с недоумением. Играть в
горелки на свадьбе! Не будь она Беатой Экенстедт, они рассмеялись бы ей
прямо в лицо.
Когда настало время пустить фейерверк, кавалеры предложили дамам руку и
отправились на прогулку по берегу реки. Но молодые пары еле-еле брели. Они
едва поднимали взоры, чтобы взглянуть на взлетающие ракеты. Они не желали
никакого возмещения за удовольствие, которого так жаждали.
Взошла полная луна - как бы для того, чтобы придать еще более
торжественности этому великолепному зрелищу. В этот вечер она не походила на
серп, но плыла по небу круглая, как шар; и некий острослов утверждал, что
она округлилась от изумления при виде того, как множество статных
лейтенантов и красивых подружек невесты стоят, глядя на воды реки так
мрачно, словно их одолевают мысли о самоубийстве.
Пол-Карлстада собралось перед оградой сада Экенстедтов, чтобы поглядеть
на торжество. Все видели, как молодые люди бродят по дорожкам сада,
безучастные и вялые, и в один голос заявляли, что такой унылой свадьбы им
никогда еще не доводилось видеть.
Оркестр Вермландского полка играл как нельзя лучше, но поскольку
полковница запретила исполнять танцы, так как в этом случае она не надеялась
совладать с молодежью, то в музыкальной программе было не так уж много
номеров, и одни и те же вещи приходилось повторять сызнова.
Было бы неверно утверждать, что часы тянулись медленно. Нет, время
просто-напросто остановилось. Минутные и часовые стрелки на всех часах
двигались с одинаковой медлительностью.
На реке перед домом Экенстедтов стояло несколько больших грузовых барж,
и на одной из них сидел какой-то моряк - любитель музыки и наигрывал
деревенскую польку на визгливой самодельной скрипке.
Но все эти несчастные, томившиеся в саду Экенстедтов, просияли, потому
что это была по крайней мере танцевальная музыка; они поспешно улизнули
через ворота, и в следующее мгновение все увидели, как они отплясывают
деревенскую польку на смоленой палубе речной баржи.
Полковница тотчас же заметила это бегство и поняла, что ни в коем
случае не может допустить, чтобы девицы из самых благородных карлстадских
семей танцевали на грязной барже. Она тотчас же послала за беглецами и
велела им немедля вернуться. Но хоть она и была полковница, ни один безусый
лейтенантик даже и не подумал повиноваться ее приказу.
И тут полковница поняла, что игра проиграна. Она сделала все, что было
в ее силах, чтобы угодить Карлу-Артуру. Теперь нужно было спасать престиж
дома Экенстедтов. Она велела полковому оркестру перейти в залу и играть
англез.
Вскоре после этого она услышала, как жаждущие танцевать мчатся вверх по
лестнице, и танцы начались! Это был бал, какого давно не видывали в
Карлстаде. Все, кто изнывал и томился в ожидании танцев, пытались теперь
наверстать упущенное время. Они кружились, порхали в пируэтах, вертелись и
выделывали ногами замысловатые антраша. Никто не чувствовал усталости, никто
не отказывался от приглашений. Не было ни одной самой скучной дурнушки,
которая осталась бы без кавалера.
Старики - и те не смогли усидеть на месте, но поразительнее всего было
то, что сама полковница - да, подумать только, сама полковница, которая
покончила с танцами и карточной игрой и велела унести на чердак все светские
книги,- и она не смогла усидеть на месте. Легко и весело порхала она в танце
и казалась такой же молодой, нет, гораздо моложе своей дочери, которая в
этот день стояла под венцом. Карлстадцы были поистине счастливы тем, что
снова обрели свою жизнерадостную, свою очаровательную, свою обожаемую
полковницу.
И веселье царило вовсю, и ночь была дивная, и река сияла в лунном
свете, и все было как должно.
Лучшим доказательством того, сколь заразителен микроб радости, был,
пожалуй, сам Карл-Артур, тоже захваченный общим весельем. Он вдруг перестал
понимать, что дурного в том, чтобы двигаться в такт музыке вместе с другими
беспечными молодыми людьми. Это ведь так естественно, что молодость,
здоровье и жизнерадостность ищут выхода в танцах. Он не танцевал бы, если
бы, как прежде, чувствовал, что это грешно. Но нынче вечером танцы
представлялись ему ребячески невинной забавой.
Но в ту минуту, когда Карл-Артур старательно выделывал какую-то фигуру
англеза, он случайно бросил взгляд на открытую дверь залы и увидел бледное
лицо, обрамленное черными кудрями и бородой, и пару больших кротких глаз,
взиравших на него с горестным изумлением.
Он остановился посреди танца. Сначала ему показалось, что он грезит
наяву. Но затем он узнал своего друга Понтуса Фримана, который обещал
навестить его проездом через Карлстад и явился именно в этот вечер.
Карл-Артур не сделал больше в танце ни единого шага; он поспешил
навстречу прибывшему, который, не говоря ни слова, увлек его за собой вниз
по лестнице на вольный воздух.

СВАТОВСТВО

Шагерстрем посватался! Богач Шагерстрем из Озерной Дачи.
Как? Возможно ли, чтобы Шагерстрем посватался? Право же, это так. Слух
самый верный. Шагерстрем и впрямь посватался. Но, помилуйте, как же это
вышло, что Шагерстрем посватался?
Видите ли, дело в том, что в Корсчюрке, в пасторской усадьбе, живет
молодая девушка по имени Шарлотта Левеншельд. Она доводится пастору дальней
родственницей, взята в дом компаньонкой для пасторши и помолвлена с
пастором-адъюнктом.
Да, но какое отношение имеет она к Шагерстрему?
Так вот, Шарлотта Левеншельд - девица веселая, живая, бойкая на язык, и
едва она переступила порог пасторского дома, как в нем точно свежим ветром
повеяло. Пастор и пасторша - люди престарелые, они бродили по дому точно
тени, а Шарлотта вдохнула в них новую жизнь.
А пастор-адъюнкт был тонок, как нитка, и до того свят, что едва есть и
пить осмеливался. Днем он исправлял свою должность, а ночами стоял на
коленях перед кроватью и оплакивал свои грехи. Он чуть было совсем не уморил
себя, но Шарлотта спасла его от неминуемой гибели.
Да, но какое отношение ко всему этому имеет...
Надобно вам знать, что пять лет назад, когда молодой пастор-адъюнкт
появился в Корсчюрке, он только что вступил в духовное звание и был
совершенно несведущ по этой части. Тут-то Шарлотта и стала помогать ему. Она
всю жизнь прожила в пасторских домах и отлично разбиралась во всем, что
касалось пасторских обязанностей. Она обучала Карла-Артура, как крестить
детей и как говорить на молитвенных собраниях.
Между тем они влюбились друг в друга и теперь были помолвлены вот уже
пять лет.
Но таким манером мы и вовсе далеко уйдем от Шагерстрема...
Шарлотта Левеншельд отличалась необыкновенным умением улаживать чужие
дела. Сделавшись невестой молодого пастора, она вскоре проведала, что
родители его недовольны тем, что он избрал духовную карьеру. Они желали,
чтобы он получил степень магистра и смог определиться на должность
профессора или доцента в университете. Он ведь целых пять лет провел в
Упсале, готовясь держать экзамен на кандидата; на шестой год он должен был
получить звание магистра, но неожиданно переменил свое намерение и вместо
того выдержал экзамен на пастора. Родители его были богаты и несколько
честолюбивы. Им пришлось не по вкусу, что сын их избрал столь скромное
поприще. Даже после того, как он сделался пастором, они просили и умоляли
его продолжать занятия в Упсале, но он решительно воспротивился этому.
Шарлотта понимала, что если он станет магистром, то у него появятся лучшие
виды на будущее, и отослала его назад в Упсалу. А поскольку он был изрядным
зубрилой, то и управился за четыре года. Он выдержал экзамен и получил
степень магистра.
Но помилуйте, при чем тут Шагерстрем?..
Видите ли, Шарлотта рассудила, что, получив магистерскую степень, жених
ее сможет занять должность учителя гимназии и получит достаточное жалованье,
чтобы им можно было пожениться. А если уж он непременно захочет остаться в
духовном звании, то сможет через несколько лет получить большой пасторат,
как это было в обычае. Такой же путь прошли пастор Корсчюрки и многие
другие. Но тут ее расчеты не оправдались, ибо жених предпочел остаться
скромным сельским священником.
Вот так и вышло, что он возвратился в Корсчюрку пастором-адъюнктом. И
хоть был он доктором философии, но получал жалованья не больше, чем простой
конюх.
Да, но Шагерстрем...
Надо ли говорить, что Шарлотта Левеншельд, которая ждала жениха целых
пять лет, не могла удовлетвориться этим. И все же она была рада, что жених
вернулся в Корсчюрку. Он жил тут же, в усадьбе, она встречалась с ним всякий
день и, как видно, рассчитывала, что станет пилить его до тех пор, пока не
принудит сделаться учителем гимназии так же, как она принудила его стать
магистром.
Но мы покуда ни слова еще не слышали о Шагерстреме!
Так вот, ни Шарлотта Левеншельд, ни жених ее ни малейшего отношения к
Шагерстрему не имели. Он был человеком совсем иного круга. Сын
высокопоставленного стокгольмского чиновника, он был богат сам и женился на
дочери заводовладельца из Вермланда, наследнице столь многих заводов и
рудников, что приданое ее исчислялось несколькими миллионами.
Первое время Шагерстрем жил в Стокгольме и лишь летние месяцы проводил
на каком-либо из своих вермландских заводов, но когда жена его через
несколько лет умерла родами, он переехал в Корсчюрку, в поместье Озерная
Дача. Он очень горевал по жене и не мог жить там, где она когда-то бывала.
Шагерстрем почти никому не делал визитов и, чтобы убить время, занялся
управлением своих многочисленных заводов, а Озерную Дачу он перестроил и
отделал с такой роскошью, что она стала поистине украшением Корсчюрки.
Несмотря на то, что Шагерстрем был совершенно один, он держал множество
прислуги и жил большим барином. Шарлотта Левеншельд знала, что так же, как
ей не добыть звезд с неба для своего брачного венца, так и не бывать ей за
Шагерстремом.
Надобно вам знать, что Шарлотта Левеншельд из тех, кто говорит все, что
взбредет на ум. И однажды, когда у пастора собралось много гостей, мимо
усадьбы проехал Шагерстрем в своем большом открытом ландо, запряженном
четверкою великолепных вороных, с ливрейным лакеем на козлах рядом с
кучером. Само собой, все ринулись к окнам и провожали Шагерстрема взглядом,
пока он не скрылся из виду. Но едва он исчез из глаз, Шарлотта Левеншельд,
оборотясь к своему жениху, стоящему в глубине комнаты, сказала громко, так,
что все могли слышать:
- Знай, Карл-Артур, что хоть я и люблю тебя, но посватайся ко мне
Шагерстрем, я ему не откажу.
Гости, которые знали, что Шагерстрем никогда не посватается к ней,
разразились хохотом. И жених посмеялся вместе со всеми, так как понимал, что
Шарлотта сказала это, чтобы позабавить гостей. Хотя сама она была, казалось,
немало смущена словами, невольно сорвавшимися с языка, но нельзя поручиться
за то, что произнесла она их без всякой задней мысли. Ей, верно, хотелось
слегка припугнуть милого Карла-Артура и заставить его подумать об
учительской должности.
Ну, а Шагерстрем, все еще погруженный в свою скорбь, и не помышлял о
женитьбе. Но, вращаясь в деловых кругах, он приобрел множество друзей и
знакомых, которые вскоре стали убеждать его подумать о новом браке. Он
отговаривался тем, что человек он желчный и угрюмый и никто не захочет пойти
за него, и не желал слушать уверений в обратном. Но однажды, когда речь об
этом зашла на деловом обеде, где Шагерстрем вынужден был присутствовать, и
когда он прибегнул к обычным своим отговоркам, один из его соседей из
Корсчюрки рассказал ему о молодой девушке, которая объявила, что бросит
своего жениха, если только Шагерстрем посватается к ней. Обед проходил
весело, и все вдоволь посмеялись над этой историей, сочтя ее забавной
шуткой, так же как и гости в пасторской усадьбе.
По правде говоря, Шагерстрем не раз уже думал о том, что ему трудно
обходиться без жены, но он все еще любил умершую, и сама мысль о том, что
другая женщина может занять ее место, была ему отвратительна.
До сих пор он имел в виду женитьбу на девушке своего круга, но рассказ
о Шарлотте Левеншельд придал его мыслям иное направление. Если бы он,
скажем, вступил в брак не по сердечному влечению, а по разумному расчету и
женился бы на скромной, небогатой девушке, которая не могла бы посягать ни
на место покойной жены в его сердце, ни на то высокое положение в свете,
которое та занимала благодаря богатству и родственным связям, то новый брак
был бы для него вполне приемлем. Он не был бы оскорбительным для памяти
усопшей.
В следующее воскресенье Шагерстрем отправился в церковь и стал
разглядывать молодую девушку, сидевшую рядом с пасторшей на пасторской
скамье. Она была одета скромно и непритязательно и решительно ничем не
выделялась. Но это не было помехой. Напротив. Будь она ослепительной
красавицей, он и не подумал бы остановить на ней свой выбор. У покойной и
мысли не должно возникнуть, что новая жена может хоть в чем-то быть ей
заменой. Разглядывая Шарлотту, Шагерстрем спрашивал себя, что бы она
ответила, если бы он и впрямь отправился в усадьбу пастора и предложил ей
сделаться хозяйкой его поместья.
Она ведь никак не могла ожидать, что он попросит ее руки, но потому-то
и было бы забавно поглядеть, какое у нее будет лицо, когда она увидит, что
дело приняло серьезный оборот.
Возвращаясь из церкви, Шагерстрем думал о том, как выглядела бы
Шарлотта, если одеть ее в дорогие и красивые платья. И вдруг он поймал себя
на том, что мысль о новом браке представляется ему заманчивой. Ему
показалось весьма романтичным нежданно осчастливить бедную девушку, которой
нечего ждать от жизни. А склонность ко всему романтическому всегда была
свойственна его натуре. Но, заметив это, Шагерстрем тотчас же бросил думать
об этом браке. Он отмахнулся от него как от соблазна. Он всегда убеждал
себя, что разлучен с женой лишь на время, и хотел сохранять ей верность до
тех пор, пока они не соединятся вновь. Следующей ночью Шагерстрем увидел
свою умершую жену во сне и проснулся, полный прежней нежности к ней.
Опасения, пробудившиеся в нем по пути из церкви, показались ему излишними.
Его любовь жива, и нечего бояться, что скромная девушка, которую он намерен
взять в жены, способна вытеснить из его души образ усопшей. Ему необходима
дельная и умная хозяйка, которая скрасила бы его одиночество и вела бы его
дом.
Среди его родни не было никого подходящего, а нанимать
домоправительницу ему не хотелось. Он не видел иного выхода, кроме женитьбы.
В тот же день он выехал расфранченный из дома и направился в пасторскую
усадьбу. Все эти годы он жил столь уединенно, что ни разу не был у пастора с
визитом, и когда большое ландо с четверкою вороных въехало в ворота усадьбы,
в доме поднялся переполох. Его тотчас же ввели в парадную гостиную на
верхнем этаже, и здесь он некоторое время сидел, беседуя с пастором и
пасторшей. Шарлотта Левеншельд уединилась в своей комнате, но через
некоторое время пасторша сама пришла к ней и попросила пойти в гостиную
занять гостя. Приехал заводчик Шагерстрем, и ему скучно будет сидеть с двумя
стариками.
Пасторша была в некоторой ажитации и в приподнятом настроении. Шарлотта
в изумлении посмотрела на нее, но ни о чем не спросила. Она сняла с себя
передник, окунула пальцы в воду, пригладила ими волосы и надела чистый
воротничок. Затем она последовала за пасторшей, но с порога вернулась и
снова надела передник.
Она вошла в гостиную и поздоровалась с Шагерстремом; ее пригласили
сесть, и сразу же вслед за этим пастор произнес в честь ее небольшую речь.
Он был весьма многословен и долго распространялся о радости и счастье,
которые она принесла в его дом. Она была вместо дочери ему и его жене, и они
ни за что не желали бы расстаться с ней. Но когда такой человек, как
господин Густав Шагерстрем, хочет взять ее в жены, они не вправе думать о
себе и советуют ей принять это предложение; лучшего она едва ли могла бы
ожидать.
Пастор ни словом не обмолвился о том, что она уже обручена с его
помощником. И он и пасторша всегда были против этой помолвки и от всего
сердца желали, чтобы она расстроилась. Столь бедной девушке, как Шарлотта,
не следует связывать свою судьбу с человеком, который решительно
отказывается думать о приличном доходе. Шарлотта Левеншельд выслушала все
это, не сделав ни единого движения, и пастор, желая дать ей время
приготовить подобающий ответ, произнес пышный панегирик Шагерстрему, сообщив
о его весьма высоких достоинствах: о его уме, добродетельном образе жизни и
доброте к своим служащим.
Пастор слышал о нем столь много лестного, что, хотя господин Шагерстрем
впервые наносит ему визит, он давно уже считает его своим другом и рад будет
передать в его руки судьбу своей молодой родственницы.
Шагерстрем все это время сидел, наблюдая за Шарлоттой, чтобы увидеть,
какое впечатление произвело на нее его сватовство. Он заметил, что она
выпрямилась и откинула голову. Затем на щеках ее выступила краска, глаза
потемнели и сделались густо-синими, а верхняя губка приподнялась в несколько
надменной усмешке. Шагерстрем был совершенно ошеломлен. Шарлотта, какою он
видел ее теперь, была совершенная красавица, и притом красавица отнюдь не
робкая и не покорная.
Его предложение, бесспорно, произвело на нее сильное впечатление, но
была ли она рада ему, или нет - этого он понять не мог.
Впрочем, ему недолго пришлось оставаться в неведении. Едва только
пастор окончил свою речь, как заговорила Шарлотта Левеншельд.
- Не знаю, слышали ли вы, господин Шагерстрем, о том, что я помолвлена?
- спросила она.
- Да, конечно,- начал Шагерстрем, но больше ничего не успел прибавить,
потому что она продолжала.
- Как же в таком случае господин Шагерстрем осмелился явиться сюда и
просить моей руки?
Именно так она и сказала. Она употребила слово "осмелился", хотя
говорила с самым богатым человеком в Корсчюрке.
Она забыла о том, что она всего лишь бедная компаньонка, и чувствовала
себя богатой и гордой фрекен Левеншельд.
Пастор и пасторша едва не свалились со стульев от изумления. Шагерстрем
также выглядел обескураженным, но, будучи человеком светским, он знал, как
вести себя в затруднительных положениях.
Он подошел к Шарлотте Левеншельд, взял ее руку обеими руками и тепло
пожал.
- Любезная фрекен Левеншельд,- сказал он,- ответ этот лишь еще более
усилил расположение, которое я питаю к вашей особе.
Он отвесил поклон пастору и пасторше и жестом отклонил их попытки
сказать что-либо и проводить его к экипажу. Как они, так и Шарлотта
подивились тому достоинству, с которым отвергнутый жених покинул комнату.

ЖЕЛАНИЯ

Что могут значить человеческие желания? Если женщина и пальцем не
пошевельнет, чтобы сблизиться с тем, по ком тоскует, а только втайне желает
этого, толку от этого не будет.
Если женщина сознает, что она ничтожна, безобразна и бедна, и понимает,
что тот, кого ей хотелось бы завоевать, никогда о ней и не вспоминает, то
она может тешить себя желаниями сколько душе угодно.
Если она к тому же добродетельная супруга, которая питает известную
склонность к пиетизму и ни за какие блага в мире не соблазнится ничем
предосудительным, то желания ни на йоту не изменят ее положения.
Если же она вдобавок стара, если ей целых тридцать два года, а тот, кто
занимает ее мысли, не старше двадцати девяти, если она неловка, робка и у
нее нет никаких надежд на успех в обществе, если она всего лишь жена
органиста, то пусть себе упивается желаниями хоть с утра до вечера. Греха в
том не будет никакого, потому что это ни к чему привести не может.
Если даже ей кажется, что желания других - легкие весенние ветерки, а
ее желания - могучие, сокрушающие ураганы, способные сдвигать горы и
переворачивать землю,- все равно, она ведь знает, что все это не более чем
игра воображения. В действительности желания не имеют силы ни в настоящем,
ни в будущем.
Пусть будет довольна тем, что она живет в деревне, у самой проезжей
дороги, и может видеть его почти всякий день проходящим мимо ее окон; что
она может слышать его проповеди по воскресеньям; что ее иногда приглашают в
пасторскую усадьбу, и она может находиться с ним в одной комнате, хотя
робость мешает ей сказать ему хотя бы слово.
А ведь между ними существует некоторая связь. Он, быть может, даже не
подозревает об этом, а она не решается ему сказать, но тем не менее это так.
Ведь ее мать - та самая Мальвина Спаак, которая была когда-то экономкой
в Хедебю, у баронов Левеншельдов, родителей его матери. Лет тридцати пяти
Мальвина вышла замуж за мелкого арендатора и с той поры без устали трудилась
и хлопотала в собственном доме, так же как некогда в чужих домах. Но она не
порывала связи с Левеншельдами, они навещали ее, а она подолгу гостила в
Хедебю, помогая осенью печь хлебы, а весной делать уборку комнат. Это
несколько скрашивало ее существование. Своей маленькой дочери Мальвина часто
рассказывала о том времени, когда она служила в экономках у Левеншельдов, о
покойном генерале, призрак которого бродил по замку, и о молодом бароне
Адриане, вознамерившемся помочь усопшему предку обрести покой в могиле.
Дочь понимала, что мать была влюблена в молодого барона. Это
чувствовалось по тому, как она описывала его. До чего он был добр и до чего
хорош собою! И какое мечтательное выражение было в его глазах, какая
неизъяснимая прелесть в каждом его движении.
Когда Мальвина рассказывала о нем, дочь думала, что она преувеличивает.
Юноши, подобного тому, какого она описывала, и на свете не бывало.
И тем не менее она увидела его. Вскоре после того как она вышла замуж
за органиста и переехала в Корсчюрку, она однажды в воскресенье увидела его
на церковной кафедре. Он был не бароном, а всего лишь пастором Экенстедтом,
но доводился племянником тому барону Адриану, которого любила Мальвина
Спаак. Он был так же хорош собою, так же юношески нежен, так же строен и
изящен. Она узнала эти большие мечтательные глаза, о которых говорила мать,
узнала эту кроткую улыбку.
При виде его ей почудилось, что это она силой своего желания вызвала
его сюда. Ей всегда хотелось увидеть человека, который походил бы на образ,
описанный матерью, и вот теперь она увидела его. Она, разумеется, знала, что
желания не обладают никакой силой, и все же его появление здесь показалось
ей удивительным.
Он не обращал на нее ни малейшего внимания и к исходу лета обручился с
этой гордячкой Шарлоттой Левеншельд. Осенью он вернулся в Упсалу для
продолжения занятий. Она была убеждена, что он навсегда исчез из ее жизни.
Он никогда не вернется, как бы сильно она этого ни желала.
Но спустя пять лет, однажды в воскресенье, она снова увидела его на
церковной кафедре. И снова ей почудилось, что это она силой своего желания
вызвала его сюда. Сам же он не давал ей ни малейшего повода так думать. Он
по-прежнему не обращал на нее никакого внимания и все еще был помолвлен с
Шарлоттой Левеншельд.
Она никогда не желала зла Шарлотте. В этом она могла бы поклясться на
Библии. Но иногда ей хотелось, чтобы Шарлотта влюбилась в кого-нибудь
другого, или чтобы какие-нибудь богатые родственники пригласили ее в
длительное путешествие за границу, так, чтобы она приятным и безболезненным
способом была разлучена с молодым Экенстедтом.
Будучи женой органиста, она время от времени получала приглашения в дом
пастора, и ей случилось находиться там в тот раз, когда мимо проехал
Шагерстрем и Шарлотта сказала, что не откажет ему, если он к ней
посватается.
С той самой минуты она страстно желала, чтобы Шагерстрем посватался к
Шарлотте, и в этом не было ничего дурного. Ведь желания все равно ничего не
значат.
Ибо если бы желания имели силу, все на свете было бы по-иному. Ведь
чего только не желают люди! Как много хорошего желают они себе! Сколько
людей желают избавить себя от грехов и болезней! Сколько людей желают
избежать смерти! Нет, она знает наверняка, что желать никому не
возбраняется, потому что желания не имеют никакой силы.
Тем не менее, однажды в воскресенье, погожим летним днем, она увидела,
что Шагерстрем явился в церковь и выбрал место, откуда он мог хорошо видеть
Шарлотту, сидевшую на пасторской скамье. И она пожелала, чтобы Шагерстрем
нашел Шарлотту красивой и привлекательной. Она от всей души желала этого.
Она не видела ничего дурного в том, что желает Шарлотте богатого мужа.
После того как она увидела Шагерстрема в церкви, у нее весь день было
предчувствие, что теперь следует ожидать каких-то событий. Всю ночь она
провела, точно в лихорадке, думая о том, что же теперь будет. Это же чувство
не покидало ее и все утро следующего дня. Она не в силах была ничем
заняться, просто сидела сложа руки у окна и ждала.
Она предполагала, что увидит Шагерстрема, проезжающего мимо ее окон, но
случилось нечто еще более необыкновенное.
В конце утра, часов этак в одиннадцать-двенадцать, к ней с визитом
явился Карл-Артур.
Надо ли говорить, что она была и поражена и обрадована, но в то же
время совершенно потерялась от смущения.
Она не помнила, как поздоровалась с ним, как пригласила его войти. Но,
как бы то ни было, вскоре он уже сидел в самом лучшем кресле ее маленькой
гостиной, а она сидела напротив, не сводя с него глаз.
Ей ни разу еще не доводилось видеть его так близко, и она не
представляла себе, что он выглядит таким юным. Она ведь была осведомлена обо
всем, что касалось его семейства, и знала, что он родился в 1806 году и что,
стало быть, ему теперь двадцать девять. Но никто не дал бы ему этих лет.
Он объяснил ей со свойственной ему пленительной простотой и
серьезностью, что лишь недавно из письма матери узнал о том, что она дочь
той самой Мальвины Спаак, которая была добрым другом и провидением для всех
Левеншельдов. Он сожалеет, что не знал этого прежде. Ей бы следовало
рассказать ему об этом.
Она безмерно обрадовалась, узнав, отчего он до сих пор не удостаивал ее
вниманием.
Но она ничего не умела ни сказать, ни объяснить. Она лишь пробормотала
несколько невразумительных слов, которых он, должно быть, даже не понял. Он
взглянул на нее с некоторым изумлением. Должно быть, ему трудно было
представить себе, что старая женщина способна от смущения лишиться дара
речи.
Точно для того, чтобы дать ей время опомниться, он заговорил о Мальвине
Спаак и о Хедебю. Он коснулся также истории о призраках и о роковом перстне.
Он сказал, что едва ли можно верить всем подробностям, но что, по его
мнению, во всем этом скрыт глубокий смысл. В его глазах перстень является
символом привязанности к земным благам, которая держит душу в плену,
препятствуя ей войти в царство божье.
Вообразите только! Он сидит перед ней, он смотрит на нее со своей
чарующей улыбкой, он беседует с нею просто и доверительно, словно со старым
другом! Она едва не задохнулась от избытка счастья.
Он, должно быть, привык не получать ответа, когда приходил утешать и
ободрять страждущих и бедняков; и потому продолжал говорить без устали.
Он поведал ей, что беспрестанно думает о словах Иисуса, обращенных к
богатому юноше. Он убежден, что наипервейшая причина всех бед человеческих
кроется в том, что люди возлюбили сотворенное богом больше, нежели творца.
Хотя она все еще не произносила ни слова, однако в том, как она его
слушала, было, очевидно, нечто поощрявшее его к дальнейшей откровенности. Он
признался, что не помышляет о высоком духовном сане. Ему не нужен большой
приход с большим домом, большим земельным наделом, с толстыми церковными
книгами. Со всем этим хлопот не оберешься. Он мечтает о маленьком приходе,
где у него будет больше досуга, чтобы заботиться о спасении души. Жилищем
его будет скромная хижина, но ему хочется, чтобы она находилась где-нибудь в
живописном месте, на березовом пригорке, неподалеку от озера. А что до
жалованья, то ему нужно лишь столько, чтобы прокормиться.
Она понимала, что таким образом он намерен указать людям верный путь к
истинному счастью. Благоговейный восторг охватил ее душу. Никогда еще не
встречала она человека столь юного и чистого. Ах, как все должны любить его!
Но тут же ей пришло в голову, что слова его противоречат тому, что она
совсем недавно услышала в доме пастора, и она захотела рассеять свое
недоумение. Она сказала, что, должно быть, ослышалась, но что когда она на
днях была в пасторской усадьбе, невеста его говорила, будто он намерен
искать место учителя гимназии.
Он вскочил со стула и принялся расхаживать взад и вперед по маленькой
гостиной.
Шарлотта так сказала? Уверена ли она, что Шарлотта сказала именно это?
Он спрашивал с такой горячностью, что она оробела, однако ответила со всей
почтительностью, что, насколько ей помнится, Шарлотта сказала именно это.
Кровь бросилась ему в голову. Гнев с каждой минутой все сильнее
разгорался в нем.
Она до того испугалась, что готова была упасть к его ногам и молить о
прощении. Она и не подозревала, что эти слова, сказанные о Шарлотте, могут
столь сильно задеть его. Что ей сказать, чтобы вернуть его доброе
расположение? Как успокоить его?
Среди этого мучительного смятения она вдруг услыхала цокот копыт и стук
колес и по привычке взглянула в окно. Это проехал Шагерстрем, но она до
такой степени занята была Карлом-Артуром, что даже не задалась вопросом,
куда направляется богатый заводчик. А Карл-Артур и вовсе не заметил его. Он
продолжал расхаживать по комнате в сильнейшем гневе.
Затем он приблизился к ней и протянул руку, чтобы проститься, и она
была ужасно разочарована тем, что он покидает ее так скоро. Она готова была
откусить себе язык за то, что с него сорвались слова, столь сильно уязвившие
Карла-Артура.
Но делать было нечего. Ей не оставалось ничего иного, как протянуть
руку и проститься с ним. Ей не оставалось ничего иного, как молча отпустить
его.
Но тут, с горя, в глубоком отчаянии, она склонилась и поцеловала его
руку.
Он поспешно отдернул руку и застыл на месте, с изумлением глядя на нее.
- Я хотела только попросить прощения,- пролепетала она.
Он заметил в ее глазах слезы и, смягчившись, счел нужным дать
объяснение:
- Представьте себе, фру Сундлер, что вы по той или иной причине надели
на глаза повязку, ничего не видите вокруг и дали вести себя другому
человеку. Что бы вы почувствовали, если бы повязка вдруг упала с ваших глаз
и вы увидели бы, что этот человек, ваш друг, ваш поводырь, которому вы
доверяли более, чем себе, привел вас на край бездны, и стоило вам сделать
всего лишь один шаг, как вы рухнули бы вниз? Разве не поднялся бы у вас в
душе целый ад?
Он проговорил все это пылко и взволнованно и, не дожидаясь ответа,
ринулся к двери.
Tee Сундлер показалось, что, выбежав на крыльцо, он вдруг остановился.
Она не знала почему. Может, он вспомнил, каким радостным и беспечным полчаса
назад входил в этот дом, который теперь покидал в гневе и отчаянии. Как бы
то ни было, она поспешила выйти, чтобы убедиться, вправду ли он стоит на
крыльце.
Едва завидев ее, он заговорил. Душевное волнение придало новое
направление его мыслям, и он рад был появлению слушательницы.
- Я смотрю на эти розы, которыми вы украсили дорогу к вашему дому,
любезная фру Сундлер, и спрашиваю себя, можно ли отрицать, что нынешнее лето
- самое чудесное из всех, какие были на моей памяти. Нынче у нас конец июля,
но разве не была бесподобной вся минувшая часть лета? Разве не стояли все
это время долгие и ясные дни, гораздо более долгие и ясные, чем в прежние
годы? Да, разумеется, жара была сильная, но она никогда не угнетала, потому
что воздух большей частью охлаждался свежим ветерком. И земля не страдала от
засухи, как это обычно бывает жарким летом, потому что почти каждую ночь в
течение нескольких часов шел дождь. А как пышно разрослось все вокруг!
Видели ли вы когда-либо деревья, отягченные такой массой листьев? Видели ли
вы когда-либо клумбы, украшенные такими роскошными цветами? Ах, я готов
утверждать, что никогда еще земляника не была столь сладкой, птичье пение -
столь звонким, и люди - столь падкими до наслаждений, как нынче летом.
Он умолк на мгновение, чтобы перевести дух, но Тея Сундлер остерегалась
проронить хотя бы слово, боясь помешать ему. Она вспомнила свою мать. Ей
стало понятно, что чувствовала Мальвина Спаак, когда молодой барон отыскивал
ее в поварне или в молочной и изливал перед нею душу.
Молодой пастор продолжал:
- По утрам, в пять часов, когда я поднимаю штору, я вижу вокруг лишь
тучи да туман. Дождь барабанит в окно, хлещет из водосточной трубы, цветы и
травы гнутся под его струями. Вся окрестность заполнена тучами, столь
отягченными влагой, что кажется, будто они волочатся по земле. "Кончились
погожие дни,- говорю я себе.- А может, это к лучшему".
Но хотя я почти убежден, что дождь зарядил на весь день, я не отхожу от
окна и жду, что будет дальше. И вот ровно в пять минут шестого капли
перестают барабанить в окно. Дождевые струи еще некоторое время хлещут из
трубы, но вскоре затихают. Посреди небосвода, на том месте, где должно
показаться солнце, в тучах открывается просвет, и целый сноп лучей
стремительно низвергается на окутанную туманом землю. И тотчас же серая
пелена дождя, висящая над холмами и на горизонте, превращается в голубоватую
дымку. Капли медленно стекают с травинок на землю, и цветы поднимают робко
поникшие головки. Наше маленькое озеро, кусочек которого виден из моего
окна, до этой минуты казалось угрюмым и серым, но теперь оно вдруг начинает
искриться, точно целая стая золотых рыб всплыла на его поверхность. И,
очарованный этой красотой, я распахиваю окно, всей грудью вдыхаю воздух,
источающий свежесть и невиданно сладкое благоухание, и восклицаю: ах, боже,
мир, сотворенный тобою, чересчур прекрасен!
Молодой пастор умолк, чуть заметно улыбнулся и слегка пожал плечами.
Он, вероятно, решил, что Тею Сундлер удивили его последние слова, и
поторопился объяснить их.
- Да,- повторил он,- именно это я и хотел сказать. Я опасался, что
дивное лето прельстит меня земными радостями. Много раз желал я, чтобы
благодатная погода сменилась зноем и засухой, грозами с молнией и громом; я
желал, чтобы наступили дождливые дни и студеные ночи, как это часто бывало в
иные годы.
Тея Сундлер жадно впитывала в себя каждое его слово. К чему он ведет
свою речь? Что он хочет сказать? Этого она не знала, но лишь исступленно
желала, чтобы он не умолкал, чтобы она могла как можно дольше упиваться
звуками его голоса, его красноречием, выразительной игрой его лица.
- Понимаете ли вы меня? - воскликнул он.- Но нет, природа, видно, не
имеет над вами силы. Она не говорит с вами таинственным и властным языком.
Она никогда не спрашивает вас, отчего не приемлете вы с благодарностью ее
добрые дары, отчего не берете счастье, лежащее у вас под руками, отчего не
обзаводитесь вы своим домом и не вступаете в брак с возлюбленной своего
сердца, как это делают все живые создания в нынешнее благословенное лето.
Он снял шляпу и провел рукой по волосам.
- Это изумительное лето,- продолжал он,- оказалось в союзе с Шарлоттой,
Видите ли, это всеобщее упоение, эта нега опьянили меня. Я бродил точно
слепой. Шарлотта видела, как растет моя любовь, мое томление, мое желание
соединиться с ней.
Ах, вы не знаете... Каждое утро в шесть часов я выхожу из флигеля, где
я живу, и отправляюсь в пасторский дом пить кофе. В большой светлой
столовой, в распахнутые окна которой струится свежий утренний воздух, меня
встречает Шарлотта. Она весела и щебечет, как птичка. Мы пьем кофе совсем
одни; ни пастора, ни пасторши с нами не бывает.
Вы, может быть, думаете, что Шарлотта пользуется случаем и заводит речь
о нашем будущем? Вовсе нет. Она говорит со мною о моих больных, о моих
бедняках, о тех мыслях в моей проповеди, которые особенно поразили ее. Она
представляется мне совершенно такою, какова должна быть жена священника.
Лишь иногда, в шутку, как бы мимоходом заговаривает она о должности учителя.
День ото дня она становится мне все дороже. И когда я возвращаюсь к
своему письменному столу, я не в состоянии работать. Я мечтаю о Шарлотте. Я
уже описывал вам нынче тот образ жизни, какой хочу вести. И я мечтаю о том,
что моя любовь поможет Шарлотте освободиться от мирских оков и она последует
за мною в мою скромную хижину.
Услышав это его признание, Тея Сундлер не могла удержаться от
восклицания.
- Да, разумеется,- сказал он.- Вы правы. Я был слеп. Шарлотта привела
меня на край бездны. Она дожидалась минуты слабости, чтобы вырвать у меня
обещание занять место учителя. Она видела, как летняя нега все более
побуждала меня к беспечности. Она была столь уверена в достижении своей
цели, что хотела предуведомить вас и всех других о том, что я намерен
изменить свое жизненное поприще. Но Господь уберег меня.
Он сделал шаг к Tee Сундлер. Он, как видно, прочел в ее лице, что она
упивается его словами, что она испытывает счастье и восторг. И, должно быть,
мысль о том, что его порожденное страданием красноречие доставляет ей
радость, вывела его из себя.
- Не думайте, однако, что я благодарен вам за то, что вы мне сказали! -
выкрикнул он.
Тея Сундлер содрогнулась от ужаса. Он сжал кулаки и потряс ими перед ее
лицом.
- Я не благодарю вас за то, что вы сняли повязку с моих глаз. Не
радуйтесь тому, что вы сделали. Я ненавижу вас за то, что вы не дали мне
низринуться в бездну. Я не желаю больше видеть вас!
Он повернулся к ней спиной и побежал по тропинке мимо ее красивых роз к
проселочной дороге. А Тея Сундлер вернулась в гостиную и, вне себя от горя
упав на пол, заплакала навзрыд.

В ПАСТОРСКОМ САДУ

Если идти скорым шагом, каким шел Карл-Артур, то короткий путь от
деревни до усадьбы мог занять не более пяти минут. Но за эти пять минут в
сознании Карла-Артура родилось множество благородных и суровых слов, которые
он намерен был высказать невесте при первой же встрече.
- Да, да! - бормотал он.- Час настал! Ничто не остановит меня. Сегодня
между нами все должно решиться. Ей придется понять, что, как бы сильно я ни
любил ее, ничто не принудит меня домогаться тех мирских благ, к которым ее
влечет. Я должен служить Богу, у меня нет выбора. Я скорее вырву ее из
своего сердца.
Он ощутил в себе гордую уверенность. Он чувствовал, что сегодня, как
никогда прежде, подвластны ему слова, способные уничтожить, растрогать,
убедить. Бурное волнение потрясло все его существо и распахнуло в его душе
дверь, ведущую в сокровищницу, о существовании которой он доселе и не
подозревал. Стены этой сокровищницы увешаны были пышными гроздьями и
цветущими ветвями. И гроздья и ветви эти были слова, благородные,
возвышенные, совершенные. Ему оставалось лишь войти и взять их. Все это
принадлежало ему. Какое богатство! Какое неслыханное богатство!
Он громко рассмеялся. Прежде он с превеликим трудом сочинял свои
проповеди, мучительно подбирая слова. А между тем в душе его был скрыт целый
клад!
Что до Шарлотты, то с ней все будет иначе. По правде говоря, до сих пор
она пыталась руководить им. Но теперь все изменится. Он будет говорить, она
будет слушать. Он будет вести ее, она будет следовать за ним. Отныне она
будет с таким же благоговением ловить каждое его слово, как эта бедняжка,
жена органиста.
Ему предстоит борьба, но ничто не заставит его отступить.
- Я скорее вырву ее из своего сердца! - повторял он.- Я вырву ее из
своего сердца!
Подходя к пасторской усадьбе, он увидел, как ворота ее отворились и
элегантный экипаж, запряженный четверкою вороных, выехал со двора.
Он понял, что заводчик Шагерстрем был с визитом у пастора. Он вспомнил
о словах, оброненных Шарлоттой на званом вечере в начале лета. Точно молния,
поразила его мысль о том, что Шагерстрем приезжал в пасторскую усадьбу,
чтобы сделать предложение его невесте.
Мысль была нелепая, но сердце его болезненно сжалось. Разве не окинул
его богатый заводчик в высшей степени странным взглядом, когда экипаж
сворачивал на проезжую дорогу? Разве не было в этом взгляде иронического
любопытства и вместе с тем известной доли сочувствия?
Сомнений быть не могло. Он угадал. Но удар был слишком жесток. Сердце
остановилось. В глазах потемнело. У него едва достало сил дотащиться до
калитки.
Шарлотта ответила согласием. Он лишится ее. Он умрет от отчаяния.
Сокрушенный горем, он вдруг увидел Шарлотту, которая вышла из дома и
поспешно направилась к нему. Он видел краску на ее лице, блеск в ее глазах,
торжествующую усмешку на губах. Она шла, чтобы сказать ему, что выходит
замуж за самого богатого человека в Корсчюрке.
О, какое бесстыдство! Он топнул ногой и сжал кулаки.
- Не приближайся ко мне! - закричал он.
Она остановилась. Притворяется она, или изумление ее неподдельно?
- Что с тобой? - спокойно спросила она.
Он собрал все свои силы и выкрикнул:
- Тебе это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было. Зачем
приезжал Шагерстрем?
Когда Шарлотта поняла, что он догадался о причине визита заводчика, она
приблизилась к нему вплотную. Она подняла руку. Она готова была ударить его.
- Ах, вот как! Стало быть, и ты тоже думаешь, что ради горсти золота я
способна изменить своему слову!
Затем она окинула его взглядом, полным презрения, повернулась к нему
спиной и пошла прочь от него.
Из ее слов он понял, однако, что наихудшие его опасения не
подтвердились. Сердце вновь застучало, силы вернулись к нему, и он смог
пойти за нею следом.
- Но он все-таки сделал тебе предложение? - спросил он.
Она не удостоила его ответом. Вскинув голову и гордо выпрямившись, она
продолжала удаляться от него. Но направилась она не к дому, а свернула на
узкую тропинку за густым кустарником, ведущую в глубь сада.
Карл-Артур понял, что она вправе чувствовать себя оскорбленной. Если
она отказала Шагерстрему, то поступок ее достоин восхищения. Он попытался
оправдаться:
- Посмотрела бы ты, с каким видом он проехал мимо меня. По нему нельзя
было сказать, что он получил отказ.
Она лишь еще строптивее вскинула голову и ускорила шаг. Отвечать ей
было незачем. Всем своим видом она как бы говорила: "Не подходи! Я хочу
побыть здесь одна".
Но он, все яснее и яснее понимая всю самоотверженность ее поступка, не
отставал от нее.
- Шарлотта! - сказал он.- Любимая Шарлотта!
Но слова эти не тронули ее. Она продолжала удаляться от него в глубь
сада.
Ах, этот сад! Этот сад! Шарлотта не могла бы избрать места, более
богатого воспоминаниями, дорогими для них обоих.
Сад был разбит на старинный французский манер, с перекрещивающимися
дорожками, обсаженными по обочинам пышными кустами сирени высотою в
человеческий рост. То тут, то там в этих зарослях открывались небольшие
просветы, сквозь которые можно было проникнуть в маленькую, тесную беседку с
простой дерновой скамьей или на подстриженную лужайку с одиноким розовым
кустом. Сад не был обширен, он, быть может, даже не был особенно красив, но
каким чудесным убежищем был он для тех, кто искал уединения.
И пока Карл-Артур шел за Шарлоттой, а она удалялась прочь от него, не
удостаивая его ни единым взглядом, в них обоих оживали воспоминания о тех
счастливых часах, которые они провели здесь, когда она была его милой, о
часах, которые, быть может, никогда больше не вернутся.
- Шарлотта! - снова произнес он страдальчески.
Должно быть, в голосе его было что-то заставившее ее прислушаться. Она
не обернулась, но напряженность в осанке исчезла. Она остановилась и
повернула голову так, что он почти мог видеть ее лицо.
В ту же секунду он очутился подле нее, прижал ее к себе и поцеловал.
Затем он увлек ее за собой в беседку с дерновой скамьей. Здесь он
бросился перед ней на колени и стал бурно восторгаться ее верностью, ее
любовью, ее мужеством.
Она, казалось, была удивлена его пылом, его восторженностью. Она
слушала его почти с недоверием, и он понимал почему. Обычно он бывал с нею
крайне сдержан. Она олицетворяла в его глазах мирские радости и соблазны,
которых ему надлежало остерегаться.
Но в этот счастливейший час, когда он узнал, что ради него она отвергла
соблазн огромного богатства, ему незачем было более обуздывать себя. Она
стала рассказывать ему о сватовстве Шагерстрема, но он едва слушал ее, то и
дело прерывая ее рассказ поцелуями.
Когда она умолкла, он снова принялся целовать ее, а потом они сидели в
полном молчании, обняв друг друга.
Куда же девались гордые и суровые слова, которые он намеревался
высказать ей? Выветрились из головы, изгладились из памяти. Они не нужны
были больше. Карл-Артур знал теперь, что его любимая не может быть ему
опасна. Она не была рабой мамоны, как он того опасался. Ведь подумать
только, какое огромное богатство отвергла она сегодня, дабы остаться ему
верной!
Шарлотта покоилась в его объятиях, и легкая улыбка играла на ее губах.
Она казалась счастливой, счастливее, чем когда-либо. О чем она думала? Может
быть, в эти минуты она говорила себе, что ей не надо ничего, кроме его
любви; быть может, она и думать бросила об этой должности учителя, которая
едва не разлучила их.
Она молчала, но он как будто слышал ее мысли: "Будем же наконец вместе!
Я не ставлю никаких условий; мне не нужно ничего, кроме твоей любви".
Но неужели он допустит, чтобы она превзошла его своим благородством?
Нет, он доставит ей величайшую радость. Он шепнет ей, что теперь, когда он
постиг ее душу, он наконец решился. Теперь он попытается обеспечить им обоим
приличное содержание.
О, какое блаженное молчание! Слышала ли она то, что он произнес про
себя? Слышала ли она обещание, которое он дал ей?
Он сделал над собою усилие, чтобы облечь свои мысли в слова.
- Ах, Шарлотта,- начал он,- смогу ли я когда-нибудь воздать тебе за то,
что ты отвергла сегодня ради меня?
Она сидела, положив голову ему на плечо, и он не мог видеть ее лица.
- Милый друг мой,- услыхал он ее ответ.- Мне незачем тревожиться. Я
убеждена, что ты в полной мере вознаградишь меня за это.
"Вознаградишь?" Что разумеет она под этим словом? Хочет ли она сказать,
что не требует иной награды, кроме его любви? Или имеет в виду что-нибудь
другое? Отчего она потупила взор? Отчего не смотрит ему в глаза? Неужто она
полагает его столь незавидным женихом, что требует награды за свою верность?
Он как-никак пастор, доктор философии, сын почтенных родителей. Он всегда
стремился исполнять свой долг и вел беспорочную жизнь. Он начал уже
добиваться признания как проповедник. Так неужто отказ от Шагерстрема и
впрямь представляется ей столь великой жертвой?
Нет, нет, разумеется, ничего подобного она не думает. Ему не следует
горячиться, он должен кротко и спокойно выведать ее мысли.
- Что ты разумеешь под вознаграждением? Я ведь решительно ничего не
могу дать тебе.
Она еще теснее прижалась к нему и шепнула ему на ухо:
- Ты слишком принижаешь себя, друг мой. Ты мог бы стать настоятелем
собора или даже епископом.
Он отпрянул от нее так стремительно, что она едва не упала.
- Так ты, стало быть, потому и отказала Шагерстрему? Ты надеешься, что
я стану настоятелем собора или епископом?
Шарлотта взглянула на него ошеломленно, как человек, пробудившийся от
грез. Да, разумеется, она грезила, она была в полудреме и во сне открыла
самые сокровенные свои мысли. Она молчит. Неужто она думает, что этот вопрос
может остаться без ответа?
- Я спрашиваю тебя: ты из-за этого отказала Шагерстрему? Ты надеешься,
что я стану настоятелем или епископом?
Тут лицо ее вспыхнуло. Ага, кровь Левеншельдов взыграла в ней! Но она
все еще не удостаивала его ответом.
Однако он должен получить ответ. Должен!
- Разве ты не слышишь? Я спрашиваю тебя: ты затем отказала Шагерстрему,
что надеешься, что я стану настоятелем собора или епископом?
Она вскинула голову, глаза ее сверкнули. Тоном глубочайшего презрения
она бросила:
- Разумеется.
Он вскочил. Он не мог долее сидеть рядом с нею. Ответ ее причинил ему
нестерпимую боль, но он не желал обнаруживать ее перед подобным созданием.
Однако ему не хотелось бы впоследствии упрекать себя в горячности. Он сделал
еще одну попытку кротко и ласково поговорить с этой заблудшей душой.
- Милая Шарлотта, я безмерно благодарен тебе за твое прямодушие. Теперь
я понял, что положение в свете для тебя важнее всего. Беспорочная жизнь,
стремление следовать по стопам учителя нашего Иисуса - все это не имеет в
твоих глазах никакой цены.
Слова спокойные, дружелюбные. Он напряженно ждал ее ответа.
- Милый Карл-Артур, по-моему, я вполне способна оценить твои
достоинства, хотя и не падаю перед тобой ниц, как дамы в нашем приходе.
Ответ ее показался ему явной дерзостью. Скрытая досада прорвалась
наружу.
Шарлотта поднялась, чтобы уйти. Но он схватил ее за руку и удержал.
Этот разговор должно довести до конца.
Слова Шарлотты о женщинах из прихода навели его на мысль о фру Сундлер.
Он вспомнил ее рассказ, и гнев вспыхнул в нем с новой силой. Внутри у него
все кипело.
Волнение отворило дверь в его душе, ведущую в сокровищницу, где
гроздьями висели страстные, убедительные слова.
Он заговорил горячо и красноречиво. Он укорял ее в пристрастии к
мирскому, в гордыне и тщеславии.
Но Шарлотта больше не слушала его.
- Как бы дурна я ни была,- мягко напомнила она,- я все-таки отказала
сегодня Шагерстрему.
Он содрогнулся перед ее бесстыдством.
- Боже, что это за женщина! - вскричал он.- Ведь только что она
созналась, что отказала Шагерстрему лишь оттого, что сочла более лестным
быть замужем за епископом, нежели за владельцем завода.
Между тем в душе его зазвучал негромкий успокаивающий голос. Он
призывал его поостеречься. Разве Карлу-Артуру не известно, что Шарлотта
принадлежит к тому сорту людей, которые не снисходят до того, чтобы
оправдываться? Она и не подумает разуверять того, кто дурно о ней судит.
Но Карл-Артур отмахнулся от этого негромкого успокаивающего голоса. Он
не верил ему. Каждое произнесенное Шарлоттой слово обнаруживало все новые
глубины ее низости. Вы послушайте только, что она говорит!
- Милый Карл-Артур, не принимай всерьез моих слов о том, что тебя ждет
большое будущее. Это была всего-навсего шутка. Я, разумеется, не верю в то,
что ты можешь стать настоятелем собора или епископом.
Он уже был достаточно оскорблен и взбешен, и теперь этот новый выпад
окончательно заглушил успокаивающий голос в его душе.
Кровь зашумела у него в ушах. Руки задрожали. Эта несчастная лишила его
самообладания. Она довела его до безумия.
Он сознавал, что мечется перед нею взад и вперед. Он сознавал, что
голос его срывается на крик. Он сознавал, что размахивает руками и что
подбородок у него дрожит. Но он и не делал попыток совладать с собою. Его
отвращение к ней было неописуемо. Оно не могло быть выражено словами, оно
должно было проявиться в жестах.
- Мне открылась теперь вся глубина твоей низости! - вскричал он.-
Теперь я понял, какова ты. Никогда, никогда, никогда не женюсь я на такой,
как ты! Это было бы моей погибелью!
- Кто в чем я все же была тебе полезна,- сказала она.- Ведь это меня ты
должен благодарить за то, что стал магистром.
С той минуты, как она это произнесла, он почувствовал, что отвечает ей
не по своей воле. Не то чтобы он не сознавал или не был согласен со своими
словами, но они вырывались у него внезапно и неожиданно, будто кто-то другой
вкладывал их ему в уста.
- Вот как! - воскликнул он.- Теперь она хочет напомнить мне, что ждала
меня пять лет и что, следовательно, я обязан жениться на ней. Но это не
поможет. Я женюсь лишь на той, кого сам Бог изберет для меня.
- Не говори о Боге! - произнесла она.
Карл-Артур запрокинул голову и обратил взгляд к небу, точно читая в нем
ответ.
- Да, да, пусть Бог изберет мне невесту. Первая незамужняя женщина,
которая повстречается мне на дороге, станет мне женой!
Шарлотта вскрикнула. Она подбежала к нему.
- Но, Карл-Артур, послушай, Карл-Артур! - сказала она и попыталась
схватить его за руку.
- Прочь от меня! - закричал он.
Но она не понимала еще всей силы его гнева. Она обняла его.
Он вдруг услышал, как вопль омерзения вырвался из его груди. Он схватил
ее за руки и швырнул на дерновую скамью.
Затем он помчался прочь и скрылся у нее из глаз.

ДАЛЕКАРЛИЙКА

Когда Карл-Артур впервые увидел пасторскую усадьбу в Корсчюрке,
расположенную близ проезжей дороги, обсаженную высокими липами, окруженную
зеленой оградой с внушительными столбами ворот и белой калиткой, между
балясинами которой можно было разглядеть двор с круглой цветочной клумбой
посредине, посыпанные гравием дорожки, продолговатый красный дом в два
этажа, обращенный фасадом к дороге, и два одинаковых флигеля по обе его
стороны, справа для пастора-адъюнкта, слева для арендатора,- он сказал себе,
что именно так должна выглядеть усадьба шведского священника: приветливо,
мирно и вместе с тем респектабельно.
И с той поры всякий раз, когда Карл-Артур окидывал взором
свежеподстриженные газоны, тщательно ухоженные цветники с ровными,
симметричными рядами цветов, нарядно подчищенные дорожки, заботливо
подрезанный дикий виноград, вьющийся вокруг низкого крыльца, длинные шторы
на окнах, ниспадающие красивыми ровными складками,- все это неизменно
вызывало у него все то же впечатление благополучия и достоинства. Он
чувствовал, что всякий, кто живет в такой усадьбе, непременно должен вести
себя благоразумно и мирно.
Никогда прежде не могло бы ему прийти в голову, что именно он,
Карл-Артур Экенстедт, в шляпе, съехавшей набок, устремится однажды к белой
калитке, беспорядочно размахивая руками и испуская короткие дикие возгласы.
Затворив за собой калитку, он разразился безумным хохотом. Он, казалось,
чувствовал, что дом и цветочные клумбы с изумлением смотрят ему вслед.
"Видели вы что-нибудь подобное? Что за странная фигура?" - шептались
друг с другом цветы.
Удивлялись деревья, удивлялись газоны, удивлялась вся усадьба. Он,
казалось, слышал, как они громко выражают свое удивление.
Может ли быть, чтобы сын очаровательной полковницы Экенстедт, самой
просвещенной женщины в Вермланде, которая сочиняет шуточные стихи не хуже
самой фру Леннгрен,- может ли быть, чтобы он бежал из пасторского сада,
точно из гнездилища зла и порока?
Может ли быть, чтобы тихий, благонравный, отрочески юный
пастор-адъюнкт, который говорит столь прекрасные, цветистые проповеди,
выбежал за ворота усадьбы с красными пятнами на щеках, с искаженным от
возбуждения лицом?
Может ли быть, чтобы священнослужитель из пасторской усадьбы в
Корсчюрке, где живало не одно поколение благомыслящих и достойных служителей
божьих, стоял за калиткой, в твердом намерении выйти на дорогу и посвататься
к первой же встреченной им незамужней женщине?
Может ли быть, чтобы молодой Экенстедт, получивший столь утонченное
воспитание и выросший среди людей благородных, готов был сделать своей
женой, подругой всей своей жизни, первую встречную?
Да знает ли он, что ему может повстречаться сплетница или бездельница,
дура безмозглая или скряга, Улла-грязнуля или Озе-оса?
Да знает ли он, что пускается в самый опасный путь в своей жизни?
Карл-Артур постоял несколько мгновений у калитки, прислушиваясь к
изумленному шелесту, который прошел от дерева к дереву, от цветка к цветку.
Да, он знал, что путь этот опасен и чреват последствиями. Но он знал
также, что нынешним летом возлюбил земную жизнь больше, нежели Бога. Он
знал, что союз с Шарлоттой Левеншельд был бы пагубен для его души, и хотел
воздвигнуть между ею и собой стену, которую она никогда не смогла бы
разрушить.
И он почувствовал, что в тот миг, когда он вырвал из своего сердца
любовь к Шарлотте, оно снова открылось для любви к Богу. Он хотел показать
Спасителю, что любит его превыше всего на свете и уповает на него
беспредельно. Оттого-то и хотел он, чтобы Христос сам выбрал ему жену. Он
хотел показать, сколь безмерно доверие, которое он питает к Богу.
Он стоял у калитки, глядя на дорогу, и не чувствовал страха, но он
знал, что в эту минуту выказывает величайшее мужество, какое только доступно
человеку. Он обнаруживал его тем, что всецело передал свою судьбу в руки
божьи.
Прежде чем отойти от калитки, он прочитал "Отче наш". И во время
молитвы он почувствовал, как в нем все стихло. Он снова обрел спокойствие.
Краска гнева сошла с его лица, подбородок больше не дрожал.
Однако, когда он зашагал по дороге к деревне - а он должен был это
сделать, если желал повстречать людей,- опасения все еще мучили его.
Дойдя до конца пасторской усадьбы, он внезапно остановился. Жалкий,
малодушный человек, живший в его душе, остановил его. Он вспомнил, что час
назад, возвращаясь из деревни, повстречал на этом самом месте глухую нищенку
Карин Юхансдоттер в изорванной шали, заплатанной юбке и с большой сумой на
спине. Она, правда, когда-то была замужем, но теперь уже много лет вдовела
и, стало быть, могла вступить в брак.
Мысль о том, что именно она может попасться ему навстречу, остановила
его.
Но он посмеялся над жалким, малодушным грешником, жившим в его душе,
который возомнил, будто способен отвратить его от задуманного, и продолжал
свой путь.
Несколько секунд спустя за его спиной послышался стук экипажа. Сразу же
вслед за тем мимо него проехала двуколка, запряженная великолепным рысаком.
В коляске сидел один из самых могущественных и надменных
горнозаводчиков здешнего края, старик, который владел столь многими
рудниками и заводами, что почитался таким же богачом, как Шагерстрем. Рядом
с ним сидела его дочь, и если бы они ехали с другой стороны, молодой пастор,
в согласии со своим обетом, принужден был бы сделать могущественному богачу
знак остановиться, чтобы попросить руки его дочери.
Нелегко предвидеть, каков был бы исход этого сватовства. Вполне
мыслимо, что он получил бы удар кнутом по лицу. Горнозаводчик Арон Монссон
привык выдавать своих дочерей за графов и баронов, а не за бедных пасторов.
И снова ощутил страх тот, прежний, грешный и малодушный человек, живший
в его душе. Он убеждал его повернуть назад, он говорил, что затея слишком
рискованная.
Но вновь рожденный мужественный человек божий, который теперь также жил
в нем, возвысил свой ликующий голос. Он был рад тому, что путь этот опасен.
Он был рад, что может показать, сколь велики его вера и упование.
Справа от дороги высился довольно крутой песчаный бугор, склоны
которого поросли молодыми сосенками, низкорослыми березами и кустами
черемухи. Среди густых зарослей кто-то разгуливал, напевая песню. Карл-Артур
не мог видеть поющего, но голос был ему хорошо знаком. Он принадлежал
беспутной дочери содержателя постоялого двора, которая вешалась на шею всем
парням подряд. Она была совсем близко от него. В любую минуту ей могло
взбрести в голову свернуть на проезжую дорогу.
Невольно Карл-Артур постарался идти потише, чтобы шаги его не были
слышны поющей девушке. Он даже оглядывался по сторонам, ища какой-либо
возможности избежать встречи.
По другую сторону дороги раскинулся луг, и на нем паслось стадо коров.
Но коровы были не одни, их доила женщина, которую он также узнал. Это была
рослая, как мужик, скотница пасторского арендатора, у которой было трое
пригульных детей. Все его существо содрогнулось от ужаса, но, шепча молитву,
он продолжал свой путь.
Дочка содержателя постоялого двора напевала в рощице, а рослая скотница
кончила доить коров и собралась идти домой. Но ни та ни другая не вышли на
дорогу. Он не встретил их, хотя видел и слышал их.
Жалкий, грешный человек в его душе приступил к нему с новой выдумкой.
Он говорил, что Бог, верно, показал ему этих двух гулящих женщин не для
того, чтобы испытать его веру и мужество, а для того, чтобы предостеречь
его. Может, он хотел показать ему все безрассудство и дерзость его поступка.
Но Карл-Артур заглушил в своей душе голос этого колеблющегося, слабого
грешника и продолжал идти вперед. Неужто он свернет с дороги из-за такой
малости? Неужто он доверяет собственному малодушию больше, нежели
всемогущему богу?
Наконец на дороге показалась женщина, которая шла прямо ему навстречу.
Разминуться с ней он не мог.
Хотя она находилась еще довольно далеко от него, он разглядел, что это
Элин Матса-торпаря, у которой было багровое родимое пятно через всю щеку. На
мгновение он замер на месте. Мало того, что бедняжка была устрашающе
безобразна. Она была, можно сказать, беднее всех в приходе, без отца и
матери и с десятью беспомощными братишками и сестренками.
Он бывал в их убогой хижине, полной оборванных, грязных ребятишек,
которых сестра тщетно пыталась накормить и одеть.
Он почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу, во, сжав
руки, продолжал свой путь.
- Все это ради нее. Ради того, чтобы я мог помочь ей,- бормотал он.
Они быстро приближались друг к другу.
Он обрекал себя на истинное мученичество, но не хотел ни от чего
уклоняться на этом пути. К этой бедной девушке он не питал того отвращения,
какое вызывали в нем скотница и дочка содержателя постоялого двора. О ней он
слышал только хорошее.
Меж ними оставалось уже не более двух шагов, но тут она свернула с
дороги. Кто-то окликнул ее из лесной чащи, и она быстро исчезла в зарослях
кустарника.
Лишь когда Элин Матса-торпаря вышла, таким образом, из игры, он
почувствовал, какая неимоверная тяжесть спала у него с плеч. Окрыленный, он
зашагал вперед с высоко поднятой головой и преисполненный гордости, точно
ему удалось пройти по воде и тем доказать силу своей веры.
- Бог со мной,- произнес он.- Он сопровождает меня на этом пути, он
простер надо мною свою десницу.
Эта уверенность возвысила его и наполнила блаженством.
"Скоро появится настоящая,- подумал он.- Бог испытывал меня и увидел,
что я не шучу. Я не уклонюсь с пути. Моя избранница уже близко".
Минуту спустя он миновал короткий отрезок дороги, отделяющей пасторскую
усадьбу от деревни, и собрался уже свернуть на деревенскую улицу, как вдруг
дверь одного из домов отворилась и из него вышла молодая девушка. Она
миновала небольшой палисадник, который был разбит перед этим домом, так же
как перед всеми другими жилищами в деревне, и вышла на дорогу прямо
навстречу Карлу-Артуру.
Она появилась так внезапно, что, когда он заметил ее, между ними
оставалось не более нескольких шагов. Он остановился как вкопанный и
подумал: "Вот она! Не говорил ли я? Я чувствовал, что она вот-вот выйдет мне
навстречу".
Затем он сложил руки и возблагодарил Бога за его великую и всеблагую
милость.
Девушка, повстречавшаяся ему, была не из местных. Она жила в одном из
северных приходов Далекарлии и занималась торговлей вразнос. По обычаю
своего края, она была одета в красное и зеленое, в белое и черное, и в
Корсчюрке, где старинная народная одежда давно уже вышла из обихода, она
выделялась ярким цветком. Впрочем, сама она была еще краше, чем ее одежда.
Волосы ее вились вокруг красивого и довольно высокого лба, и черты лица
отличались благородством. Но наибольшее впечатление производили ее глубокие
печальные глаза и густые черные брови. Нельзя было не признать, что они до
того хороши, что могли бы украсить какое угодно лицо. Вдобавок она была
высокая и статная, не слишком тонка, но хорошо сложена. В том, что она
девушка крепкая и здоровая, можно было убедиться с первого взгляда. Она
несла на спине большой черный кожаный мешок, полный товара, но, несмотря на
это, шла не сгибаясь и двигалась так легко, будто вовсе не ощущала никакой
тяжести.
Что до Карла-Артура, то он был прямо-таки ослеплен. Он говорил себе,
что это само лето вышло ему навстречу. То самое жаркое, цветущее, яркое
лето, какое выдалось в нынешнем году.
Если бы он мог изобразить его на картине, оно выглядело бы именно так.
Впрочем, если это и было лето, то не такое, которого следовало
опасаться. Напротив. Сам Бог пожелал, чтобы он привлек его к своему сердцу и
радовался его красоте.
Опасаться ему было нечего. Эта его невеста, хоть она была и красивой и
статной, явилась из отдаленной горной местности, из нищеты и убожества. Ей
неведомы соблазны богатства и привязанность к земным благам, которые
побуждают жителей долины забывать Творца ради сотворенного им. Она, эта дочь
нищеты, не колеблясь соединит свою судьбу с человеком, который хотел бы
остаться на всю жизнь бедняком. Поистине неизреченна мудрость божья. Бог
знал, что ему требуется. Одним лишь мановением руки он поставил на его пути
женщину, которая была ему под пару больше всякой другой.
Молодой пастор был так поглощен своими мыслями, что не делал ни единого
движения, чтобы приблизиться к красивой далекарлийке. Она же, заметив, что
он пожирает ее взглядом, невольно рассмеялась.
- Ты уставился на меня, будто повстречал медведя.
И Карл-Артур тоже рассмеялся. Удивительно, до чего легко вдруг стало у
него на сердце.
- Нет,- ответил он.- Вовсе не медведя думал я повстречать.
- Тогда, верно, лесовицу. Сказывают, как завидит ее человек, так до
того одуреет, что и с места стронуться не может.
Она рассмеялась, обнажив ряд прекрасных, сверкающих зубов, и хотела
пройти мимо. Но он поспешно остановил ее:
- Не уходи! Мне надо потолковать с тобой. Сядем здесь, у дороги!
Она удивленно поглядела на него, но подумала, что он, верно, хочет
купить у нее кой-какие товары.
- Не развязывать же мне мешок посередь дороги!
Но тут лицо ее озарила догадка.
- Да ты никак здешний пастор! То-то я гляжу, будто видела тебя вчера в
церкви; ты там проповедь говорил.
Карл-Артур безмерно обрадовался тому, что она слышала его проповедь и
знала, кто он такой.
- Да, разумеется, это я говорил проповедь. Но я, видишь ли,
всего-навсего помощник пастора.
- Так ведь живешь-то ты все одно в пасторской усадьбе? Я в аккурат туда
иду. Приходи на кухню и покупай хоть весь мешок разом.
Она надеялась, что теперь-то он пойдет восвояси, но он не двигался с
места, преграждая ей дорогу.
- Я не собираюсь покупать твой товар,- сказал он.- Я хочу спросить
тебя, не пойдешь ли за меня замуж?
Он выговорил эти слова напряженным голосом. Он чувствовал сильное
волнение. Ему казалось, что весь окружающий мир - птицы, шелестящая листва
деревьев, пасущееся стадо - сознает всю торжественность происходящего, и все
вокруг затихло в ожидании ответа молодой девушки.
Она быстро обернулась к нему, словно желая удостовериться, что он не
шутит, но, впрочем, оставалась вполне равнодушной.
- Мы можем встретиться тут, на дороге, ввечеру, в десятом часу,-
сказала она.- А теперь мне недосуг.
Она направилась к пасторской усадьбе, и он не удерживал ее долее. Он
знал, что она вернется, и знал, что она ответит согласием. Разве не была она
невестой, избранной для него Богом?
Сам он не расположен был возвращаться домой и садиться за работу. Он
свернул к пригорку, который огибала проселочная дорога. Забравшись поглубже
в заросли, чтобы никто не мог его увидеть, он бросился на землю.
Какое счастье! Какое неслыханное счастье! Каких опасностей он избежал!
Сколько чудес произошло сегодня!
Он разом покончил со всеми своими затруднениями. Шарлотта Левеншельд
никогда не сможет сделать его рабом мамоны. Отныне он будет жить согласно
своим склонностям. Простая бедная крестьянка, жена не станет препятствовать
ему идти по стопам Иисуса. Ему представлялась маленькая, скромная хижина.
Ему представлялась тихая, благостная жизнь. Ему представлялась полная
гармония между его учением и его образом жизни.
Карл-Артур долго лежал, устремив взгляд на переплетение ветвей, сквозь
которые пытались проникнуть солнечные лучи. Он чувствовал, как новая,
счастливая любовь, подобно этим лучам, пытается проникнуть в его наболевшее,
истерзанное сердце.

УТРЕННИЙ КОФЕ

Есть некая особа, в чьей власти было бы все уладить, если бы только она
захотела. Но не слишком ли многого требуем мы от той, которая из года в год
питала свое сердце одними лишь желаниями?
Ибо то, что желания человеческие могут влиять на миропорядок, доказать
трудно. Но в том, что человек может совладать с собою, обуздать свою волю и
усыпить совесть, никто сомневаться не станет.
Весь понедельник фру Сундлер казнилась тем, что своими необдуманными
словами о Шарлотте отпугнула от себя Карла-Артура. Подумать только, он был
здесь, вод ее крышей, он говорил с ней столь доверительно, он был таким
милым, каким она не представляла себе его в самых пылких мечтах, а она по
своему недомыслию больно уязвила его, и он сказал, что не желает ее больше
видеть.
Она злилась на себя и на весь мир, и когда ее муж, органист Сундлер,
попросил ее пойти с ним в церковь и спеть несколько псалмов, как они обычно
делали летними вечерами, она отказала ему столь резко, что бедняга бросился
вон из дома и нашел прибежище в трактире постоялого двора.
Это еще больше удручало ее, потому что она хотела бы быть безупречной и
в глазах окружающих и в своих собственных глазах. Она ведь знала, что
органист Сундлер женился на ней только потому, что был без ума от ее голоса
и желал всякий день слушать ее пение. И она всегда честно платила долг, ибо
помнила, что лишь благодаря ему у нее был теперь собственный уютный домик, и
она избавлена была от участи бедной гувернантки, вынужденной зарабатывать
себе на пропитание. Но сегодня она не в силах была выполнить его просьбу.
Если бы нынче вечером ее голос зазвучал в божьем храме, то с уст ее слетали
бы не благолепные и кроткие слова, но стенания и богохульства.
Впрочем, к ее великой и неописуемой радости, вечером, часу в девятом,
Карл-Артур снова явился к ней. Он вошел весело и непринужденно и спросил, не
даст ли она ему поужинать. На лице ее, должно быть, отразилось удивление, и
тогда он объяснил, что весь день спал в лесу. Он, должно быть, был крайне
утомлен, потому что проспал не только обед, но и ужин, который в пасторской
усадьбе подается на стол ровно в восемь. Быть может, в доме фру Сундлер
найдется немного хлеба и масла, чтобы он мог утолить ужасный голод?
Фру Сундлер недаром была дочерью такой превосходной хозяйки, как
Мальвина Спаак. Никто не мог бы сказать, что у нее в доме нет порядка. Она
тотчас же принесла из кладовой не только хлеб и масло, но также яйца,
ветчину и молоко.
От радости, что Карл-Артур возвратился и попросил у нее помощи как у
старинного друга его семейства, она вновь воспрянула духом и решилась
заговорить о том, сколь глубоко удручена она тем, что высказала ему нынче
нечто порочащее Шарлотту. Уж не подумал ли он, будто она хочет посеять рознь
между ним и его невестой? Нет, она, разумеется, понимает, что поприще
учителя также весьма благородное призвание, но ничего не может с собою
поделать. Она всякий день молит бога о том, чтобы магистр Экенстедт остался
пастором в их деревне. Ведь в здешнем захолустье так редко выпадает случай
послушать настоящего проповедника.
Разумеется, Карл-Артур ответил ей, что если кому и следует просить
прощения, то скорее ему самому. Да ей и незачем раскаиваться в своих словах.
Он знает теперь, что само провидение вложило их в ее уста. Они пошли ему на
пользу, они послужили его прозрению.
Слово за слово, и Карл-Артур рассказал ей обо всем, что с ним произошло
после того, как они расстались.
Он был так упоен счастьем и так полон восхищения великим милосердием
божьим, что ему невмоготу было молчать. Он должен был рассказать обо всем
хоть одной живой душе. Какое счастье, что эта Тея Сундлер, которая еще
раньше через свою мать была посвящена во все обстоятельства их семейства,
вдруг оказалась на его пути.
Но, услышав о расторгнутой помолвке и о новом сватовстве, фру Сундлер
должна была понять, что все это может обернуться большой бедой. Она должна
была бы понять, что Шарлотта лишь с досады и из упрямства отвечала
утвердительно на вопрос жениха о ее пристрастии к епископскому сану. Она
должна была бы понять, что этот союз с далекарлийкой еще не столь прочен и
его можно было бы расстроить.
Но если вы долгие годы мечтали о том, чтобы каким-нибудь образом
сблизиться с пленительным юношей, стать его другом и наперсницей - нет, нет,
упаси боже, никем другим,- то достанет ли у вас духу говорить с ним
рассудительно, когда он впервые открывает вам свое сердце?
Можно ли было требовать от Теи Сундлер чего-нибудь иного, кроме
глубочайшего восхищения, сочувствия и признания, что решение Карла-Артура
выйти на проезжую дорогу в поисках невесты было поистине героическим!
Можно ли было требовать, чтобы она попыталась обелить Шарлотту? Чтобы
она, к примеру, напомнила ему о том, что у Шарлотты, которая превосходно
умеет улаживать чужие дела, никогда не хватало ума позаботиться о своих
интересах? Нет, этого от нее едва ли можно было ожидать.
Может статься, Карл-Артур отнюдь не был столь уверен в себе, как хотел
показать. Нескольких отрезвляющих слов было бы довольно, чтобы поколебать
его. Откровенно высказанное опасение, быть может, побудило бы его отказаться
от этой новой помолвки. Но фру Сундлер не сделала ничего, чтобы поколебать
или предостеречь Карла-Артура, она сочла всю эту историю восхитительной.
Вообразите только, он всецело поручил себя Богу! Вообразите только, он
вырвал возлюбленную из своего сердца, чтобы ничто не препятствовало ему идти
по стопам Христа!
И кто знает? Быть может, фру Сундлер была вполне искренней? Она была
романтиком с головы до ног, на столе у нее в гостиной всегда можно было
увидеть книги Альмквиста и Стагнелиуса. А теперь наконец такое
необыкновенное приключение! Наконец в ее жизни появился кто-то, кого она
могла боготворить.
Лишь одно обстоятельство смущало фру Сундлер в рассказе Карла-Артура.
Чем объяснить, что Шарлотта отказала Шагерстрему? Коль скоро она так падка
до мирских благ, как утверждает Карл-Артур, а этого фру Сундлер отнюдь не
желала оспаривать, то зачем она тогда отказала Шагерстрему? Какая выгода
была ей отказывать Шагерстрему?
И вдруг фру Сундлер осенила догадка. Она поняла Шарлотту. Та вела
большую игру, но Тея Сундлер раскусила ее.
Шарлотта тотчас же раскаялась в том, что отказала Шагерстрему, и
пожелала стать свободной для того, чтобы впоследствии дать богатому
заводовладельцу иной ответ.
Оттого-то она и затеяла ссору с Карлом-Артуром и до такой степени
вывела его из себя, что он сам порвал с ней. Вот в чем разгадка. Только так
и можно было все это объяснить.
Своей догадкой фру Сундлер поделилась с Карлом-Артуром, но он отказался
ей верить. Она объясняла ему и доказывала, а он все не хотел верить этому.
Но и она не сдавалась и даже осмелилась возражать ему.
Когда часы пробили десять и подошло время свидания с далекарлийкой, они
все еще продолжали спор. Фру Сундлер преуспела лишь в том, что, может быть,
вселила некоторые сомнения в Карла-Артура. Сама же она оставалась тверда в
своем убеждении. Она клялась и божилась, что на следующий день, или по
крайней мере в один из ближайших дней, Шарлотта обручится с Шагерстремом.
Да, вот как все обернулось. Тея Сундлер ничего не уладила; напротив,
она вновь разожгла гнев в душе Карла-Артура. Впрочем, ничего иного от нее,
пожалуй, и ожидать не следовало.
Но есть ведь и другая женщина, та, которая хотела бы помочь
Карлу-Артуру, которая хотела бы все уладить,- есть ведь Шарлотта! Да,
разумеется, но что она может сделать именно теперь, когда Карл-Артур вырвал
ее из своего сердца, точно сорную траву? Она встала между ним и его Богом.
Она больше не существует для него.
Но даже если бы он и захотел выслушать ее, можно ли надеяться, что
Шарлотта сумеет найти нужные слова? Можно ли ожидать, что у нее, юного,
горячего существа, достанет ума отбросить свою гордость и сказать те
кроткие, ласковые примирительные слова, которые помогут ей спасти
возлюбленного?

На следующее утро, направляясь, как обычно, из своего флигеля в
пасторский дом к утреннему кофе, Карл-Артур то и дело останавливался, чтобы
насладиться утренней свежестью, полюбоваться бархатистым отливом росистых
газонов и пышной красочностью левкоев, прислушаться к радостному гудению
собирающих мед пчел. С отрадой почувствовал он, что лишь теперь, после того
как он освободился от мирских соблазнов, он может всецело ощутить
великолепие природы.
Войдя в столовую, он с удивлением увидел, что Шарлотта встречает его,
как обычно. Его умиление сменилось легкой досадой. Он полагал, что отныне
свободен, что борьба завершена. Шарлотта же, напротив, как будто не
понимала, что разрыв между ними решен окончательно и бесповоротно. Не желая
быть откровенно неучтивым, он коротко поздоровался с нею, но сделал вид, что
не заметил ее протянутой руки, и прошел прямо к столу.
Ему казалось, что он ясно дал ей понять, что она может не докучать ему
долее своим присутствием. Но Шарлотта, как видно, не желала ничего понимать
и не уходила из столовой.
Хотя он старался не поднимать головы, чтобы не встречаться с ней
глазами, но при одном взгляде, случайно брошенном на нее, все же успел
заметить, что лицо Шарлотты землистого оттенка, а глаза обведены красными
кругами. Весь вид ее свидетельствовал о том, что она провела ночь без сна,
терзаясь горем и, быть может, даже раскаянием.
Ну и что же! Ведь и он не спал в эту ночь. С десяти до двух он сидел на
лесном пригорке, беседуя с невестой, которую Бог избрал для него. Правда,
обычный предрассветный ливень разлучил их и принудил его вернуться домой, но
душа его была переполнена счастьем новой любви, и он не пожелал отдать сну
эти сладостные часы. Он сел за письменный стол, чтобы написать родителям обо
всем, что произошло, и, таким образом, еще раз пережить блаженство минувших
часов. И все-таки он был уверен, что по его виду никто не смог бы сказать,
что он не сомкнул глаз в эту ночь. Он был свеж и бодр, как никогда.
Его стесняло то, что Шарлотта хлопочет вокруг него как ни в чем не
бывало. Она придвинула поближе к нему сливочник и корзинку с сухарями,
подошла к оконцу, ведущему в буфетную, и вернулась к столу с горячим кофе.
Наливая кофе в его чашку, Шарлотта спросила спокойно и непринужденно,
точно речь шла о чем-то самом обычном и будничном:
- Ну, каковы твои успехи?
Ему не хотелось отвечать. Отблеск святости все еще лежал на этой летней
ночи, проведенной им в обществе молодой далекарлийки. Время он употребил не
на любовные излияния, а на то, чтобы объяснить ей, как он хочет устроить
свою жизнь по заветам божьим.
Она молча слушала, робко и с запинкой отвечала на его вопросы,
застенчиво соглашалась с ним, и это вселило в него уверенность, в которой он
нуждался. Но как может Шарлотта понять блаженство и покой, которые охватили
его при этом?
- Бог помог мне,- это было единственное, что он наконец нашелся
ответить. Эти слова прозвучали в ту минуту, когда Шарлотта наливала кофе
себе в чашку. Ответ Карла-Артура, казалось, испугал ее. Она, должно быть,
сперва истолковала его молчание так, что план его не удался. Она быстро
опустилась на стул, точно ноги отказались держать ее.
- Господи помилуй, Карл-Артур, уж не натворил ли ты глупостей?
- Разве ты, Шарлотта, не слышала, что я сказал вчера, когда мы
расстались?
- Ну, разумеется, слышала. Но, милый ты мой, не могла же я принять твои
слова всерьез. Я думала, ты просто хочешь припугнуть меня.
- Так знай же, Шарлотта: раз я говорю, что поручаю себя Богу, то это не
пустые слова.
Шарлотта помолчала немного. Она положила себе сахару, налила сливок,
разломила один из твердых ржаных сухариков. Он решил, что ей нужно время,
чтобы прийти в себя.
Он, со своей стороны, был удивлен волнением Шарлотты. Он вспомнил слова
фру Сундлер о том, что Шарлотта желала разрыва и сама вызвала его. Но, право
же, тут его новая подруга ошибается. Ясно, что у Шарлотты и в мыслях не было
обручаться с Шагерстремом.
- Так ты, стало быть, выбежал на дорогу и посватался к первой
встречной? - спросила Шарлотта все тем же спокойным тоном, каким начала
разговор.
- Да, Шарлотта, я хотел, чтобы Бог за меня выбрал.
- И, разумеется, влип, как кур в ощип?
В этом непочтительном восклицании он узнал прежнюю Шарлотту и не смог
отказать себе в удовольствии дать ей достойную отповедь.
- Ну, разумеется,- сказал он.- Упование на Бога всегда казалось
непростительной глупостью в глазах Шарлотты.
Рука ее чуть задрожала, ложечка звякнула о чашку. Но Шарлотта не
поддалась гневному чувству.
- Нет, нет,- сказала она.- Не будем снова затевать ссору, как вчера.
- Тут, я полагаю, ты, Шарлотта, права. Тем более что я никогда еще не
был так счастлив.
Это было, пожалуй, чересчур жестоко, но он ощущал непреодолимое желание
дать ей понять, что он примирился с Богом и что душа его обрела мир и покой.
- Вот как, ты счастлив! - произнесла Шарлотта.
Трудно сказать, что скрывалось за этими словами. Горечь и боль или
просто насмешливое удивление?
- Путь открыт передо мною. Теперь ничто больше не препятствует мне жить
по заветам божьим. Бог послал мне истинную подругу.
Карл-Артур несколько нарочито подчеркивал свое счастье. Но его
тревожило спокойствие Шарлотты. Она, казалось, все еще не понимает,
насколько это серьезно; не понимает, что дело решено навсегда.
- Что ж, тебе, выходит, повезло больше, нежели я думала,- промолвила
Шарлотта самым будничным тоном.- Однако не могу ничего сказать, пока не
узнаю, с кем ты обручился.
- Ее зовут Анна Сверд,- сказал он,- Анна Сверд.
Он готов был без конца повторять это имя. Чары летней ночи,
пленительная сила новой любви опять ожили в нем при звуке этого имени,
скрашивая тягостные впечатления нынешних минут.
- Анна Сверд,- повторила Шарлотта, но совсем иным тоном.- Я знаю ее?
- Думаю, что ты ее видела, Шарлотта. Она из Далекарлии.
На лице Шарлотты было все то же беспомощно-вопросительное выражение.
- Тебе незачем перебирать в уме своих образованных подруг. Это простая,
бедная девушка, Шарлотта.
- Как! Неужели...- Она выкрикнула эти слова с таким волнением, что он
невольно взглянул на нее. На ее подвижном лице отобразился испуг.
- Неужели это... та самая далекарлийка, что была вчера у нас на
кухне!.. Боже милостивый! Карл-Артур, я, кажется, припоминаю: кто-то
говорил, что ее зовут Анна Сверд.
Испуг ее был непритворным, в этом сомневаться не приходилось. Но оттого
он не стал менее оскорбительным. С чего это Шарлотта вздумала опекать его? И
какое непонимание! Послушала бы она вчера Тею Сундлер!
Он торопливо сунул в чашку еще один сухарик. Ему хотелось поскорее
окончить завтрак, чтобы избежать причитаний, которые сейчас последуют.
Но странно, никаких причитаний он не услышал. Шарлотта лишь повернулась
на стуле так, чтобы он не мог видеть ее лица. Она сидела совершенно
неподвижно, но он чувствовал, что она плачет.
Он встал, чтобы уйти, хотя далеко еще не был сыт. Так вот, значит, как
она это приняла. Право же, невозможно согласиться с предположением фру
Сундлер о том, что Шарлотта сама желала разрыва. Нельзя не поверить, что она
глубоко страдает из-за расторгнутой помолвки. И так как это страдание слегка
бередило его совесть, ему вовсе не хотелось быть его свидетелем.
- Нет, не уходи! - попросила Шарлотта, не оборачиваясь.- Не уходи! Мы
должны продолжить разговор. Это так ужасно. Этого нельзя допустить.
- Сожалею, что ты, Шарлотта, столь близко принимаешь это к сердцу. Но
уверяю, что мы с тобой не созданы друг для друга.
При этих словах она вскочила со стула. Теперь она стояла перед ним,
гордо вскинув голову. Она гневно топнула ногой.
- Думаешь, я плачу о себе? - спросила она и презрительно смахнула с
ресницы слезу.- Думаешь, я убиваюсь оттого, что буду несчастна? Неужто ты не
понимаешь, что я плачу о тебе! Ты создан для великих дел, но все полетит к
черту, если ты возьмешь себе такую жену.
- Что за выражение, Шарлотта!
- Я говорю то, что думаю. И хочу решительно дать тебе совет, друг мой.
Уж если ты и впрямь вздумал жениться на крестьянке, то возьми по крайней
мере местную, из тех, кого ты знаешь. Не женись на коробейнице, которая
бродит по дорогам одна, без призора! Ты ведь не ребенок. Должен же ты
понимать, что это значит.
Он пытался остановить поток оскорбительных слов, который изливало это
ослепленное создание, не желая понять всей сути свершившегося.
- Она невеста, посланная мне Богом,- напомнил он.
- Вовсе нет!
Шарлотта, должно быть, хотела сказать, что это она - невеста,
предназначенная ему Богом. Быть может, именно эта мысль вызвала у нее слезы,
градом катившиеся по щекам. Сжав кулаки, она пыталась овладеть голосом.
- Подумай о твоих родителях!
Он прервал ее:
- Я не опасаюсь за своих родителей. Они истинные христиане и поймут
меня.
- Полковница Беата Экенстедт! - воскликнула Шарлотта.- Она поймет? О
боже, Карл-Артур, как мало знаешь ты свою мать, если воображаешь, что она
когда-нибудь признает далекарлийку своей невесткой. Отец отречется от тебя,
он лишит тебя наследства.
Гнев начал овладевать им, хотя до сих пор ему удавалось сохранять
спокойствие.
- Не будем говорить о моих родителях, Шарлотта!
Шарлотта, казалось, поняла, что зашла чересчур далеко.
- Ну, хорошо, не будем говорить о твоих родителях! Но поговорим о
здешних пасторе и пасторше, и о епископе Карлстадском, и обо всем соборном
капитуле. Что, по-твоему, они скажут, когда услышат о том, что
священнослужитель выбегает на проезжую дорогу, чтобы посвататься к первой
встречной? А здешние прихожане, которые столь ревностно следят за тем, чтобы
священники блюли благопристойность, что скажут они? Быть может, тебе нельзя
будет даже остаться здесь. Быть может, ты принужден будешь уехать отсюда. А
что подумают об этом сватовстве остальные священники здешней епархии? Будь
уверен, что они, да и весь Вермланд, ужаснутся! Вот увидишь, люди утратят к
тебе уважение. Никто не станет ходить в церковь на твои проповеди. Тебя
пошлют на север в нищие финские приходы. Ты никогда не получишь повышения.
Ты кончишь свои дни помощником пастора.
Она была так увлечена, что могла бы говорить еще долго, но, должно
быть, очень скоро заметила, что все ее пылкие увещевания не производят на
него ни малейшего впечатления, и разом умолкла.
Он изумлялся самому себе. Право же, он был изумлен. Еще вчера малейшее
ее слово имело для него значение. Теперь ему было почти безразлично, что она
думает о его поступках.
- Ну что, разве не правду я говорю? - спросила она.- Можешь ты это
отрицать?
- Я не намерен обсуждать все это с тобой, Шарлотта,- сказал он
несколько высокомерно, ибо чувствовал, что каким-то образом со вчерашнего
дня получил превосходство над нею.- Ты, Шарлотта, толкуешь о повышении и
благосклонности власть имущих, а я полагаю, что именно они пагубны для
священнослужителя. Я держусь того мнения, что жизнь в бедности с простой
женой, которая сама печет хлеб и моет полы, освобождает священника от
пристрастия к мирскому; именно такая жизнь возвышает и очищает.
Шарлотта ответила не сразу. Обратив взгляд в ее сторону, он увидел, что
она стоит, потупив взор, и, выставив ногу, водит по полу носком, точно
смущенная девочка.
- Я не хочу быть таким священником, который лишь указывает путь
другим,- продолжал Карл-Артур.- Я хочу сам идти этим путем.
Шарлотта все еще стояла молча. Нежный румянец разлился по ее щекам,
удивительно кроткая улыбка играла на ее губах. Наконец она произнесла нечто
совершенно поразительное:
- Думаешь, я не умею печь хлеб и мыть полы?
Что она хочет этим сказать? Может, она просто шутит?
На лице ее было все то же простодушное выражение юной конфирмантки.
- Я не хочу стоять тебе поперек дороги, Карл-Артур. Ты, ты будешь
служить Богу, а я буду служить тебе. Сегодня утром я пришла сюда, чтобы
сказать тебе, что все будет так, как ты пожелаешь. Я сделаю для тебя все -
только не гони меня.
Он был так поражен, что шагнул ей навстречу, но тут же остановился,
точно опасаясь ловушки.
- Любимый мой,- продолжала она голосом едва слышным, но дрогнувшим от
нежности,- ты не знаешь, через какие муки я прошла нынче ночью. Мне нужно
было едва не лишиться тебя, чтобы понять, как велика моя любовь.
Он сделал еще шаг ей навстречу. Его испытующие взоры стремились
проникнуть ей в душу.
- Ты больше не любишь меня, Карл-Артур? - спросила она и подняла к нему
лицо, смертельно бледное от страха.
Он хотел сказать, что вырвал ее из своего сердца, но вдруг
почувствовал, что это неправда. Ее слова тронули его. Они снова зажгли в его
душе угасшее было пламя.
- А ты не играешь мною? - сказал он.
- Ты же видишь, Карл-Артур, что я говорю серьезно.
От этих слов душа его точно воскресла. Словно костер, в который
подкинули топлива, вспыхнула в нем прежняя любовь.
Ночь на лесном пригорке, новая возлюбленная будто окутались туманом и
исчезли. Он забыл их, как забывают сон.
- Я уже просил Анну Сверд стать моей женой,- нерешительно пробормотал
он.
- Ах, Карл-Артур, ты мог бы все уладить, если бы только захотел. Ведь с
нею ты был помолвлен всего лишь одну ночь.
Она произнесла эти слова боязливо и умоляюще.
Его невольно влекло к ней все ближе и ближе. Любовь, которую излучало
все ее существо, была сильна и неодолима.
Внезапно она обвила его руками.
- Я ничего, ничего не требую. Только не гони меня от себя.
Он все еще колебался. Он никак не мог поверить, что она совершенно
покорилась ему.
- Но тебе придется позволить мне идти своим путем.
- Ты будешь истинным пастырем, Карл-Артур. Ты научишь людей идти по
стопам божьим, а я стану помогать тебе в твои