Рассказ Маглора.

Если рассказывать эту историю с начала, то вы знаете, с чего я начну - с того часа, который кажется теперь самым важным в моей жизни и заслоняет всё остальное. Мы дали Клятву. Всё, что было прежде, Она превратила в пепел, и мне трудно вспоминать жизнь в Амане. Даже память о времени моей юности потеряла реальность и смысл. Если я говорю о Ней с большой буквы, то я всегда имею ввиду Клятву.

Мы дали Клятву и следуя ей, пришли в Белерианд. Мы бежали вперёд, с каждым прыжком оказываясь на шаг дальше от цели. Почти всё, чем мы владели в начале пути, теперь потеряно. Многие из тех, кто шёл за нами, погибли. Пали Маглоровы врата. Распался Союз Маэдроса. Сдан Амон Химринг. Погибли трое моих братьев - Кэлегорм, Куруфин, Карантир. А Камни - Камни так и не стали ближе, зато мы стали куда ближе к долгожданной награде, которую сами выбрали для себя на площади Тириона.

В Амон Эреб - последнюю из крепостей нашего рода, пришли вести о Камне. Вести о том, что Камень - наверное в Гаванях Сириона. Мы ждали с решением, пока не исчез последний повод для сомнений, и когда наконец Ильломэ из народа Маэдроса подтвердил, что видел Камень в Гаванях, собрались на совет. Впрочем, совет - громкое слово, потому что Маэдрос не стал никого звать, кроме своих братьев. Вначале сбивчиво и горячо говорили близнецы - о том, что не хотят повторения Дориата. Я добавил - если судьба нам потерять себя во Тьме, то пусть на пути к этому неизбежному концу прольётся меньше крови. Решение вынес Маэдрос -- он сказал, что никуда не пойдёт и ничего не станет предпринимать, даже послов отправлять. Мы ведь и без послов знали, что Эльвинг не отдаст Камень, и начинать переговоры - только обманывать и искушать себя. Мы все поддержали Маэдроса в его решении... и всё же, оно прозвучало, как приговор. Я знал, что оно значит, мы все знали - ночи без сна, дни без еды, и хочется, упав на землю, рвать её ногтями и зубами, как дикий зверь. Кажется, как будто ты ранен, но не можешь лечь на ложе и прекратить бередить свои раны, а всё время ходишь и делаешь что-то, поливая землю драгоценной влагой своего тела.

Мы вышли на площадь, и вокруг собрался народ. Люди и эльфы стояли, тесно сбившись, и смотрели на нас во все глаза - большинство с испугом. Они уже знали, что к нам пришли вести о Камне -- знали, и боялись нашего решения. Маэдрос заговорил - спокойно, но хрипловато, будто с трудом заставляя голос подчиниться. В ответ, как всегда, посыпались вопросы. Слишком много вопросов - хочется отмахнуться рукой, но нельзя, потому что те, кто идут за нами, имеют право знать, куда ляжет наш путь. Кто-то заговорил о Клятве. Спасибо, мы её помним - так, как никогда не помнили вы. Кто-то спросил, как мы можем оставлять дело, ради которого погибли трое наших братьев. Вы забыли добавить отца и деда. Они тоже погибли ради того, чтобы Камни принадлежали нашему роду. И если мы готовы отказаться от похода за Камнем, то только потому, что не хотим за кровь брать виру кровью тех, кого не касается эта война. С одним несогласным я поговорил позже. Лорлот, нолдо из дружины Куруфина ещё на площади сказал что-то про гибель своего лорда, горящим, больным взором шаря по лицу Маэдроса в поисках ответа. Когда все речи закончились, я подошёл к нему и спросил, не желает ли нолдо говорить со мной. Лорлот ответил, что надеялся на разговор, и рад, что я это понял. Мы ушли с площади, и какое-то время бродили по улицам бок о бок, молча. Наконец я спросил:
- Что ты хотел мне сказать ?
- Вы сегодня отрекаетесь от своего слова. Слова, ради выполнения которого уже сложили головы ваши братья.
- Они сделали свой выбор. Мы делаем свой. Мы не хотим, чтобы ради исполнения нашей Клятвы снова лилась кровь...
- И всё же я не понимаю тебя, лорд. Я считаю, что ты неправ.
- Ты вправе так думать, но помни: я не давал тебе права судить меня, и не приму твоего суда.
Я ушёл в темноту. Там можно было отдышаться.

Тем вечером ещё много всего случилось. Нам доложили, что Ульхана-вастачка ходит в лес одна, и настаивает на том, чтобы не брать охраны из воинов - как-будто скрывает ото всех что-то. Гилдон пару раз подходил ко мне, рассказывая, что недоверяет то одному, то другому... Я тоже никому не верю до конца, потому что знаю доподлинно - даже себе нельзя доверять. И всё же... часто лучше рисковать, поверив, чем отталкивать от себя без нужды. После разговора с Гилдоном я беседовал с братьями и мы запретили тем, кто живёт в крепости, покидать её без воинского сопровождения. На всякий случай - и им спокойнее, и нам.

Кто-то из братьев сказал мне, что найденная несколько дней назад в лесу человеческая женщина непонятного роду-племени похожа на деву из дома Хадора, и говорит что-то про Дорломин. Боится, трясётся... Видно, много пережила. Я понял, что Маэдрос сам говорил с ней или собирался, и оставил судьбу женщины его заботам.

У ворот появилась тень... и я узнал её. Закрыв лицо руками, быстро пошёл прочь. В догонку мне летел крик Маэдроса: "Уйдите все !" И за мной уже побежали, переспрашивая: " Это Тиэлкормо ? Это Фэанаро ?"
- Это Финдекано, -- ответил я.
- Но он же умер ?
- Иногда наша память бывает сильнее реальности - это всё, что я мог сказать.
Ко мне тоже порой приходили тени, которые, я знал, рождались в моей голове. Фэанаро, Финвэ, погибшие братья, и презрительно смеющийся Диор в намокшей от крови одежде... Правда, я не знал, чтобы их видел кто-то, кроме меня.

Мы говорили с Гилдоном о делах дружины. С каждым днём людей становилось всё меньше, а забот - всё больше. Нас было слишком мало. Я редко приглашал кого-то в дружину сам, и только по большой нужде, потому что понимал - не всякому это по сердцу, а на просьбу лорда трудно ответить отказом. И всё же, я решил, что час настал. Мы с Гилдоном подошли к Динону - полу-тэлеро, который в Амане был моим другом. С той поры наши пути сильно разошлись, но я думал, что верность, которая помогала элда пройти вслед за мной сквозь все невзгоды, облегчит для него и эту ношу. Мы вошли в зал. Динон вскочил, и низко поклонился. У меня всегда сердце щемило, когда он это делал. Когда-то Динон... Фалмалиндо был мне другом, а теперь - даже не пытался. Тяжело идти вослед, но гораздо труднее - рядом. Я едва улыбнулся, и спросил Динона, примет ли он мою просьбу - добавить к прежним заботам новые, и войти в мою дружину.
- Да, лорд, я сказал, что буду идти за тобой, и не отрекаюсь от своих слов. Да, лорд, всё, что ты скажешь...
- Хорошо. Спасибо тебе. Гилдон расскажет всё, что ты должен узнать.
Я склонил голову в коротком поклоне, развернулся и вышёл. Слова - как тяжёлые камни. С каждым разом всё холоднее, и всё... подобострастнее, что ли. И не сделать ничего, чтобы затянуть эту брешь - видно, она была пробита давно, а стрела так и осталась в ране.

Когда все разошлись спать, Она пришла ко мне. Я слышу её всегда, но когда остаюсь один, от Неё некуда деться... Я взял гитару и ушёл в шатёр - когда поёшь, есть силы не умереть. Вскоре полог откинулся и вошёл мой брат Амрод. Бледный, как я, с горящими глазами. Жутковатое зеркало моих видений. Он сел на пол рядом со мной, и попросил спеть. Я не смог... В первый раз в жизни, не смог. Наверное потому, что каждый из нас - наедине с Клятвой, и нельзя заслонить друг друга собой, руку на плечо положить, даже спеть нельзя... Я пел сам, но для него... я не мог встать там, где должен был - рядом с ним, хотя бы в песне, я ничем не мог ему помочь... Себе, наверное, тоже. Мы пошли спать и улеглись рядом, горячие, как головни из костра. Горели рядом - почти что вместе. Я вскоре понял, что не могу так, вышел на улицу и пошёл в лес - петь, ходить, и просто лежать на холодной земле, прижавшись лицом к сырым древесным корням. Когда рассвело, и люди стали появляться на улицах, я вышел в залу. Подошёл Гилдон. С ним вместе мне было проще и незаметнее отказаться от еды. Еды горячей, как пламя, которое пожирает меня изнутри. Огонь от огня только ярче горит...

Раздался троекратный звук рога от ворот - общая тревога. Я принял её с облегчением - наконец нашёлся повод собраться, стрелой к покоям, быстро одеться в доспех, и к воротам. Мы выступили минуты через две-три после первого сигнала. Неплохо, если учесть, что когда он звучал, многие ещё спали. К Амон Эреб подошёл крупный орочий отряд - их последнее время всё больше и больше, но мы разбили его почти без потерь, и вернулись в крепость.

Борвен, дочь Боргольта, вастака из дома Бора, моего дружинника, совсем выросла. Всё-таки люди взрослеют удивительно быстро. Ещё лет десять назад она была резвой задорной девчушкой, которая причиняла в крепости немало беспокойства, в одиночку выбираясь в лес за цветами. А сейчас уже ходит павой, красавица, без тени детской суеты. Не сегодня-завтра по людским обычаям уж и замуж пора. На совершеннолетии Борвен я и братья были почётными гостями - ко мне подошла и пригласила на праздник сама хозяйка дома, госпожа Найвен. Посадили во главе стола, поднесли кружки с брагой. Прекрасный напиток, заметил я. Найвен слегка толкнула дочь под бок - мол, попроси лорда сыграть, тебе сегодня не откажет. Я знал, что так будет - в этом доме любили песни. Гилдон принёс мой инструмент, и я запел и заиграл. Старался вспомнить что-нибудь посветлее, хотя это непросто, когда на сердце тяжело. Рассказал в песне о небе, которое высоко и чисто, и до него Врагу не дотянутся, пусть чёрные тучи и закроют от нас глубокую синь высоты. Вспомнил об Амане, где небесная лазурь всегда видна, даже если ветер принесёт пару тяжёлых облаков и дождь пойдёт... Я спел, и ушёл поскорее, потому что чувствовал - мне здесь рады, но пока я за столом, настоящего человеческого праздника не будет. Стесняться станут и вести себя так, как положено по эльфийским обычаям - а ведь у людей, даже тех, которые долго живут с нами, немало и своих привычек.

Маэдрос позвал меня, и я сразу понял, что случилось. Лицо брата было похоже на белую восковую маску, и мне показалось, что Майтимо становится всё менее реален, и сквозь его прозрачные черты проступает Её облик... Кажется, или вправду видится - не различить. Я пошёл к нашему шатру быстро, почти побежал. Откинул полог и в дальнем углу на полу увидел близнецов. Они полусидели-полулежали рядом, обнявшись, неестественно выгнув руки от боли. Мне захотелось упасть на колени рядом с ними и прижать их к груди. Потом я вспомнил о себе и пришло другое желание - просить, умолять - продержитесь ещё немного. Я знал, что они не услышат. Если всё уже так - значит, точно не могут держаться дольше. Маэдрос протянул мне свиток: "Они написали". Хорошее письмо. Без лишней спеси, которая давно уже неуместна. И всё же - я бы всё отдал, чтобы его не было. Сдерживая дрожь в голосе, я спросил Маэдроса:
- Кого ты хочешь послать ?
- Ты уже знаешь, кого ?
- Мне хотелось бы, чтобы среди тех, кто пойдёт в Гавани был Лаурэлос. Будет он нашим общим послом, или только моим - тебе решать. Знаешь... никто не сумеет говорить так, как он. Просить, а не требовать. Если они не услышат его, я буду знать, что они никого не услышали бы.
- Он не из нашего народа. Мы не имеем права просить его разделить нашу судьбу.
Я покачал головой,
- Прости за резкие слова, но на своём пути мы уже сделали очень много всего, на что не имели права. И сейчас я готов просить о помощи кого угодно и как угодно, лишь бы Эльвинг отдала Камень миром. Ты ведь знаешь, если она его не отдаст, свершится страшное. Я полагаю, что убивать всех, кто встанет на защиту госпожи Гаваней, я имею ещё меньше права, нежели сейчас просить эльфа Третьего Дома, который по нашей вине прошёл через Вздыбленный Лёд, быть моим послом.
- Хорошо. Пусть он идёт. И всё же - нашим общим послом станет Илессин.

Я подошёл к Лаурэлосу и тихо сказал, заставляя себя смотреть ему в глаза:
- Я должен с тобой поговорить.
- Что-то случилось ?
- Мои младшие братья больше не могут держаться нашего общего слова. У них не осталось сил идти против Клятвы.
- И что теперь ?
- Мы отправляем посольство в Гавани просить о возвращении Камня нашего отца. Я... знаю, что не в праве, и всё же прошу тебя, как друга - пойди туда. Стань моим голосом. Скажи что можешь, что хочешь - лишь бы она услышала... Я знаю, ты умеешь говорить так, как я уже никогда не смогу. Может быть, она поймёт и примет твои слова. Если нет, то... ты знаешь, что будет. Я этого не хочу. Я отдал бы всё, что в моей власти отдать, чтобы остановить бойню. Это не угроза, но просто признание правды. Если она не отдаст Камень миром, то рано или поздно мы не сможем остановиться.
- Я тоже очень не хочу повторения того что было в Дориате. Хорошо, я исполню твою просьбу. Но скажи, если я пойду туда, от чьего имени мне говорить ?
- Я прошу тебя быть моим голосом. Ты знаешь предел моей власти, и не пообещаешь ничего, что я не был бы готов исполнить. Что же до моих братьев... это надо спросить у них. Пока я могу говорить только за себя.
Мы вместе прошли в шатёр, где уже ждали близнецы. Через несколько минут из залы появился Маэдрос и следом за ним Илессин. Мой старший брат отдал нашему послу письмо и прибавил: "Надо будет - скажи на словах, мы на всё готовы, лишь бы она вернула Камень миром." Я повторил братьям вопрос Лаурэлоса -чьим послом ему быть, если Илессин посол от всех нас ? "Как пожелаешь," -- ответил Маэдрос. Послы вышли. Когда они покинули шатёр, вокруг стало темнее - наверное от того, что мы сделали ещё шаг по пути, на котором так безуспешно пытались остановиться. В какие-то мгновения мне хотелось ударить близнецов, закричать, проклиная их за то, что в своей слабости они всех нас тянут ко дну... Я никогда не смог бы это сделать - умел только смотреть на них полным горечи взглядом, и прижимать к груди, когда никто не видит, пытаясь унять горячечную дрожь.

Послы вернулись. Я прочитал свой приговор в их глазах. Мы прошли в шатёр, и они говорили слова - бесполезные и пустые, о том, что Эльвинг не может принять решение без мужа, который отплыл искать путь в Валинор - искать путь, которого никто не нашёл, и с которого, сколь я знаю, никто ещё не возвращался живым. Пустые отговорки дочери гордеца с блестящими глазами, который погубил своё Королевство и убил моего брата. Близнецы приняли известия с видимым спокойствием - не знаю, как их на это хватило, но я восхитился силой духа Амрода и Амраса. Общая беседа закончилась, и взяв Лаурэлоса за плечо, я отвёл его в сторону. Мы сели под берёзой, и я задал златовласому нолдо вопрос, который так долго меня мучал:
- Скажи, что ты увидел там ? Я знаю, Эльвинг не дала ответа, и мы понимаем оба, что она только тянет время. Миром дочь Диора не вернёт нам Камень Фэанора. И всё же... я одного не могу понять - почему ? Почему хотя бы ради жизни своего народа Эльвинг не хочет попытаться нас услышать ?
- Слишком много крови было пролито. Она хорошо помнит, чем заплатили за Камень её родичи, и не хочет знать, что отдали ради него другие. Ты прав, Эльвинг не вернёт вам Камень. Когда мы говорили, она нас не слушала - как будто нас разделяла невидимая стена.
- Но... как же так ? Неужели она не понимает, что мы не можем остановиться на том пути, на который встали однажды ? Неужели она хочет, чтобы была ещё одна резня?
- Макалаурэ, ты говорил мне, что твои младшие братья не в силах остановиться. Значит ты сам пока можешь удержаться на краю ? Может быть ты можешь помочь и им ?
- Ты не понимаешь, - я покачал головой, - каждый из нас всегда наедине с Ней. Там, во тьме, которую мы принимаем по своему слову, никто не может помочь, никто не может встать рядом. Каждый сам идёт к долгожданному концу. Каждому Клятва смеётся в лицо, и от неё нечем и некем заслониться. К тому же... я не знаю, как сказать тебе. Я бы попытался помочь братьям, но и за себя не могу отвечать до конца.

Мне передали - у крепости бродит какой-то эльф, видно с Севера. Бродит, а заходить отказывается. Ну что же - так проще. Не нужно думать, можем мы разрешить ему поселиться у нас или нет. Я полагал, что этим история о сбежавшем из Ангбанда пленнике закончится, но в скором времени он всё же появился в стенах крепости. Притащил на себе Алдамара - еле живого, с глубокой ножевой раной. Алдамар... говорил, что на сучок напоролся. Лгал, очевидно. Видно, это беглец его приласкал, а Алдамар из жалости не говорит правды. Против истины идёт -- странно для нашего народа, редко бывает. Мы даже беседовали с братьями об Алдамаре и беглеце, и сошлись в одном - бывший пленник не хочет задерживаться в нашей каменной крепости, и это хорошо. Кто знает, какое зло он вольно или невольно принёс бы в наши земли, да и... в этой крепости эльф может найти скорби больше, чем радости. А беглецу такое нынче не по силам.

Мы судили Ульхану-вастачку. Оказалось, вчера женщина взывала к Великому Волку, твари, что перед шаманами её племени выдавала себя за божество. Также она говорила другим людям, что предательство Ульфанга - эльфийская ложь. Мы долго беседовали с Ульханой, и чем дальше, тем больше понимали, что она никогда нам не поверит. Вероятно, я предпочёл бы изгнать её, слишком хорошо помня Ульфанга, но Маэдрос судил иначе - дозволить женщине и дальше жить в крепости, и запретить лишь поклоняться своему божеству. Мой старший брат иногда удивляет меня - верит людям там, где я уже не могу.

По Амон Эреб ходили толки о Камне. Куда ни пойдёшь, слышишь перешёптывание за спиной: " Камень, Дориат, Клятва, Камень, Дориат, Клятва, Лосгар, Альквалондэ...". Может быть, я уже слышал такие разговоры там, где их не было - не знаю, но вкрадчивые голоса преследовали меня повсюду. В какие-то моменты хотелось встать посреди площади и закричать во весь голос, так, чтобы стены содрогнулись: "Глупцы !!! Неужели вы не понимаете, что делаете ?! Ведь почти никто из вас не хочет разорения Гаваней. Каждым своим словом вы приближаете тот час, когда мы не сможем оставаться здесь, когда мы подчинимся зову своего Слова, и каждый, кто встанет на нашем пути, умрёт. Неужели вы этого хотите ?" Я молчал. Знал - что-то делать или запрещать бесполезно. Говорить будут всё равно, только меня бояться станут, а от этого страха мне сделается ещё горше, и ещё тяжелее оставаться собой. Однажды я всё же не выдержал. Я подошёл к столу, и сразу усмехнулся - на другом конце шёл увлечённый разговор о Резне в Дориате. Рядом на лавке сидел Амрод и сосредоточенно доделывал стрелы. Вдруг он дёрнулся, будто превозмогая боль, встал, и вышел. Я последовал за ним и нашёл его у берёзы на дальнем конце двора. Мой брат стоял, и глядя перед собой невидящим взором, крошил в пальцах сухую берёзовую ветку. Я обнял его за плечи и тихо спросил:
- Это Найвэн, её разговор ?
- Они все ! Неужели они не понимают...
Я процедил сквозь зубы:
- Сейчас я заставлю их заткнуться. Я... поговорю с ними немедля, обещаю.
Я быстро вернулся в зал, и подошёл к Найвэн и её собеседникам. Заговорил нарочито медленно и спокойно, потому что знал - дай я себе волю, сорвусь на крик или на рык звериный:
- Найвэн, я прошу тебя, никогда не говори при мне или моих братьях о Камнях нашего отца.
Мне показалось, я увидел свою руку, тянущуюся к шее женщины. Только показалось --рука на рукояти меча привычным походным жестом. Развернулся и ушёл, потому что этот разговор не должен был продолжаться. Всё, что могло быть сказано и услышано, уже произнесено, а от остального только хуже сделается.

Вначале сказали - пришёл человек из Дома Хадора, хочет остаться у нас жить. Не знаю, кто из братьев с ним разговаривал - со всеми, кто желал поселиться на Амон Эреб, мы говорили лично. Потом я услышал, что человек просится в чью-то дружину. Оно и неплохо, наверное - странник был широк в плечах и ходил мягко, как кошка - чувствовалась воинская манера. Но спустя некоторое время из дома Боргольта раздался крик Найвен: "На помощь ! Помогите ! Держите его !". Когда я подбежал, хадоринга уже повязали, и отнесли в Палаты Исцеления -- когда его пытались поймать, ранили. Я подошёл к Найвен и Боргольту, узнать, что случилось. Оказалось, что был у гостя отравленный кинжал, и случайно ядом с него отравилась Борвен - кажется, яблоко они для неё разрезали ножом хадоринга. Наверное, в этом вины человека и нет, но поговорить с ним стоит - союзники эльфов редко носят отравленное оружие. Мрачный, как туча, Боргольт просил у меня разрешения допросить хадоринга по своему, по-человечески. Я дозволил, но при мне, чтобы вастак не забылся и не сделал чего лишнего, да и услышать мне ответы не мешает. Меж тем хадоринг в Палатах Исцеления умирал. Наверное, ему было нечего терять, потому что он не стал таиться, а осыпал нас проклятиями, говоря, что его господин, Владыка Севера, скоро сокрушит нас. В последнем я, увы, не сомневался, но мы не могли оставлять в живых прислужника Врага. На лице Боргольта и Борласа, чья дочь и сестра чуть не умерла от оружия хадоринга, была такая ненависть и решимость, что казалось, им в радость мой приказ - вывести гостя с Севера за ворота и убить.

Ко мне подошёл Гилдон и сказал, что хотел бы отправиться в Гавани, потому что должен увидеть свет Камня - хотя бы тень его, хотя бы издали, хотя бы через стены. Что-то нехорошее было в его лице, что-то очень знакомое, будто я в зеркало смотрелся. Я понял, что ему действительно это нужно и пожалел. Сказал, иди, только не подходи к воротам и не допусти, чтобы тебя увидели и поняли, откуда ты. Гилдон был резок и мрачен, и мне не хотелось, чтобы он стал ещё одним нашим послом в Гавани Сириона, и разбил всё то, чего, возможно, сумело добиться первое посольство. Я также просил предводителя своей дружины просить разрешения на поход у Маэдроса, на случай, если мой старший брат не сочтёт возможным надолго лишать крепость нескольких хороших воинов. Гилдон ушёл, и вскоре я увидел его выводящим отряд за ворота. Ко мне же подошёл Маэдрос и спросил, почему я велел своим дружинникам отправиться в Гавани.
- Велел ? - удивился я.
- Гилдон сказал, что по твоему слову идёт в Гавани.
- Всё верно, по-моему слову, только я лишь разрешил, не приказал, и просил Гилдона спросить и твоего дозволения.
- Я сказал "Хорошо", потому что думал, это был твой приказ, хотя я и не мог с тобой согласиться...
- Так или иначе, я приказал Гилдону не показываться на глаза жителей Гаваней. Они всего лишь издаля посмотрят на стены.
- И проведут разведку для штурма ?
- Пусть так, но я разрешил Гилдону пойти потому, что понял - его просьба увидеть хотя бы тень света Камня, хотя бы через городские стены - не пустые слова. Ему действительно это нужно. Так, как ... как нам нужно наконец ощутить Камни в горсти.
- Мне не нравится, что уже не в первый раз Гилдон понимает твои приказы так, как ему будет удобно. Меж тем, он предводитель твоей дружины.
- Мы все этим грешим, - я покачал головой - Мы все стараемся услышать в приказе то, что нам хочется услышать.
- И всё же, Гилдон - больше других.
- Возможно. Я подумаю над твоими словами, брат.
Гилдон вернулся, но ко мне сразу подходить не стал, а я не стал его звать, хотя и удивился. Потом ко мне разъярённым соколом подлетел Маэдрос и сказал:
- Они говорили с Эльвинг. Он нарушил твоё слово.
- Я сейчас же поговорю с Гилдоном. И коли это верно, обещаю тебе - он больше не будет вести в бой мою дружину. Я не могу верить что тот, кто нарушил моё слово единожды, не сделает этого ещё раз.
- Хорошо.
Я был в гневе - неменьшем, чем Майтимо. Мы делаем всё, чтобы Эльвинг дала Камень миром. Мы делаем всё, чтобы... не идти в Гавани, если она этого не делает. Почему же наши собственные вассалы будто толкают нас вперёд - сделать шаг в пропасть ?!

Прежде, чем говорить с Гилдоном, я решил найти ему замену. Долго думал, и подошёл к Боргольту. Пусть он человек, но хороший командир. В моей дружине есть те, кто идёт за нашим Домом ещё с Амана, но, как ни странно, они меньше воины, чем старый вастак. Я нашёл Боргольта и поведал ему о проступке Гилдона, а затем спросил, примет ли он назначение. Боргольт нахмурился, и ответил, что у него есть условие, хоть и не подобает вассалу ставить условия лорду.
- Ну что же, говори, -- ответил я.
- Если я поведу твою дружину, в ней не должно быть Гилдона.
- Ты о многом просишь... Скажи, почему ты этого хочешь ?
Боргольт побледнел и слегка замялся, но ответил:
- Тогда в Дориате, помнишь ? Он ведь знал, где дети Диора. Я слышал мельком, что он разговаривал со слугами твоего брата, которые собирались сделать чёрное дело. Тогда я не придал этому значения, а когда всё свершилось, решил сохранить тайну, потому, что... содеянного было всё равно не исправить.
- Тогда - говорю тебе верно, его не будет в моей дружине. Возможно его ждёт и большая кара... но об этом после. Тебя же я попрошу повторить свои слова перед моими братьями, когда я призову тебя.
Я давно не был в такой ярости. Тридцать лет назад слуг Кэлегорма осудили на изгнание за их поступок. Тридцать лет гибель детей Диора мы считали одним из самых страшных своих деяний, пусть она пришла и не от наших собственных рук. И теперь я узнаю, что один из тех, кто искал детей по моему слову, мог их найти, если бы хотел, мог бы всё исправить. Как же он смел поступить иначе ?! Помню, тогда мы все четверо судили вассалов своего погибшего брата. Деяния Гилдона тоже марали честь всех нас. Я просил братьев собраться в шатре, и пошёл за Гилдоном. Я сказал ему, что отныне Боргольт поведёт мою дружину, его же самого я прошу предстать перед нашим судом за деяния, свершённые в Дориате.

Гилдон и Боргольт пришли. К тому времени я успел пересказать братьям, что знал, но всё же просил вастака повторить свои слова. Когда человек закончил говорить, Маэдрос спросил Гилдона, верен ли был рассказ. Смотря в пол, нолдо холодно ответил:
- Я действительно знал, что собираются сделать слуги Кэлегорма, и не сказал об этом, потому что полагал - они правы, желая отомстить за гибель своего лорда. Позже, когда был приказ искать детей Диора, я искал их вместе со всеми.
Маэдрос повернулся ко мне:
- Это твой вассал, и тебе судить его. Я лишь хочу напомнить тебе наш общий приговор тем, кто был повинен в гибели детей Диора тогда, в Дориате.
- Я помню приговор. И... моё слово будет таково. Гилдон, ты слишком далеко зашёл по тому пути, по которому ведёт Первый Дом Нолдор наша Клятва. Я понимаю, что в этом есть моя вина, и всё же ты сделал то, чего я не смею прощать. Поэтому я скажу, что ты, Гилдон, изгнан из моих земель и земель моих братьев отныне и до того дня, когда я исполню свою Клятву. Тогда же... я буду ждать тебя.
Гилдон быстро вышел из шатра, и уже опуская за собой полог, бросил последнюю фразу. Он говорил громко, но я не расслышал ни слова, потому что у меня в ушах звенел мой собственный голос, выносящий приговор тому, кого я считал вернейшим своим вассалом. Даже больше - своим другом.

Настал день, когда Амрод и Амрас пришли к нам и сказали, что у Эльвинг было довольно времени для раздумий. Даже если нет... они не могли долее ждать и желали отправить второе посольство и сами возглавить его. Я на одно надеялся - что когда мои братья придут в Гавани, они ещё смогут просить, а не убивать. Наверное, это была моя форма надежды - поверить в них, поверить в то, что это ещё возможно. Амрод и Амрас ушли. Тянулось время. Ко мне подошёл Лаурэлос, и увёл меня в лес - смотреть на солнце сквозь нити серебряной паутины на ветвях молоденькой ёлочки. Мы сидели в траве и разговаривали. Наверное, мне ни с кем не было так легко говорить, как с ним. Не знаю, почему. Может быть, потому, что я не имел права перекладывать на него свою боль, но делал это и он прощал меня, а это прощение казалось желанным и единственно верным, как путеводная звезда. Я всегда думал, что должен был быть таким же, как Лаурэлос - должен был, но не смог. Можно долго говорить о том, что мой путь тяжелее, но чем дальше, тем ярче я вижу, что сам сделал его таким. Мы долго разговаривали, а потом Лаурэлос попросил меня спеть об Оссирианде - и он, и я, мы всегда любили светлые леса Семиречья, где даже зимой не смолкает музыка воды и птичий щебет. Меня прервали на середине песни - такое нечасто бывает. Амрод и Амрас вернулись из Гаваней.

Мне опять не нужно было слов, чтобы понять ответ Эльвинг. "Она одного хочет - тянуть время. И от того не даёт прямого ответа. Напоследок всё же не сдержалась - высказала нам всё - про Диора, про Дориат... НАМ она ничего не отдаст, даже снега зимой," -- кто сказал, я и не расслышал даже. Тупо, не чувствуя ног, прошёл в шатёр. Близнецы стояли напротив нас с Майтимо, и на их осунувшихся мертвенно-белых лицах плясали багряные блики факельного огня. День, и света нет, кроме ослепительно-яркого солнечного - но наступает час, когда это не имеет значения. Мне хотелось одного - повалиться им в ноги, и хрипя, умолять о пощаде. За что ?! Снова... мало огня изнутри, нужен огонь снаружи, нужно, чтобы кроме огня ничего не было, кроме огня и боли. Я плыл куда-то по красной огненной реке, и в огне вокруг плавились лица - кричали, звали куда-то. Я хотел им что-то сказать, а получался - собачий лай, за которым были слова: "Мы ныне идём в Гавани Сириона, чтобы вернуть себе Камень нашего отца... Будь он друг или враг... Небо чёрное... Бесчестен иль чист... Ты понимаешь, что все слова, которые мы говорили после ничего, НИЧЕГО не значат ?! Они не отменяют Клятву, потому, что её невозможно отменить !... Порождение Моргота..." Половина слов были не мои, чужие, но они же были и мои, я бы их тоже сказал, если бы спросили, потому что я мог чувствовать и говорить только то же, что и братья, хотя я не видел их и не чувствовал рядом - просто знал, что они там же, где и я. Странно было то, что кроме огня я правда ничего не видел, только где-то вдали, на горизонте, свет, благословенный свет - протяни руку, и окажется в ладони, остудит огненную лаву и даст наконец упасть и рассыпаться прахом. Я пришёл в себя от незнакомых звуков своего голоса - он доносился, будто издалека, и звал, как колокол: "Мы поставим шестерых тяжёлых на таран, и прикроем сверху штурмовым щитом... Да, конечно, должны только пробить, а потом пойдут лёгкие - им на тесных улицах легче развернуться..." Я понял, что в шатре уже не только мы четверо - ещё предводители дружин и другие военные командиры. Кого-то, наверное, я позвал сам - иначе и быть не могло... Мы объявили о решении, а потом собрали совет - наверное, так. Наверное. Внезапно стало очень холодно и я завернулся в плащ, стуча зубами. Совет закончился. Пошли одеваться в доспехи. Лорлас с нехорошими сумасшедшими глазами затянул на мне наручи и заплёл височные косицы. Подошли к воротам. Только собирались выдвинуться - тревога. Вылетел отряд, и вскоре вернулся с победой. Только... Лаурэлоса принесли тяжело раненым. Он всё не знал, что будет делать в Гаванях, сможет ли пойти за мной до конца... теперь не пойдёт. Разве что - сердцем увидит. Мне вдруг стало очень грустно за него, хотя светло, как бывало всегда, когда я думал о своём последнем друге.

Дорога до Гаваней, как можно предположить, была спокойна. Штурм -- с военной точки зрения, великолепен. Гавани Сириона почти некому было защищать - когда таран выбил ворота, за ними не оказалось даже плотного строя воинов, который мог бы нас задержать. Я вёл за собой тяжёлых бойцов, первыми вошедших в ворота, и связавших боем защитников Гаваней. Лёгкие обошли нас и ринулись вперёд - искать Камень. Кто нашёл, чего нашёл - через несколько минут стало непонятно. Город превратился в странную сумятицу - бегущие одоспешенные феаноринги, которые пытаются найти Камень непонятно где, жители Гаваней, нелепо вытягивающие вперёд руки с кинжалами, и непонимающие кого бить - ведь и там, и здесь эльфы, одного от другого разве только по котте и отличишь, целители, свои и чужие, перевязывающие кого попало. В какой-то момент передо мной оказался Динон и что-то прокричал. Он был спереди, а не сзади, и его клинок летел на меня, поэтому я вначале рубанул, а потом удивился - ведь вроде же, я ставил Динона прикрывать мне спину... Значит, не удержался, всё-таки не смог, повернул против меня... Я ворвался в дом Эльвинг и стал обыскивать его. Через пару минут стало понятно, что Камня здесь нет - она унесла его с собой. В этот момент у дверей послышался звон клинков, и я увидел, что двое защитников Гаваней наседают на уже раненого Илессина, который прикрывал меня. Я вылетел на правого. Рубанул раз, другой - уже падающего навзничь. Вслед донеслось:
- Мог бы и оглушить...
- Поздно.

Поздно потому, что подумать не успеть, и думать тяжело, как плыть по реке, где кровь вместо воды - и тянешь руку вперёд, а вода со всех сторон к ней липнет. Остаются только движения, а мысли - как получится. Одного ли, двух, трёх, просто отбросил щитом. Многих убил, или ранил - не смотрел. Кто-то закричал: " Она прыгнула ! Она утонула !" С ней наш Камень. Бесполезно. Опять всё бесполезно. Шёл вперёд, пока не увидел на земле два алых пятна - куртки близнецов. Нагнулся поговорить, волосы погладить, а они, непослушные, под рукой не ложатся. Поцеловал в лоб и понял - всё кончено. Горячие слишком - живые такими не были. Появился Маэдрос. Что-то сказал про тела. Я вместе с кем-то поднял брата и понёс. После подумал - а ведь он-то ещё не понял. Только после подошёл, когда мы их двоих опять рядом положили. Подошёл и упал на колени, а я просто стоял рядом, и знал, если я сейчас также упаду - то точно больше не встану. Потом отнёс домой раненого Маблунга. Пожалуй, он единственный из бросавших мне в лицо упрёки, кому я что-то ответил. Он долго говорил мне про Дориат, и я сказал ему, что всё помню, и не отрекаюсь от своих дел. Глупо... Как будто от чего-то можно по-настоящему отречься, с корнем, чтобы из души вырвать. Нашёл людей и мы починили выбитые ворота Гаваней, а после закрыли - не ровен час, ещё орки нагрянут. Они любят собираться на падаль.

Маэдрос держал речь перед народом Гаваней. Я стоял рядом, стараясь не смотреть на пепельно-серое лицо в обрамлении рыжих кудрей. Думал, если упадёт, поддержу. Заткнул пару дураков с вопросами. Хватит вопросов, если всё, о чём вы можете спросить - зачем мы пришли сюда. Я могу повторить, зачем, начиная с полюбившихся всем слов "Будь он друг или враг". Маэдрос объявил, что все, кто пожелает, могут уйти с нами и он обещает им защиту лорда. В Гаванях Сириона оставаться опасно - защитников не осталось, да и сама крепость после нашего штурма быстро рухнет под натиском осадных машин. Мы восстановили её, как смогли, но уйти с нами будет безопаснее.

Перед самой речью кто-то из наших нашёл детей Эльвинг. Я сказал Маэдросу: "Мы должны взять их с собой и позаботиться о них. Я не хочу, чтобы они погибли, как дети Диора". Брат согласился. Лишь только он закончил говорить, я подошёл к женщине, видно няне или наставнице, которая прижимала к себе мальчиков, и сказал ей, что они пойдут с нами. Детей окружили жители Гаваней. Кто-то начал кричать: "А если мы сейчас закроем их собой, вы нас убьёте ?!" Я просто и спокойно ответил: "Да." Внезапно стало удивительно тихо. Видно поверили. Няня посмотрела на меня ледяным ненавидящим взглядом, и сказала, что не оставит детей и отправится с ними. "Хорошо," - бросил я, - "Собирайтесь быстрее." Я остался ждать, пока мальчики соберутся. Мы вышли последними - перед нами тянулся строй воинов, почти все нагруженные доспехом раненых или с ранеными на плечах, целители, кто-то из жителей Гаваней, потом Элронд и Элрос с няней, и наконец я с отрядом. На пути назад ко мне подошёл Лайто, бывший воин Амрода и Амраса. Задал какие-то вопросы - нескромные, но мне было всё равно, получил ответ, и сказал, что пойдёт за нами до конца. За обоими - за лордами Маэдросом и Маглором, потому что не хочет выбирать. Я ответил, что теперь выбор не имеет значения, потому что наши пути врядли разойдутся.

Пришли. Справили тризну. По всем. Многие из бывших жителей Гаваней на неё не пришли - также как раньше они отказывались хоронить мёртвых, забывая, что половина - из их народа. Видно, не хотели ничего общего с нами иметь. С позволения Маэдроса я отвёл детям Эльвинг наши покои. Отнёс туда тёплые плащи, какие-то ещё вещи. Няня с вызовом сказала, что дети просят убрать со стен стяг Дома Феанора. Я снял его, вспоминая, как последний раз с этим знаменем ходили в посольство близнецы. Захотелось поцеловать шёлковую ткань и вдохнуть запах их волос. Вместо этого сказал: "Если Элронд и Элрос захотят, они могут повесить над этими покоями такое знамя, какое пожелают," и ушёл, унося в руках драгоценный кусок шёлка. Заходил к близнецам часто, пытался справляться - не нужно ли им чего, и няня Мэарат кажется научилась меня просить, если надо. Уже хорошо - дети для неё действительно дороже своей горечи. Один раз к ней подошёл Маэдрос - тоже справиться, не надо ли чем помочь. Мэарат ответила, как всегда отвечала нам - с вызовом. Я, наверное, уже привык не обращать внимания на упрёки и обвинения, а искать суть, о которой обычно проще говорить, чем о форме. Маэдрос же не понял, и чуть было не начал отвечать ей. Я тронул брата за плечо и тихо сказал: "Не беспокойся, я помогу им, чем надо." Маэдрос, кажется, услышал меня, благодарно кивнул и ушёл. Он удивительно умеет понимать, если хочет...

Когда мы вернулись из Гаваней, я почти сразу пошёл в дом Найвэн и Боргольта. Не хотел идти, потому что нет ничего страшнее, чем говорить с родителями о смерти сына, но надо было и пошёл. Спустился по улице, увидел в конце знакомую зелёную дверь. Защемило сердце. Тронул рукой - незаперто. Я постоял с минуту, а потом вошёл, не став стучать. Понял - сейчас они не откроют, им не до того. Если мне есть, чего сказать, надо просто входить. Найвэн стояла рядом с Боргольтом и плакала в три ручья. Я подошёл к ним и склонив голову тихо сказал: " Мне очень жаль, что он погиб." Я не скажу, что ждал проклятий и крика, хотя это было бы намного проще. Но Найвэн упала мне на грудь, причитая: "Спасибо тебе за всё лорд, спасибо за защиту..." Я закусил губу, и только и мог что слепо гладить её по плечу, а потом сказал:
- Если я что-то могу для вас сделать, всё, что в моей власти...
- Нет, лорд, мы уйдём, мы не можем здесь больше оставаться. Прости, это слишком тяжело было бы.
И добавил Боргольт:
- Когда ты звал меня на службу, говорил - захочу, всегда отпустишь. Я отдал тебе всё что мог, и теперь прошу - позволь мне уйти.
- Конечно. Уходите. Пусть будет лёгким ваш путь. Я надеюсь, что вы найдёте там, куда идёте, хотя бы покой. Если что надо будет что из вещей и припасов - скажите, я распоряжусь.
- Спасибо тебе, лорд, спасибо за защиту...
Бедная женщина. Как бы умом не тронулась... Но нет, наверное, переживёт, выдержит. У них ведь ещё дочь есть, ради неё выдержит. От своего бессилия мне было больно дышать. Надо было сделать что-то для них, и понималось ясно - нечего. Забрав у родителей единственного сына, ничего не дашь взамен. Была бы ненависть, можно бы платить кровью. А за прощение на земле ничем не заплатишь. Они ушли. Как, я уже не видел - только слышал скрип опускаемых и поднимаемых ворот. Подошёл к Лорласу. Рыжий нолдо потерял в Гаванях своего брата. Я опять тяжело сказал, что мне очень жаль, потому что больше нечего было сказать. Лорлас тряхнул головой: "Ты знаешь, он сам выбрал такой путь." Я попросил Лорласа командовать моими воинами - теми, кто остался в живых. Он согласился - не скрепя сердце и не легко, а как-то бесцветно, словно это не имело никакого значения. Правда, не имело, только боюсь, нас ждало ещё немало войны, и нужно было делать своё дело.

Освободившись от первых дел, я спустился в Палаты Исцеления проведать Лаурэлоса. Он был очень бледен и печален -- более, нежели прежде. Я сел рядом, взял его руку в свои и с внезапной ясностью понял, что он здесь ненадолго. Мы долго говорили - о том, что произошло в Гаванях, о том, что будет дальше, о детях Эльвинг. В какой-то момент Лаурэлос начал говорить, что ему жаль покидать меня, и причинять мне боль. Я всё сжимал его руку и пытался отвечать что-то о том, что не может быть горечи, потому, что вся его жизнь несла мне свет и радость, а по лицу текли слёзы. Я знал, что не должен плакать, что ему от этого только больнее, и меньше жить останется, а они, непослушные, всё лились, не слушая меня...

Я только вышел от Лаурэлоса, как увидел близнецов. Питьо и Тэльво разговаривали с Майтимо. У меня начали подкашиваться ноги. Майтимо улыбнулся и сказал мне: "Ты тоже видишь ? Иди к нам." Я подошёл, подбежал, обнял их, и ощутил под руками ровное тепло плеч. Уткнулся лицом в грудь своим младшим и разрыдался. Они говорили: "У нас всё хорошо", и я знал, что это неправда, как и то, что я их вижу. И над всем вставала Она, утробно смеясь и маня меня к себе.

Майтимо сказал мне, что лайквэнди принесли вести, которые могут быть мне интересны. Я сам спустился к воротам и увидел усталого странника - наверное, действительно из зелёных эльфов... а может быть, и из какого-то другого народа - за пеленой печали уже не разберёшь. Я окликнул его, и эльф поднял на меня взгляд. Спросил:
- Мне сказали, что ты принёс вести для меня.
- Да, наверное. Знаешь, у берегов моря я встретил эльфа-нолдо, которого звали Гилдон. Он сказал, что видел, как Эльвинг прыгнула в море, и теперь он ходит вдоль берегов и ждёт - может быть, море выкинет Камень, и тогда он сможет принести его тебе. Я подумал, ты захочешь знать.
- Спасибо. Коли желаешь - отдохни с дороги, в этом доме тебе ни в чём не будет отказа.
Он ушёл в зал к очагу, а я так и остался стоять на холодном ветру. Странно, чем дальше, тем больше боль становится почти физической. Я, как ни хочу, не могу увидеть Гилдона... нет, Эльетано - в Амане. Образ остался, но краски ушли и смялись черты, как будто огнём искорёжило старый рисунок. Он ведь прошёл по моему Пути дальше чем я - словно дорогу показал. От таких, как он, нам было больнее всего. Понятно, что наши дела толкали их вперёд, и в этом наша вина. И видно, куда мы сами придём слишком скоро.

Очередной выход по тревоге. Очередные орки, волки... То ли охота, то ли бой. И вдруг враги взвыли и побежали прочь, и я увидел свет. На небе, тот самый. Я его никогда не забуду, ни с чем не перепутаю. Это был Сильмариль, Камень моего отца, а теперь - Камень неба. Как предрекла Варда, связан с судьбой Мира. Я знал, что это значит для меня и для Маэдроса, и для тех, кто умер, но почему-то мне не становилось от этого больно, только светло - от того, что Камень теперь вне нашей власти, вне всей крови и горя. Мы вернулись в крепость, я подошёл к Маэдросу, и рассказал ему, что чувствую. Он... почти улыбнулся и как-то легко сказал: "Как ?! Ты тоже понял ?".

Ко мне подошёл Илессин, мрачный, как туча, и сказал, что знает, что значит для нас новая Звезда. Я устало ответил:
- Да, я знаю.
- И как же... ?
- Никак. Я уже давно знаю, что нас ждёт этот конец. Мы сами его для себя избрали.
- Мы слишком далеко зашли. Мы - в своей верности, а вы в своей любви к отцу.
Я горько рассмеялся:
- Это уже не называется любовь. Ты отлично знаешь, почему мы здесь.
- Может быть, тогда отправиться на Север, на Лотланн, к Ангбанду...
- Позже. Погоди. Элронд и Элрос вырастут, и всех, для кого возможен иной путь, уведут на Балар. Тогда мы пойдём на Север.
- Я пойду за вами до конца, потому что у меня нет другого пути.
- Я слышал твои слова, и передам их своему брату.

Элронд и Элрос прошли мимо меня вместе с Ульханой, без няни, без наставников. Я удивился, и спросил, куда они идут. "Погулять, лорд Маэдрос отпустил". Я удивился ещё больше, но не стал оспаривать решений брата. Только поймал Ульхану за плечо и прошипел ей в ухо: "Причинишь им вред, хоть под землёй найду тебя, и убью." Она лишь удивлённо подняла брови и выскользнула из моей хватки. Спустя некоторое время из леса донёсся многоголосый волчий вой. Мы сорвались и побежали - я впереди всех, потому что помнил - Ульхана и волки всегда были дружны. Мы нашли их почти сразу - связанных мальчиков и причитающую над ними женщину в маске, в кругу разномастных волков. Я с размаха рубанул её мечом, и увидев, что наши воины разделываются с волками, кинулся разрезать путы на близнецах. Обнял их, и привёл назад. Меня кинулись расспрашивать, подошёл даже Маэдрос. Я коротко рассказал, и закончил словами: " Я убил её. Пока это в моей власти, каждый, кто захочет причинить им вред, умрёт." Наверное, я привязался к мальчикам. Это даже больше, чем просто любовь - любовь, выращенная на чувстве вины.
Ко мне подошёл Элронд, держа в ладонях свиток: "Скажи, говорят, это твоя песня, лорд Маглор ? О чём она ? О Нирнаэт ? Почему так страшно ?". Так много вопросов. Взял в руку, пробежал глазами - действительно, песня, написанная после Нирнаэт. Медленно ответил, подбирая слова:
- Страшно, потому, что это правда. Для меня правда. Надеюсь, для себя ты найдёшь другую. Это должно быть возможно.
- Лорд Маглор, а ты не мог бы нам чего-нибудь спеть ?
- Конечно мог бы. Идите в шатёр, я сейчас приду.
Чей-то голос сбоку:
- Скажи, я тоже могу послушать ?
- Конечно можешь.
Это была какая-то женщина, кажется из Гаваней Сириона. Там я её точно видел, а после - не мог припомнить. Я зашёл в шатёр, сел на землю, и запел самые светлые песни, которые у меня остались. Никто не заслужил слушать про Нирнаэт, а близнецы - тем более. Мне не хотелось делать им больно, потому и стоило говорить о самом добром, что я ещё помню. После песни увидел на пальце Элроса кольцо Барахира. Проронил:
- Давно я его не видел...
- Ты, наверное, его с давних пор помнишь... Может, ещё с Амана ? Расскажи нам про Аман...
А женщина всё сидела и смотрела на меня, как будто для неё в том разговоре что-то было. Не знаю. Я рассказал детям про Деревья, какими я их помню, и какими они дали свет для Камней моего отца. Хороший вечер перед ночью в постели с Ней.

Верстка - Хэл.