Stolica.ruРеклама

Na pervuyu stranicu
Cabinet professoraCabinet Professora
  Annotirovanniy spisok razdelov sayta

Перевод М.Артамонова, редакция С.Лихачева

J.R.R.Tolkien

ПРОЩАЛЬНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К ОКСФОРДСКОМУ УНИВЕРСИТЕТУ

Переводчик выражает огромную благодарность Светлане Лихачевой, Алле Хананашвили и Николаю Яковлеву за поддержку и помощь в работе над статьями, а также Дэвиду Дагану и Ричарду Хеймеру - за ценнейшие уточнения и разъяснения, включенные в комментарии.

Показательно, что хотя мне довелось занимать в этом университете две профессорские кафедры (с трудом примостившись на краешке), лекцию при вступлении в должность я так и не прочел. Теперь я опаздываю уже на 34 года. Когда меня избрали профессором в первый раз, я был слишком ошеломлен, чтобы сказать что-либо вразумительное (от этого чувства я так вполне и не избавился), а потом я прочел много обычных, предписанных уставом [1] лекций, так что официальное "вступление в должность" стало уже не вполне уместно. Ко второму разу моя неспособность к чтению лекций была уже хорошо известна, и доброжелатели постарались донести это до моего сведения (письменно и устно), так что я решил не демонстрировать лишний раз этот досадный недостаток. Хотя к тому времени запоздавшая инаугурационная лекция уже лет двадцать как не давала мне покоя, ничего интересного я так и не придумал.

Прошло еще четырнадцать лет, а сказать мне по-прежнему нечего. Вернее, мне не сказать ничего подобающего вступлению в должность, насколько я могу судить по тем речам, что мне довелось прочесть: их породили умы куда более оптимистично настроенные, или более авторитетные и лучше знающие свое дело, чем я. Поставить точный диагноз и уверенной рукой выписать лекарство, очертить картину, дать емкое определение, поделиться планами и прогнозами - это все не по моей части. Я куда охотнее попробую выжать все возможное из одного-единственного предложения или рассмотреть круг значений одного-единственного слова, чем стану пытаться в рамках одной лекции охарактеризовать целый период или втиснуть обсуждение поэта в один абзац. Боюсь, что и сейчас я поступлю так, как привык.

Я подозреваю, что с тех пор, как минули золотые дни, когда английская филология не была организована и существовала в виде увлечения, а не ремесла, трудно было бы найти бОльшего дилетанта, которому "по странному стечению обстоятельств" выпало выполнять работу профессионала. На протяжении тридцати четырех лет я сочувствовал бедняге Коко [2], которого вытащили из окружной тюрьмы. Но у меня было перед ним одно преимущество. Его поставили рубить головы, чему он был совсем не рад. Филология входила в мои обязанности, и мне это очень нравилось. Она всегда меня занимала. Но у меня никогда не было касательно нее непоколебимых убеждений. Я не считаю, что она необходима для спасения души. Я не считаю, что ее надо насильно скармливать молодежи, как пилюлю, которая тем полезнее, чем отвратительнее на вкус.

Чтобы в тосканских рядах [3] не слишком ликовали, спешу уверить, что их товары мне тоже не кажутся необходимыми для спасения души; все они по большей части - лишь кустарные поделки. Мирок английского факультета сделал меня не менее, а куда более пристрастным.

Впрочем, "пристрастность" оставим тосканцам. Обращаясь к римлянам, защищающим свой город и прах своих отцов, я буду говорить об "убеждениях". Убеждениях в чем? В том, что филология не бывает отвратительной, разве что для людей с врожденными отклонениями, или изуродованных в детстве. Я не считаю, что ею надо пичкать: в тех случаях, когда возникает такая необходимость, несчастные не должны ни учиться английской словесности, ни преподавать ее. Филология - основа гуманитарного образования; "мизология" [4] - дисквалифицирующий порок или болезнь.

Мне представляется, что этого порока и этой болезни лишены те, кого начитанность, мудрость и критический склад ума разными путями вознесли на высшие ступени - в оксфордской школе таких достижений не так уж мало. Но раздаются и другие голоса, принадлежащие скорее недостойным потомкам, чем прародителям. Признаюсь, что временами в течение прошедших тридцати с чем-то лет они меня удручали, особенно голоса тех, кто, в определенной степени страдая мизологией, порицал то, что принято называть языком. Конечно, не потому, что у этих несчастных не хватало воображения для того, чтобы этим языком наслаждаться или знаний, чтобы о нем судить. Глупость достойна жалости. Во всяком случае, я на это надеюсь, будучи во многих отношениях человеком глупым. Но в глупости и косности надлежит смиренно признаваться, и я всегда огорчался тому, что некоторые профессионалы полагают собственную косность и невежество нормой, мерилом качества, и злился на то, что они стремятся навязать собственную ограниченность молодым умам, отвадить людей с филологическими наклонностями от их пристрастий и внушить тем, кому филология не интересна, что их изъян - печать принадлежности к некому высшему классу.

Повторяю, я - дилетант. Это значит, что я пренебрегал отдельными разделами своей обширной области, отдавая предпочтение тем, которые нравятся лично мне. Но это значит также, что я попытался пробудить интерес, поделиться радостью, которую они мне дарят, не намекая при этом на то, что при изучении английской словесности больше не от чего получить ни настоящей пользы, ни настоящего удовольствия.

Мне приходилось слышать пренебрежительные отзывы о лингвистических исследованиях как о простом подсчете букв. Пусть знатоки фонологии и орфографии "корпят средь книг" [5]! Воистину так! Добавим к ним также специалистов по библиографии и книгопечатанию, еще более удаленных от живой человеческой речи, с которой начинается вся литература. В размышлениях над работой колбасной фабрики по производству литературоведов-бакалавров, я порой осмеливался полагать, что некоторые botuli и farcimina[6] выходят не слишком вкусными или питательными, даже если они якобы принадлежат к сфере "литературы". Обращаясь к более подобающему сравнению: на пути к двуглавой вершине Парнаса иногда встречаются долины весьма сумрачные. Если уж степень порой присуждается просто за блуждание по ним, безо всяких потуг на скалолазание, то остается только надеяться, что хотя бы один из пиков на миг блеснул на горизонте.

Я не хотел бы подробно останавливаться на "исследованиях" и "исследовательских степенях" в противовес обычным учебным программам - так называемой "аспирантуре", которая в последние годы расцвела пышным цветом на нашем, как теперь говорят, "гидропонном" отделении. Боюсь, что мне этот термин встречался только в научной фантастике, где подобным образом называлось выращивание растений без почвы на закрытых космических кораблях вдали от нашего мира.

Но все области науки и исследования, все великие Школы требуют человеческих жертв. Ведь их главная цель - не культура, и их научное применение не ограничено нуждами образования. Нет, они вырастают из жажды знаний, а жизнь их поддерживается теми, кто следует своей склонности или любопытству ради них самих, и даже не ради самосовершенствования. Если эта любовь и интерес иссякают, традиции грозит склероз.

Потому не следует сожалеть о месяцах или годах жизни, потраченных на удовлетворение мелкого любопытства, скажем, на изучение какого-нибудь заурядного средневекового текста и его невнятного диалекта, или какого-нибудь жалкого "современного" рифмоплетишки и его жизни (мрачной, убогой и милосердно короткой). Сожалеть не стоит, ЕСЛИ жертва принесена добровольно, ЕСЛИ она вдохновлялась искренним и непосредственным личным интересом.

В таком случае не может не волновать, когда необходимого вдохновения не наблюдается, когда тема или предмет "исследования" навязывается свыше или предлагается кандидату из чужого мешка с курьезами или является, по мнению комиссии, достаточным основанием для присвоения степени. Каким бы успехом эти методы ни пользовались в других областях, все же есть разница между добровольным вкладом многих смиренных строителей в созидание дома английской словесности и возведением пирамиды силами рабов-аспирантов.

Но конечно, на деле все гораздо сложнее. Речь идет не просто о вырождении истинного интереса и энтузиазма и их превращении в "плановую экономику", при которой исследовательское время впихивается в стандартные шкурки и выдается в виде колбас, форма и размер которых оговорен нашей поваренной книжкой. Даже если бы такое описание системы было адекватным, я бы все равно поостерегся обвинять кого-либо в том, что ее создавали преднамеренно или полностью одобряют в нынешнем виде. Она возникла отчасти волей случая, а отчасти в результате накопившихся временных полумер. Система эта тщательно продумана, а на управление ею и на частичное устранение наносимого ущерба уходит много кропотливого и плохо оплачиваемого труда.

Налицо старая проблема и насущная необходимость, с которыми мы пытаемся справиться непригодными для этого средствами. Старая проблема - это отсутствие настоящей степени магистра искусств. Насущная необходимость - утоление жажды знаний. Наше средство - это "исследовательская степень", на деле ограниченная еще более узкими рамками и только выигрывающая от этого ограничения.

Степень магистра искусств дается теперь за небольшое пожертвование университету и колледжу со стороны "аспиранта", и поделать с этим ничего нельзя. Но многие из лучших студентов - я имею в виду тех, кто занимался английской филологией из любви к ней, всецело или хотя бы отчасти - хотят провести больше времени в университете: больше времени посвятить учению в заведении, где этот процесс (по крайней мере, теоретически) должен одобряться и поощряться. К тому же, эти студенты находятся в том возрасте, проходящем тем быстрее, чем меньше используются его возможности, когда знания легче усваиваются и лучше закрепляются в памяти, глубже осмысливаются и способствуют дальнейшему совершенствованию. Жаль, что зачастую последние годы, отведенные на рост и питание, проходят в преждевременных попытках добавить нечто к сокровищнице знания, в то время как ее огромные закрома почти не початы. А если и початы, то как правило, исследователи уподобляются мышам, утаскивающим из неоткрытых мешков крупицы знания, чтобы состряпать свои жалкие диссертационные работки. Но увы! Обладатели пытливых умов не всегда обладают еще и туго набитыми кошельками. Степень необходима, чтобы получить доступ к финансам и для того, чтобы получить место в переполненном университете. А мы можем предложить только так называемую исследовательскую степень. Это, конечно, лучше, чем ничего. Многие потенциальные ученики неплохо справляются с небольшими исследованиями. Многие, пользуясь случаем, тратят большую часть времени на чтение по интересам, не обязательно связанное с их предполагаемой работой: то есть, тайно и во вторую очередь делают то, что должны были бы делать открыто и свободно. Но не стоит хвалить систему за это побочное благо, которое достигается вопреки ей самой. Неправда, что чем способнее студент, чем свободнее он мыслит, тем проще подобрать ему тему или заставить его заняться "делом", удовлетворяющим приемную комиссию. В возрасте двадцати с лишним лет достойно и не выходя за требуемые рамки справиться с маленькой темой способен как будущий ученый, обуреваемый юношеской жаждой знаний, так и человек ограниченный и узко мыслящий.

Я всегда мечтал о реформе, которая изменила бы программу литературного бакалавриата и вознаграждала бы студентов не только за небольшое исследование, но и за самостоятельное чтение и труд, и присуждала бы альтернативную степень по результатам экзамена. Если бы это произошло, я бы покинул английский факультет с бОльшим удовлетворением. Признай сейчас факультет новую степень бакалавра философии (название для степени выбрано излишнее и неудачное), это было бы в моих глазах куда большим достижением, чем любая перелицовка программы "онорз" или "новый взгляд" на таковую.

Что касается моего собственного опыта, то я бы очень хотел иметь возможность руководить дальнейшим обучением тех, кому программа первых трех лет учебы открыла новые горизонты и чье любопытство она пробудила. Так бы я принес больше пользы за меньшее время, чем в процессе так называемого научного руководства работой аспирантов, которым еще необходимо освоить значительные территории, и которые за время изнуряющего марша от первого курса до конца обучения оставили за собой немало земель, которые лишь пограбили, а занять - не заняли.

Конечно, существуют и исключения. И мне они даже встречались. Мне посчастливилось общаться с весьма способными аспирантами- исследователями - их было больше, чем я заслужил своим неумелым научным руководством. Для многих из них научная работа мгновенно стала родной стихией. Но они - то самое исключение, что подтверждает правило. Это были исследователи от природы (существование которых я никогда не отрицал). Они знали, чем хотят заниматься и какую конкретно область разведывать. Они быстро овладевали новыми знаниями и систематизировали их, поскольку стремились именно к знанию: оно было неразрывно связано с удовлетворением научного любопытства, все занятия служили одной цели, и о простой зубрежке речи не шло.

Я сказал, что не собираюсь подробно останавливаться на организации научного исследования, но я уже посвятил ей больше времени, чем было бы уместно в данном случае. Прежде чем окончательно закрыть эту тему, мне следует упомянуть о нашем главном деле: курсе "файнал онорз". Эти темы взаимосвязаны. Мне представляется, что на курсе "онорз" благотворно отразится возможность получить более высокую, или по крайней мере следующую степень через обучение, через овладение новыми аспектами английской филологии или более глубокое погружение в какие-либо из них. В двух словах: если более способные студенты, будущие ученые, должны будут сдавать третий экзамен, то укладывать четырехгодичный курс в программу второго экзамена, который сдается после двух с лишним лет подготовки, больше не понадобится.(1)

Как бы то ни было, очевидно, что наш курс "онорз" переполнен, и реформы, вступающие в силу в следующем году, практически не изменили этого положения. Тому есть несколько причин. Прежде всего, касательно ситуации со степенью магистра искусств: в этой стране считается, что на развлечения с книжками в университете вполне достаточно трех лет, а четвертый год - уже непозволительная роскошь. В то время, как академическая vita сокращается, ars делается все длиннее и длиннее [7]. В нашем распоряжении тысяча двести лет зафиксированной английской литературы - долгая и непрерывная традиция. Разделить ее на части или пренебречь какой-либо из этих частей без потерь невозможно. Притязания великого девятнадцатого века скоро перекроются претензиями века двадцатого. Более того, к чести английской литературы и к вящему неудобству планирования курса, многие из самых ранних произведений написаны настолько ярко и талантливо, что достойны изучения ради них самих, независимо от их древности. Так называемая англосаксонская литература - не просто зерно, из которого выросла вся последующая литература, она сама уже в расцвете. Но при этом она остается зерном и обладает многими особенностями, которые до сих пор характерны для английской литературы, а потому знакомство с ней необходимо каждому, кто серьезно берется за изучение английского языка и словесности. До сих пор оксфордская школа всегда признавала эту потребность и старалась ее удовлетворить.

При таком разнообразии неизбежно расхождение интересов и профессиональных областей. Но положение не только не улучшается, а неизмеримо усугубляется благодаря двум мифическим демонам: "Лит." и "Яз.". Я предпочитаю называть их именно так: слова "язык" и "литература", хоть мы нередко и употребляем их не к месту, все же не заслуживают такого унижения. Расхожий миф гласит, что "Яз." вылупился из кукушкиного яйца, занял в гнезде слишком много места и теперь отнимает червяков у птенцов "Лит.". Некоторые, правда, считают, что кукушонок, который изо всех сил пытается выкинуть собрата из гнезда или подмять его под себя - это как раз "Лит." и есть; эта версия отчасти подтверждается историей нашей школы. Но оснований у обоих мифов маловато.

В более правдоподобном бестиарии "Яз." и "Лит." были бы сиамскими близнецами, Хайдом-Джекилом и Джекилом-Хайдом [8], неразрывно связанными с рождения, о двух головах, но с одним сердцем; их здоровье бы только выиграло, если бы они прекратили ссориться. Такая аллегория, по крайней мере, соответствует записи в нашем старом статуте: "Каждый кандидат должен продемонстрировать достаточные знания обоих разделов предмета, которым на экзамене уделяется равное внимание".

Названия "разделов" до сих пор присутствуют в официальном именовании нашей Школы: "Школа английского языка и литературы". Хотя в колонтитуле собрания экзаменационных статутов оно сокращается до "Английский язык и т.д.". Такой вариант мне всегда казался более справедливым, разве что "и т.д." на мой взгляд - лишнее. Полное название представляется мне ошибочным, и последствия оно имело самые пагубные. Язык и литература оказываются "разделами" одного предмета. Все это было хорошо и даже справедливо, покуда "разделы" подразумевали, как и должно, аспекты и точки зрения, равноправные в рамках общего предмета, а потому не взаимоисключающие. Ни один из них не мог составлять частную сферу компетенции того или иного ученого или единственный предмет учебного курса.

Но увы! Где "разделы", там и раскол, там и "лагеря". Так и возникли два недовольных птенца-собрата "Лит." и "Яз.", стремящиеся урвать как можно больше студенческого времени и не особенно интересующиеся мнением самих студентов.

Я стал членом Школы в 1912 году благодаря великодушию Эксетер-колледжа к не оправдавшему надежды стипендиату. Если я чему-то и выучился, то не вовремя: вся моя работа с германскими языками приходится на период до "модерейшнз", а когда английский язык и его родня стали моей непосредственной специальностью, я тут же обратился к другим языкам, а именно к латыни и греческому. И не успел я вступить в лагерь "Яз.", как тут же проникся симпатией к "Лит". Да, я, конечно, вступил в лагерь "Яз.", уже застав между ними зияющую пропасть, которая продолжала расширяться, насколько я помню, еще некоторое время. Когда я вернулся из Лидса в 1925 году [9], "МЫ" относилось уже не к тем, кто изучал или преподавал английскую словесность, а к сторонникам того или другого лагеря. "ОНИ" были врагами, коварство их не знало границ. Требовалась неусыпная бдительность, чтобы ОНИ нас не одолели. А они, подлецы, именно это и сделали!

Если навесить ярлыки на оба раздела, то у каждого лагеря найдутся сторонники. Распри, конечно, зачастую очень даже забавны, особенно для личностей воинственных; но очевидно, что пользы от них в Оксфорде не больше, чем в Вероне [10]. Может быть, кое-кому и было скучно, когда вражда на долгое время утихла. Они, наверное, порадуются, если пламя возгорится снова. Но я надеюсь, что этого не произойдет. Этот огонь лучше бы и вовсе не зажигать.

К согласию могло бы привести правильное использование терминов. Хотя времени у меня осталось немного, я хотел бы упомянуть о злоупотреблении в нашей школе словами "язык" и "литература". На мой взгляд, изначальная формулировка "Школа английского языка и литературы" была ошибочной. Те, кому она дорога, обычно называют ее "Школой английского" или "Английской школой" - где, если мне будет позволено замечание в духе "Яз.", English - не прилагательное, а существительное. Достаточно простого названия: "Школа английского" [School of English]. А на вопрос "Чего английского?" я отвечу, что на протяжении тысячи лет слово English, употребляемое как существительное, означало только одно: английский язык.

Если раскрыть название, то полностью оно будет звучать как "Школа английского языка". Такая формулировка с успехом применяется нашими коллегами, изучающими французский, итальянский и прочие языки. Чтобы меня не причислили к одному из лагерей, скажу, что я бы удовлетворился и "литературой", раз уж слово "словесность" устарело.

Считается, что изучение словесности на любом языке - занятие гуманитарное, но что латынь и греческий "гуманитарнее" других [11]. Однако стоит отметить, что первый раздел Школы гуманитарной словесности определяется как "греческий и латинский языки", и понимается под этим "подробное критическое изучение авторов... история античной литературы" (то есть "Лит.") "и сравнительного языкознания в приложении к греческому и латинскому языкам" (то есть "Яз.").

Конечно, можно возразить, что английская словесность в англоязычном университете находится на особом положении. Предполагается, что английский язык является родным для студентов (хоть и не всегда в той литературной форме, которую одобрил бы мой предшественник). Им не приходится его изучать. Как сказал мне один почтенный (и спешу добавить, ныне покойный) профессор химии другого университета: "Не понимаю, зачем вам отделение английского языка: я и сам знаю английский, но я к тому же знаю и кое-что о химии".

Мне представляется ошибочным включать в официальное название слово "язык", подчеркивая тем самым особую роль отделения и указывая невеждам на их незнание. "Язык" здесь употребляется (подозреваю, что намеренно) в искусственно ограниченном, псевдотехническом смысле, отделяющем его от "литературы". Это разделение ложно, равно как и такое использование слова "язык".

Истинное и естественное значение этого слова включает в себя литературу, так же как и литература включает в себя язык литературных произведений. Изначально litteratura - "набор букв, алфавит"; это слово использовалось как эквивалент греческих grammatike и philologia. Означало оно изучение грамматики и лексики, а также критический анализ авторов (в основном их языка). Именно это оно и должно подразумевать. И хотя сейчас многие употребляют слово "литература" в узком смысле, в значении "произведения, имеющие художественный замысел или форму", не упоминая при этом ни grammatike, ни philologia, такая "литература" все равно принадлежит сфере языка. Литература является, возможно, высшей формой или функцией языка; но при этом она остается языком. Можно исключить некоторые вспомогательные дисциплины, связанные с материальной формой, в которой сохранялись и распространялись литературные произведения: эпиграфику, палеографию, издательское и печатное дело. Ими как раз можно заниматься безотносительно содержания или смысла, и потому ни к языку, ни к литературе они не относятся, хотя и могут служить обоим.

Следовательно, название школы должно включать в себя что-то одно: либо "язык", либо "литературу". "Язык" - более широкое понятие и потому предпочтителен. Выбор "литературы" совершенно справедливо указал бы на то, что оксфордская школа филологии нацелена (в основном или исключительно) на изучение именно литературных текстов, или текстов, проливающих свет на развитие литературного английского языка. Мы исключаем, таким образом, важные области языкознания. Мы не преподаем язык "в том виде, в котором на нем говорят и пишут в настоящее время", в отличие от факультетов, занимающихся другими современными языками. От наших студентов, в отличие от студентов-классиков, не требуется сочинять стихи или писать прозаические тексты на изучаемых древних языках.

Но как бы ни обстояло дело с названием факультета, больше всего мне бы хотелось, чтобы это злоупотребление словом "язык" в местном жаргоне прекратилось! Оно подразумевает - и намеренно используется в таком значении - что некоторые аспекты знаний об авторах и средствах выражения не являются важными и "литературными", что они интересны только чудакам, но никак не умам развитым и чутким. Столь же неверно это слово прилагается и ко времени. На местном наречии оно означает средневековье и предшествующий период. Так, вся древне- и среднеанглийская литература, какой бы художественной или исторической ценностью она ни обладала, называется "языком". Единственное исключение - это, конечно, Чосер [12]. Его поэтический дар слишком очевиден, а статус - слишком высок. Но при этом забывается, что именно благодаря Языку (или Филологии) и их собственным методам стали очевидны два факта первостепенной литературной значимости: во-первых, что Чосер был не неловким учеником, а мастером метрической техники; и во-вторых, что он был не "родоначальником", но продолжателем и срединной точкой традиции. Я не говорю уже о том, что бОльшая часть его словаря и выражений спасены от непонимания или забвения именно трудами Языка. Но главное логово Языка (уже превратившегося в пугало-"Яз") скрыто, конечно, в первобытной тьме "англосаксонского" или "полусаксонского" [13]. И - о, ужас! - он иногда выбирается, подобно Гренделю, из своих болот и нападает на "литературные" пастбища. У него даже есть собственные теории относительно рифм и иносказаний!

Эта картина, конечно, абсурдна. Она порождена невежеством и предрассудками, путающими три совершенно разных понятия. Два из них не привязаны к какому-либо периоду или одному из лагерей, а третье хоть и требует, как и другие области английской филологии, пристального внимания специалистов, но также не связано с конкретным периодом и не является ни темным, ни средневековым, ни современным - но универсальным.

Первое - это лингвистическое внимание и усилия, необходимые для осознанного чтения любых текстов, даже написанных на так называемом современном английском. Чем дальше мы продвигаемся назад во времени, тем больше требуется таких усилий и тем труднее становится по достоинству оценить талант, мысли, чувства и аллюзии автора. Трудности достигают апогея в "англосаксонском", который стал уже почти иностранным языком. Но такое изучение языка, с тем чтобы лучше понять исторические или литературные тексты и получить от их чтения удовольствие, является "Язом", врагом литературы, не в большей степени, чем, скажем, попытка чтения Вергилия или Данте на их родных языках. Осмелюсь утверждать, что хотя бы некоторое развитие такого рода навыков необходимо на факультете, занимающемся изучением литературы, для понимания которой (по мнению ленивых и невосприимчивых) достаточно всего лишь владеть современной разговорной речью.

Второе - это собственно "техническая" филология и история языка. Но она не ограничена рамками какого-то одного периода и занимается всеми аспектами устной и письменной речи любого времени: как безграмотным коверканием современного английского, так и высоким стилем тысячелетней давности. Возможно, она слишком "специальна", как и все области нашего знания, но она прекрасно совмещается с любовью к литературе, а освоение некоторых "технических" приемов не притупит ни критического, ни литературного чутья. Интерес к "звукам", к доступной слуху структуре слова эта наука разделяет с поэтами. Это основной аспект языка и языкознания: необходимо знать звуки, чтобы говорить, а буквы - чтобы писать. И если филологический метод чаще применяется к более древним периодам, происходит это потому, что любое историческое исследование должно начинаться с самых ранних доступных источников. Но есть и другая причина, которая подводит нас к третьему понятию.

Третье - это использование результатов исследования, не обязательно "литературного", для других целей, связанных с литературой. Техническая филология может служить для нужд текстологии и литературоведения применительно к любому отрезку времени. Если она чаще прилагается к более древним периодам, если ученые, занимающиеся этими периодами, чаще прибегают к ее услугам, происходит это потому, что именно филология спасла сохранившиеся памятники от забвения и непонимания и подарила любителям поэзии и истории фрагменты благородного прошлого, которые без нее навеки канули бы во тьму. Но она способна спасти немало ценного и из менее далекого прошлого, чем древнеанглийский период. Странно, что многие считают использование таких данных чем-то неподобающим для "литературы", в отличие от данных других дисциплин, не связанных непосредственно с литературой или литературоведением: не только столь обширных областей, как история искусства, философии и религии, но и более специальных, например, библиографии. Что ближе стихотворению: его метрика или бумага, на которой оно напечатано? Что лучше поможет вернуть к жизни поэзию, риторику, драматическую речь или простую прозу: некоторое знание языка, и даже произношения данного периода или знание типографских особенностей издания?

Средневековая орфография остается скучным разделом "Яза". Написание слов у Мильтона, похоже, теперь стало частью "Лит.". Этому почти целиком посвящено предисловие к изданию его поэм в серии "Everyman", которое рекомендуется студентам для Предварительного экзамена. Но даже если не все те, кто занимается этим аспектом изучения Мильтона, профессионально разбираются в истории английской орфографии и произношения, исследование взаимосвязи написания слов и метрики остается в ведении "Яза", даже если оно используется для нужд литературоведения.

Некоторые подразделения факультету необходимы, ведь овладеть всей историей английской словесности трудно даже самому увлеченному и чуткому долгожителю. Но разделение должно проходить не между "Лит." и "Яз.", взаимоисключая их, а по периодам. Все филологи должны в одинаковой степени принадлежать и к "Яз." и к "Лит." в рамках того периода, по которому они специализируются, быть одновременно лингвистами и литературоведами. В наших Правилах сказано, что от всех студентов, сдающих экзамены по английской литературе любого периода (от "Беовульфа" до 1900 года) "требуется продемонстрировать знание английской истории, достаточное для успешного изучения избранных ими авторов и периодов". То же, надо полагать, требуется и от преподавателей. Но если история Англии, предмет безусловно полезный, но не столь близкий, считается необходимой, то почему же таковой не считается история английского языка?

Вне всякого сомнения, эту точку зрения стали чаще, чем раньше, разделять представители обеих сторон. Но в умах все еще царит неразбериха. Обратимся на минуту к Чосеру, "старому" поэту с оспариваемой территории. Еще не так давно на этой земле между увитыми колючей проволокой рубежами "Яз." и "Лит." звенели мечи и секиры. В бытность молодым и полным энтузиазма экзаменатором, я предложил своим коллегам-литературоведам помощь (они постоянно жаловались на свою тяжкую ношу): провести экзамен и проверить работы по Чосеру [14]. Меня поразило, с какой яростью и враждебностью мне отказали. Мои руки были запятнаны: я был "Яз.".

Враждебность ныне, к счастью, улеглась; между колючей проволокой иногда даже наблюдается братание. Но во времена вражды, согласно утвержденной в начале тридцатых годов программе (которая в общих чертах сохранилась до сих пор), по Чосеру и его основным современникам требовалось сдавать два экзамена. "Лит." не мог потерпеть, чтобы поэта касались грязные лапы "Яза.". "Яз." не мог примириться с жалкой поверхностностью экзамена "Лит.". Но теперь, после новой реформы или небольшой поправки, что вступит в силу в следующем году, по Чосеру вновь надо писать одну общую работу. Я мог бы сказать, что это совершенно справедливо. Но что же мы видим? "От кандидатов, избравших курсы I и II(2), возможно, потребуется ответить на вопросы по языку"!

Итак, наш злополучный жаргон теперь увековечен в печати. Не "язык Чосера" или "их язык", даже не "язык периода", а просто "язык". Во имя всей науки, поэзии, во имя здравомыслия, скажите: что это может означать? На языке, достойном официальных документов Оксфордского университета, это должно значить, что на экзамене, проверяющем знание великой поэзии четырнадцатого века, в рамках общего предмета "английская литература", могут быть заданы вопросы, относящиеся к общему языкознанию, независимо от места и периода. Но это - сущее безумие, так что приходится думать, что имеется в виду нечто другое.

Каких же таких вопросов кандидатам, избравшим курс III, даже касаться не стоит? Разве порочно поинтересоваться на письменном или устном экзамене, что именно означает данное слово, форма или выражение у Чосера? Разве тонкие литературные умы могут пренебречь метрикой и стихосложением? Неужто за войлочные стены курса III не должно проникать ничто имеющее отношение к чосеровским средствам выражения? Если так, то почему бы не добавить, что только кандидатам, избравшим курсы I и II, могут быть заданы вопросы, касающиеся истории, политики, астрономии, религии?

Логическим следствием такого отношения, его единственным рациональным проявлением, было бы следующее: "От курсов I и II может потребоваться знание Чосера в оригинале, курс III может пользоваться переводом на современный английский". Но если в таком переводе, что вполне возможно, будут встречаться ошибки, упоминать о них нельзя. Ведь это уже был бы "язык"!

Не так давно меня несколько раз просили оправдать этот "язык": объяснить, я полагаю, зачем он вообще нужен и какая от него польза. Как будто я своего рода маг, носитель сакрального знания, владелец секретного рецепта, которым я никак не хочу делиться. Для сравнения, разве это не то же самое, что спрашивать астронома, что он нашел в математике? Или спрашивать теолога, для чего нужно текстологическое исследование Священного Писания? В одной притче Эндрю Лэнга миссионер атаковал критика с вопросом: "Знал ли апостол Павел греческий?" Некоторые члены нашего факультета спросили бы, вероятно: "Знал ли апостол Павел язык?"


Я вызова не принял. Я не ответил, потому что вежливого ответа придумать просто не сумел. Но я мог бы сказать так: "Если вы не знакомы с "языком", выучите хоть какой-нибудь - или попытайтесь выучить. Вам давно бы следовало это сделать. Никакого тайного знания тут нет. Грамматика открыта любому (разумному человеку), хотя до усеянной звездами грамматики(3) дорастают не все. Если вы неспособны к учению или если оно вам не по вкусу, тогда молчите. Вы как глухой на концерте. Продолжайте писать биографию композитора и забудьте о шуме, который он производит!"

Я сказал достаточно, вероятно, более, чем достаточно для данного случая. Пора мне наконец сойти с кафедры. У меня не получилось apologia pro consulatu meo [15], но это вряд ли вообще возможно. Наверное, лучшее, что мне удалось сделать - это уйти и передать кафедру избранному ее занимать Норману Дэвису [16]. Он уже знаком с таким сиденьем и знает, что в набивке удобных подушек, которыми, говорят, украшены профессорские троны, скрывается множество шипов. Их он тоже унаследует, вместе с моим благословлением.

Если учесть, в каком долгу Мертон-колледж и оксфордская школа английской филологии перед Антиподами, перед Южным полушарием, особенно перед учеными из Австралии и Новой Зеландии, представляется только справедливым, что один из них займет теперь оксфордскую английскую кафедру. На самом деле, справедливость должна была восторжествовать еще в 1925 году [17]. Под Южным Крестом есть, конечно, и другие страны. В одной из них я родился, хотя я и не претендую на звание ученейшего из тех, что прибыли сюда с дальней оконечности Черного континента [18]. Но я унаследовал инстинктивную ненависть к апартеиду: и более всего мне ненавистно разделение или сегрегация Языка и Литературы. И мне безразлично, какая сторона кажется вам Белой.

Но прежде чем сделать последний шаг - надеюсь, что не в роли осужденного преступника, как подразумевает это выражение - я не могу не вспомнить наиболее важные моменты моего академического прошлого. Огромный письменный стол Джо Райта [19] (за которым я сидел в одиночестве и овладевал началами греческой филологии под взглядом мерцающих во мраке очков по ту сторону стола). Доброта Уильяма Крейги [20] к безработному солдату в 1918 году. Великая честь застать хотя бы закат дней Генри Брэдли[21]. Первая встреча с уникальной и властной личностью - Чарльзом Талбутом Анионсом [22], бросавшим мрачные взгляды на зеленого новичка в Словарном кабинете (где я сражался с примерами для статей WAG, WALRUS и WAMPUM). Я работал под началом великодушного Джорджа Гордона [23] в Лидсе. Я видел, как Генри Сесил Уайлд [24] сломал стол в кафе "Кадена", с чувством изображая, как поют "Калевалу" финские сказители. Конечно, есть много других моментов, о которых я не упомянул - но и не забыл, и множество других мужчин и женщин, занимавшихся Studium Anglicanum: кто-то умер, кто-то увенчан славой и почетом, кто-то ушел на покой, кто-то уехал, многие еще совсем молоды и их присутствие еще весьма ощутимо - но все они (или почти все: так будет честнее), почти все они очень мне дороги.

Теперь, когда я с пониманием окидываю взглядом это почтенное учреждение, когда я сам стал fród in ferðe (4), я могу позволить себе воскликнуть:

        Hwǽr cwóm mearh, hwǽr cwóm mago? Hwǽr cwóm máððumgyfa?
        Hwǽr cwóm symbla gesetu? Hwǽr sindon seledréamas?
        Éalá, beorht bune! Éalá, byrnwiga!
        Éalá, þéodnes þrym! Hú seo þrág gewát,
        genáp under niht-helm, swá heo nó wǽre!

(Где теперь конь, где юный всадник? Где даритель сокровищ? Где пиршественные скамьи? Где радостный шум зала? О яркая чаша! О рыцарь и его доспехи! О слава короля! Как сгинул тот час, скрылся в ночную тень, как будто его и не бывало!)

Но это - "Язык".

        Ai! laurië lantar lassi súrinen!
        Yéni únótimë ve rámar aldaron!
        Yéni ve lintë yuldar vánier - (5)
        Si man i yulma nin enquantuva?

(Увы! Как золото, падают листья под ветром! Бессчетны годы, как крылья деревьев! Годы прошли, как быстрые глотки вина - Кто теперь вновь наполнит для меня кубок?)

Но это "Бессмыслица".

В 1925 году, когда меня неожиданно избрали на англосаксонский stól [25], я мог бы добавить:

        Næron nú cyningas ne cáseras
        ne goldgiefan swylce iú wǽron!(6)

(Нет теперь ни королей, ни императоров, ни покровителей, одаривающих золотом, какие были встарь!)

Но тут перед моим взором (наяву либо в воображении) встают те, кого я мог бы назвать своими дорогими учениками [26]: те, кто многому меня научил (не в последнюю очередь trawþe, то есть верности), кто научился тому, чему так и не научился я сам. Здесь я вижу многих ученых, более чем по праву пришедших мне на смену, и я с радостью понимаю, что duguð еще не пала у стены, и dréam все еще звучит в зале.(7)


Примечания

(1) Альтернативой было бы ввести, помимо обычного Предварительного экзамена, экзамен "онор модерейшенз" по английской филологии, который позволил бы более способным и честолюбивым студентам провести в университете четыре года. Мне кажется, что такой вариант меньше подошел бы английскому факультету, все разнообразие которого на ранних стадиях не так-то легко охватить. Наша главная цель - позволить новичкам обнаружить возможности университета и собственные склонности и таланты.

[Предложение заключается в том, чтобы кроме Предварительного экзамена (который в то время сдавался после двух первых триместров), студенты сдавали по истечении двух лет более официальный экзамен "онор модерейшенз", после которого программы бы разделялись: в таком случае полный курс обучения занимал бы четыре года. В результате было принято компромиссное решение: все студенты английского факультета стали сдавать "онор модерейшенз" после одного года обучения, а курс остался трехгодичным. - прим. ред.]

См. также Примечание переводчика о некоторых оксфордских терминах

(2) Курсы I и II: варианты программы, предлагаемые на выбор на английском факультете в Оксфорде и позволяющие студентам заниматься более ранними периодами. Эти два курса пользуются умеренной популярностью и в основном состоят из "Яз.", в то время как гораздо более популярный "курс III" по большей части состоит из "Лит.". - прим. ред. [27]

(3) "усеянная звездами грамматика": здесь имеется в виду традиционная практика помечать звездочками гипотетические, не сохранившиеся формы слов, предшествующие самым ранним источникам. - прим. ред.

(4) fród in ferðe: исполненный мудрости, пришедшей с опытом.

(5) vánier - таково было написание в тексте "Намариэ" (прощальная песнь Галадриэли в Лориэне) в первом издании "Властелина колец". Во втором издании оно было заменено на avánier. - прим. ред.

(6) Это строки из стихотворения "Морестранник"; остальные цитаты и отсылки - из "Скитальца". - прим. ред.

(7) duguð: благородная дружина (в королевских палатах). dream: звуки радостных голосов и музыка пира. - прим. ред.

 


Новости | Кабинет | Каминный зал | Эсгарот | Палантир | Онтомолвище | Архивы | Пончик | Подшивка | Форум | Гостевая книга | Карта сайта | Кто есть кто | Поиск | Одинокая Башня | Кольцо | In Memoriam



Na pervuyu stranicy
Хранитель: Oumnique