Штирлиц живет этажом выше (глава девятая, в которой рассказывается о том, как я стал Шелленбергом, о моей роковой страсти к фрау Гейдрих, о вербовке Мюллера и о "Семнадцати мгновениях весны")

В Германском руководстве было крайне мало образованных людей. Поэтому когда встал вопрос о моем продвижении по службе, меня стали рвать на части Гестапо, Шутцштаффель (СС) и Зихерхайтсдинст (СД). Да и то сказать: герой-подводник, кавалер железного креста и полиглот! Связи с Центром у меня тогда не было, не успел наладить после "автономного плавания", поэтому пришлось выбирать самому. Наиболее интересным ведомством в плане доступа к секретной информации мне показалась служба безопасности (СД).

СД тогда только-только возглавил Рейнхард Гейдрих. Прежнего шефа этой службы, оберфюрера СС доктора Мельхорна, по навету Гейдриха Гитлер снял с должности и отправил в бессрочное кругосветное путешествие под видом филателиста, с заданием сообщать ему о ситуации "на местах". Таким оригинальным путем мудрый фюрер намеревался убить сразу двух зайцев: обновить коллекцию иностранных почтовых марок и восполнить пробелы в политической географии.

Когда я впервые увидел Гейдриха на собеседовании по поводу приема на работу, его внешность произвела на меня определенное впечатление. Он был внушительного роста, с необычайно высоким широким лбом, маленькими звериными глазками, хищным вытянутым носом, широченным ртом, толстыми мясистыми губами, длинными тонкими руками и непомерно большим задом. Голос его был очень высоким, на истеричных нотах, речь - нервной и прерывистой, и он почти никогда не заканчивал предложений.

Я рассказал ему байку про немецких родителей, которой меня научил командир подводной лодки. Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что сообщенные мной сведения будут проверяться, но я надеялся в скором времени выйти на связь с Центром, а уж они позаботятся и о папе с мамой, и о бабушке, и о дедушке, и можно не сомневаться, что в скором времени в Кенигсберге появится дружное семейство Сидороффых. Гейдрих выслушал мою историю с интересом и посоветовал сменить фамилию на более арийскую.

- Как звали вашего немецкого прадедушку, который вышел из Германии, чтобы поселиться...? - спросил он.

Я на секунду задумался. Единственным прадедушкой, которого я знал, был Алексей Гребнев. Гребнев Леша. На немецкое имя не похоже... А если задом наперед? Ашелвенберг... Уже кое-что! А имя возьмем папашино, Валентин, и переделаем на немецкий манер.

- Вальтер Шелленберг, - не моргнув глазом, ответил я.

- Вот и отлично! Я договорюсь с "Рассе унд Зидлунгсхаумптамт", чтобы вам выдали новый аусвайс. Там большие специалисты по... Теперь давайте поговорим о музыке. Вы играете на каких-нибудь...

- Я играю на...

Никогда я еще не был так близок от провала. Дело в том, что когда я жил в семье Лениных (так называли в Кремле семейство Ленина и Крупской), Ильич научил меня играть на балалайке. Но не мог ведь я признаться в этом отъявленному фашисту!

- ... на мандолине, - сказал я, решив, что переучиться в случае чего будет совсем несложно. - А вы сами на чем играть изволите?

- На скрипке, - гордо заявил Гейдрих. - У меня, знаете ли, дома есть...

Да, невероятно, но факт: этот несуразный человек с внешностью голодного паука оказался превосходным скрипачом! По выходным он устраивал в своем доме вечера камерной музыки, и я неизменно подыгрывал ему на мандолине и на гитаре. Впоследствии к вящему удовольствию шефа я освоил и арфу. Но это так, к слову.

Знание иностранных языков обеспечило мне высокую должность в СД: меня назначили начальником службы внешней разведки. Кабинет, который мне выделили, был, по сути, неприступным бастионом, хотя внешне выглядел весьма роскошно: дорогая мебель из ценных пород дерева, пушистый персидский ковер на полу, антикварный шкаф со справочной библиотекой, широкий стол с разноцветными телефонами: белый - простая связь, серый - засекреченная, коричневый - прямая связь с Гиммлером и черный - с Гитлером. Окна, однако, были затянуты не гобеленами, а проволочной сеткой под высоким напряжением. В стол были вделаны два пулемета, которые автоматически наводились на посетителя. Стоило нажать потайную кнопку в ножке стула - и они изрешетили бы любого неполюбившегося мне гостя. Раз уж речь зашла о технических деталях, нельзя не упомянуть о том, что в моем служебном "Мерседесе" был установлен коротковолновый радиопередатчик - прообраз сотового телефона, при помощи которого я мог связаться с любым своим сотрудником и впоследствии - с женой из любой точки в радиусе 40 километров от Берлина.

Собственно говоря, моя карьера в СД или службе безопасности СС (с 1939 года - "Рейхзихерхайтсхауптамт" или Главное управление имперской безопасности), включая тайные операции по внешней разведке, осуществлявшиеся под моим руководством, была описана мной в книге мемуаров "Лабиринт", вышедшей сразу после моей официальной смерти. Как Вальтер Шелленберг я умер 31 марта 1952 года в Клинике Форнака, в Турине. А на самом деле в то время, когда меня отпевали в Италии, я сидел во Владимирской тюрьме под следствием. Что и говорить, мемуары были написаны мной по приказу свыше, но как ни странно, вышли в свет практически без купюр. Видимо, сыграло свою роль то, что они были опубликованы на Западе, а не в СССР, и НКВД не хотело выдавать своей причастности к авторству.

Что касается официального "Шелленберга", жизнь его была скоротечна: в 22 года вступил в нацистскую партию, в 24 - в СД, в 31 назначен начальником 6-го Управления РСХА (внешняя разведка), в 35 приговорен Нюрнбергским трибуналом к шести годам тюрьмы, в 41 освобожден по состоянию здоровья, в 42 скончался. Был дважды женат и оставил после себя ребенка.

Итак, остановлюсь на том, о чем по разным причинам было недоговорено в мемуарах.

Во-первых, в 1952 году я лишь смутно намекал на свои особые отношения с фрау Гейдрих. Мол, верховая езда, концерты, бридж и прочие невинные развлечения. На самом деле у меня с этой нордической красавицей был бурный роман, который чуть было не стал для меня гибельным. Однако в мемуарах я замолчал этот роман отнюдь не из-за НКВД, но чтобы не доставить горьких минут моей верной жене, которая в то время еще была жива. А роковой для меня эта страсть едва не стала после одного неприятного случая.

Началось все с того, что на острове Фемарн в Балтийском море собралась объединенная конференция СС и полиции, а жена Гейдриха была как раз оттуда родом и отдыхала там в то время на летней вилле. Сразу по окончании конференции Гейдрих вылетел на личном самолете в Берлин, а его супруга уговорила меня остаться с ней еще на один день. Конечно, это было полным безумием, спать с женой своего начальника, одного из самых могущественных людей Третьего Рейха, но любовь лишила меня разума, и я остался на острове. Чтобы не попадаться на глаза прислуге, доносившей все Гейдриху, я отправился с возлюбленной на автомобиле на озеро Пленер, где она бегала еще пацанкой, по ее собственному выражению. Это была райская ночь: мы купались голышом в теплом озере, жгли костер и без устали кувыркались на свежескошенной траве.

Разумеется, не успел я вернуться в Берлин, Гейдриху уже было обо всем известно. Я ожидал возмездия, но Рейнхард был внешне спокоен. Зловещим симптомом его чрезмерного раздражения выступало лишь то, что он избегал общения со мной. Тем более, я обеспокоился, когда начальник четвертого управления группенфюрер Генрих Мюллер сообщил мне, что Гейдрих хочет пройтись с нами вечером по городу в штатском. Такие походы по кабачкам случались неоднократно и ранее: мой шеф любил "сообразить на троих" после работы, - и все же на этот раз я предчувствовал западню.

Сначала мы зашли в один изысканный и очень уж приличный ресторан, а после отправились в маленький кабачок-гадюшник на Бендлерштрассе, возле военного министерства. Мюллер заказал свое любимое баварское пиво и подал мне кружку. Гейдрих потребовал крепленого рейнского вина и неожиданно стал травить байки из жизни летчика-истребителя. Я сильно сомневался в правдивости его рассказов, поскольку мне доподлинно было известно, что он служил не в авиации, а на флоте, в чине кадета на крейсере "Берлин" под командованием Канариса, будущего адмирала. Морским лейтенантом он так и не стал, потому что попал как кандидат в офицеры под суд чести по обвинению в личной нечистоплотности (онанизме). Да, я знал, что мой шеф нагло врет, но ведь я не мог ему сказать в лицо: "Рейнхард, дружище, ты гонишь!" Я с серьезным видом слушал историю о неравном воздушном бое с французами, а бесцеремонный Мюллер, которому еще лучше была известна биография нашего начальственного собутыльника, позволял себе мерзко хихикать, пуская пузыри в пивную кружку. Наконец, и я не выдержал и усмехнулся уголком рта - и в этот самый момент коварный Мюллер неожиданно спросил меня, прерывая рассказ Гейдриха:

- Ну и как ты, Вальт, трахнул русалочку на озере Пленер?

Я от такой беспардонной наглости поперхнулся пивом, а Гейдрих сильно побледнел.

- Мужики, что это значит? - спросил я как можно беззаботнее.

- Во-первых, я тебе не мужик! - позеленел от злобы Гейдрих. - А во-вторых, Генрих по моей просьбе подсыпал в твое пиво яд, и если ты во всех подробностях не расскажешь, что вытворял на озере с моей женой, то умрешь в страшных му... - от волнения он не смог докончить фразы.

- А если расскажу? Умру быстро? - попробовал отшутиться я.

- Тогда я прощу тебя и дам тебе противоядие, - хмуро заявил мой босс.

Он явно брал меня на испуг. Не стал бы он всерьез травить меня при Мюллере! Хотя, черт его знает, на что способны обманутые мужья в приступе ревности - сам я и не такое вытворял. Как бы то ни было, больше всего меня волновало то, как к моим развлечениям отнесется мой настоящий начальник, тот, который на Лубянке, ведь рано или поздно, дойдет "сигнал" о моем "моральном разложении" и до него. Делать было нечего: я сделал вид, что поверил Гейдриху, и дал ему слово, что больше никогда не подойду к его жене. Он по инерции все еще настаивал на подробностях, но Мюллер уговорил его сдаться и заказать мне "бокал противоядия" - огромную рюмку мартини. Так я предал Любовь. А это почти то же самое, что предать Родину.

Другой малоосвещенный в мемуарах момент - сотрудничество Мюллера с советской разведкой. Та книга писалась по горячим следам, и нельзя было разглашать все подробности, связанные с его работой против фашистов, поскольку могли пострадать завербованные Мюллером люди, его бывшие подчиненные, которые теперь работали против Англии, Франции и Америки.

Начну издалека: в начале 1943 года при активном участии шефа гестапо была разгромлена "Красная капелла", советская разведсеть, действовавшая на всей территории германской империи, от Норвегии до Пиренеев и от Атлантики до Одера. Берия был так взбешен этим неслыханным провалом наших агентов, что тут же собрал коллегию НКВД, которая вынесла Мюллеру смертный приговор. Единственным человеком, который мог реально осуществить его, был я. Безопаснее всего было отравить Мюллера какой-нибудь гадостью из коллекции чекистского токсиколога академика Муромцева, но Центр и слышать не хотел про такой простой способ ликвидации, неумолимо настаивая на расстреле. Делать было нечего, пришлось идти на риск.

Весной 1943 года в средневековом замке в австрийских Альпах проходило совещание атташе по делам полиции в иностранных государствах. Как обычно, днем делегаты заседали, а вечером вволю расслаблялись, предаваясь обильным пиво-вино-шнапсовым возлияниям. На третью ночь Мюллер так напился, что мне пришлось тащить его на себе в его комнату. Представился удобный случай: во всем замке не было ни одного трезвого человека, включая официанток и горничных, которым ради смеха в тот вечер сделали спиртовую клизьму, и никто не был в состоянии заметить что-либо подозрительное до наступления утра. К тому же, толстые каменные стены в апартаментах Мюллера наглухо изолировали всякий шум - хоть из пистолета пали, хоть из ружья, хоть из мортиры.

Прислонив Мюллера к стене и придавив его дубовым столом, чтобы не упал, я окатил его холодной водой из кувшина, и когда он пришел в чувство, зачитал ему приговор коллегии НКВД. Мюллер смотрел на своего палача с нескрываемым интересом, особенно когда я стал искать пистолет, которого у меня с собой не было... Стыдно признаться, но я был тоже сверх меры пьян и потерял свое оружие в саду, когда вместе с остальными "атташе" палил по фазанам.

- Ну и как же вы будете меня убивать? - серьезно спросил Мюллер.

- Я тебя... да я тебя... я тебя голыми руками задушу, фашистская гадина!

Я набросился на Мюллера и принялся его душить, он в ответ стал душить меня. Через пять минут изнурительной борьбы мы уже оба еле дышали.

- Ладно, - прохрипел посиневший Мюллер. - Твоя взяла. Да отпусти ты! Набросился, как дурак какой-то! Ну зачем вам меня убивать? Лучше я на вас работать буду. Мне же цены нет... Шеф гестапо - кремлевский агент, не хило, а?!

- Хм... Действительно, не хило, - согласился я, ослабляя хватку. - А не обманешь?

- Нет, слово... Э-э... Ну чем тебе поклясться, дурья твоя бошка? Ты пойми, брат, мне эти нацистские чистоплюи, гиммлеры-шлиммлеры, уже поперек горла стоят. Буржуи они, вот кто! А я из низов поднялся, сам всего добился, без папиной помощи. Папа у меня нищим был, вот... А я в полиции простым сыщиком с облав начинал. Не по мне нацизм этот сопливый, слишком много детской мистики, патриотического сюсюканья и демократических компромиссов. Я привык везде напролом идти, как вы, коммунисты. Хочу быть несгибаемым ленинцем, понял?

- Ну ты, блин, даешь! - искренне восхитился я, от изумления переходя на русский язык. - Завтра... Нет, уже сегодня доложу наверх о твоем историческом решении и подам на апелляцию. Все будет зер гут, не турбуйся!

Берия нашел в себе мужество по достоинству оценить смелый шаг Мюллера и добился для него замены смертной казни на пожизненное заключение с отсрочкой приговора до окончания войны. Трудно переоценить все то, что Мюллер сделал для России... Точнее, то, что он не сделал, поскольку основная его заслуга заключалась в саботировании работы гестапо. Почти невероятно, но факт: начиная с середины 1943 года гестапо не разоблачило ни одного советского агента на территории Германии! Советы не остались в долгу и избавили Генриха от суда. Он умер в начале 50-х годов на даче в Переделкино от сердечного приступа, употребив слишком много ледяной водки после бани. В последний путь его провожала жена Нона, студентка ВГИКа, дородная красавица (Мюллер не признавал мелких женщин).

Когда к началу 1944 года фюрер почувствовал что-то неладное в работе своей тайной полиции, он решил устроить Мюллеру взбучку и вызвал того на ковер. Имея совершенно скудное образование и едва умея складно писать, Мюллер был прекрасным психологом, поэтому когда Гитлер стал орать на него, он не стал оправдываться, а сам в ответ обложил фюрера отборным матом, после чего развернулся на сто восемьдесят градусов, щелкнул каблуками и с криком "Гитлер капут!" удалился. Несчастный Адольф был так шокирован выходкой "строптивого баварца", что на три дня потерял дар речи.

Но и когда к Гитлеру вернулся голос, он наказал Мюллера лишь тем, что перестал приглашать его на званые вечера и приемы. Здесь нужно заметить, что у Гитлера была одна существенная слабина в характере: он не мог, как Сталин, сурово карать своих соратников. Видно, сказывался "синдром Рема". 30 июня 1934 года, в "ночь длинных ножей", фюрер жестоко расправился со своим бывшим другом и единомышленником, командиром штурмовых отрядов. Дальнейшее поведение Гитлера говорит о том, что его всю оставшуюся жизнь преследовали угрызения совести за свою чрезмерную жестокость: с той злополучной ночи вплоть до покушения на него 20 июля 1944 года фюрер не покарал ни одного из своих сподвижников, хотя и было за что. Бесхребетность Гитлера в отношении людей, с которыми он был знаком лично, до крайности развратила верхушку третьего рейха. В буквальном смысле слова каждый делал все что ему заблагорассудится и ни за что не нес ответственности. К примеру, рейхсмаршал Геринг, который отвечал в третьем рейхе за вывоз культурных ценностей с оккупированных территорий, открыто грабил имперскую казну, за что и получил прозвище "короля спекулянтов". Зная об этом, Гитлер не доверял Герингу серьезных дел - только и всего. Опальный рейхсмаршал утешился тем, что приобрел в северных окрестностях Берлина роскошную виллу, назвал ее в честь своей первой жены "Каринхалле" и устроил в ней художественную галерею, мало чем уступающую по богатству Прадо или Уффици.

В то время как любое слово Сталина ловилось на лету и немедленно претворялось в жизнь, указания Гитлера на каждом шагу игнорировались. Дело доходило до смешного: фюрер четыре месяца добивался запрещения демонстрации в Берлине американского фильма "Серенада солнечной долины" как пропагандирующего чуждые арийской расе ценности - в ответ он слышал неизменное "яволь", никто не возражал и не пререкался, но фильм продолжал идти с большим успехом у зрителей. Адольф был в ярости: он топал ногами, плевался и матерился, подчиненные изображали на лицах безмерное почтение и благоговейный ужас, лепетали "яволь" и поспешно удалялись, чтобы... пригласить на "Серенаду" очередную фройляйн. Фюрер рыдал от бессилия, да и что он мог поделать? Самолично ворваться в проекторную будку и изорвать на куски ненавистную пленку?!

Кстати, о фильмах: когда Мосфильм задумал снять телесериал по моей биографии, написанной Ю. Семеновым, в которой я раздвоился на Штирлица и собственно Шелленберга, первоначально планировалось пригласить на главные роли артистов театра Ленинского комсомола. Штирлица должен был играть Янковский, Шелленберга - Караченцов, Мюллера - Леонов, а радистку Кэт - Коренева. Однако культурный отдел ЦК КПСС встал на дыбы: как это так, ленинский комсомол и имперская канцелярия! В итоге ведущие роли были распределены между любимыми артистами Леонида Ильича.

Но вернусь к фюреру: в последние дни жизни он был так разочарован в немецкой дисциплине и воле к победе, что сказал при мне буквально следующее: "Немцы - дерьмовый народ. Проиграв войну, они докажут свою биологическую неполноценность. Германская раса недостойна меня. Если бы я располагал такой нацией, как Сталин, исход войны был бы другим".

Однако история - гордая женщина, она всегда отдается кому-то одному, а остальные только наблюдают, как ее имеет "победитель". Двух победителей быть не может. Гитлер то ли застрелился, то ли отравился (да и кому интересно, как умер тиран-неудачник?), а Сталин повесил себе на грудь "Орден Победы" и отдал высшее руководство Германии под трибунал. Оказался под судом и я. Разумеется, Вышинский не собирался судить меня всерьез, это был только спектакль для американцев, потому что по плану Центра я должен был организовать для "янки" внешнюю разведку. Но об этом - в следующей главе.

Предыдущая глава
Продолжение