Форум Арды-на-Куличках  

Вернуться   Форум Арды-на-Куличках > Ривенделл > Каминный Зал

Каминный Зал Стихи, проза, музыка и другие искусства. Разговоры о книгах.

Ответить
 
Возможности Вид
Пред. 07.11.19, 02:55   #1
Анариэль Ровэн
old timer
 
Аватарка Анариэль Ровэн
 
На форуме с: 04.2003
Откуда: Москва
Сообщений: 633
Анариэль Ровэн is an unknown quantity at this point
Чародей и Чернокнижник

Как это я забыла выложить здесь свой новый рассказ?! Непорядок!
Итак, Вторая эпоха, очередные неприятности нумэнорцев в Средиземье.

Чародей и Чернокнижник

Дело было в Лахаше. Оставив слугу и проводника на постоялом дворе, Малдан отправился на базар за съестными припасами в дорогу.
Ему сразу бросился в глаза человек в белых, как кипень, одеждах и тюрбане — и с лицом черным, как уголь. Однако на чернокожих рабов и слуг, которых изредка можно было встретить в этих землях, он не походил совершенно: высокий, статный, можно даже сказать — величавый.
Покупая сыр, творог, лепешки и бурдюк с просяным пивом, Малдан несколько раз замечал его: остановившись ближе к краю площади, он беседовал с хозяином лавки, где продавали дорогие сласти.
Выходя с базара, Малдан прошел мимо человека в белом. Тот стоял спиной к проходу, а потом вдруг повернулся и оказался нос к носу с Малданом — и тот, изумленный, отшатнулся: это был совсем другой человек!
Да, высокий, да, в узорчатом белом дамасте, но лицо… На Малдана смотрел самый обычный харадец: со смуглой от природы и загара, но совершенно не черной кожей, с темной бородкой и глазами цвета корицы, узколицый, горбоносый и тонкогубый.
— Что-то случилась, человек моря? — произнес он глубоким мелодичным голосом и протянул Малдану руку цвета обожженной красной глины, не сажи.
Нумэнорец понял, что он сидит на земле, точнее, на том, что служило ею на рынке.
— Прошу прощения… — смущенно пробормотал он, беря предложенную руку и вставая на ноги, — я… я принял вас за другого…
И Малдан, отряхиваясь и поднимая с земли свои покупки, в растерянности огляделся, пытаясь понять, куда исчез тот, другой, чернокожий. Но не увидел больше ни единого человека в белоснежном платье.
— За кого же вы меня приняли? — спросил харадец.
— Тут был человек, одетый, как вы, но с лицом черным, словно ночь. Очень приметный. Он, надо полагать, ушел, а я увидел вас со спины и подумал, что это и есть он…
Малдан потер висок, в котором зашевелилась боль, хотя еще не было полудня и день для апреля выдался не такой уж и жаркий.
— Мое имя — Кушух ма-Куш, я принадлежу к торговому братству Лахаша, — вдруг произнес харадец и склонился в церемонном поклоне, приложив руки к груди. На застежке его широкой и длинной верхней одежды блеснул желтый апатит, который называют «обманкой» за сходство с благородными самоцветами. — Как мне обращаться к вам?
— О… — нумэнорец поспешно поклонился в ответ. — Меня зовут Малдан, Малдан из Умбара. Я… алхимик.
Малдан из Орростара, мастер Гильдии оружейников Нумэнора, больше дюжины лет жил в Умбаре и уже понял, что говорить харадрим «я — кузнец» не стоит и чревато недоразумениями: во-первых, для них кузнец мог быть только низкорожденным простолюдином-ремесленником, что им было нелегко приложить к нумэнорцу. А во-вторых — ремесленником подозрительным, ибо кузнечное дело в представлении харадрим состояло в родстве с черной магией. «Алхимик» же звучало непонятно, а потому — солидно.
Купец вежливо кивнул.
— Вы первый раз в Лахаше? — осведомился он
— Нет, бываю тут время от времени.
— Что ж, раз так получилось, что я ненамеренно сбил вас с ног, я приглашаю вас, Маладан из Умбара, посетить мой дом и разделить со мной полуденную трапезу, — произнес Кушух ма-Куш и снова склонил голову.
— Спасибо, но я не могу… — заговорил удивленный Малдан. — Я собирался днем выезжать, меня слуги ждут на постоялом дворе, я как раз за припасами ходил… — и он показал собеседнику свои сумки.
— Вы остановились на подворье «Под алым олеандром», где обычно находят пристанище путники с севера? — спросил купец.
— Да…
— Тогда мой слуга отнесет ваши покупки на постоялый двор и велит вашим людям явиться в назначенный час к городским воротам готовыми к дороге.
— Право, мне неловко… — начал было Малдан, но Кушух ма-Куш махнул рукой, и к ним подбежал и склонился в поклоне слуга — одетый скромно, но опрятно.
— У каких ворот надлежит ждать челядинцам — у Полуденных или у Врат Мадуд? — спросил купец у нумэнорца.
Полуденные врата вели, разумеется, на юг, а Врата Мадуд — на восток.
— У Врат Мадуд, — сказал Малдан, сдаваясь и сгружая свои сумки слуге.
— Вели людям гостя из Умбара, — обратился купец к слуге, — ждать там своего господина в четыре часа пополудни.
Кушух ма-Куш не спрашивал, он распоряжался — вежливо, но решительно. Малдан волей-неволей кивнул. Ему, конечно, хотелось выбраться из города куда раньше, чем в четвертом часу пополудни, но третий раз отказываться от приглашения разделить трапезу, не имея на то веской причины (например, преследующего тебя полчища кровных врагов), означало нанести харадрим жестокую обиду.
И купец повел Малдана по главной улице Лахаша, время от времени кланяясь знакомым и перебрасываясь словом привета с хозяевами лучших лавок.
Кушух ма-Куш, казалось, совершенно не страдал из-за того, что его видят в обществе нумэнорца, то есть человека на полторы головы выше его самого — а Малдан уже привык, общаясь с харадрим не из простых, склонять голову, щадя их самолюбие. Кушух ма-Куш вообще держался с достоинством, присущим, скорее, человеку из знати, нежели торговцу, однако притом купец, что у великородных харадрим не в обычае, был учтив с окружающими. Пусть даже с заметным оттенком покровительственности.
— Да простит меня мой гость, — обратился купец к нумэнорцу, когда они свернули на тихую и чистую боковую улицу, — но правильно ли я понял по количеству закупаемой вами провизии, что ваша свита невелика?
— Так и есть, — отвечал Малдан, — я путешествую со слугой и проводником.
Кушух ма-Куш удивленно приподнял темную бровь.
— Вы не боитесь странствовать по здешним краям таким малым числом?
— Тахлан, мой проводник говорит, что к востоку от Лахаша о разбойниках давно не слышно, а кочевники соблюдают перемирие с тех пор, как князь Лахаша наголову разбил их несколько лет тому назад. Или что-то изменилось?
— Нет-нет, все так и есть! Милостью князя земли Нгха-Ваушнадима в наших краях царит мир. Просто я привык к тому, что приехавшие издалека более осторожны и опасливы, нежели местные жители. Сам я много путешествую по торговым делам и могу с уверенностью подтвердить правоту вашего проводника.
Дом Кушуха ма-Куша стоял в самом конце улицы. Передние комнаты, где хозяина и гостя встретили прохладным питьем вышколенные слуги, были скромными, с покрытыми разноцветной глиной полом и стенами, но за занавесью некрашеной шерсти оказался изысканный покой с полом, выложенным узорчатой плиткой, и стенами в панелях незнакомого Малдану золотистого дерева, украшенного замысловатой резьбой.
Кушух ма-Куш и его гость устроились на подушках из мягкой кожи возле низкого, как принято у харадрим, столика, — и в этот же миг в другом конце залы, за завесой из сканого шелка, засвистела флейта и зазвенели струны.
Столик был застелен расшитой серебром скатертью и украшен двумя великолепными кубками лазурного фаянса, покрытыми изысканным рельефом. Такой утонченной роскоши Малдан не ожидал увидеть не то что в доме купца, а даже на пиру самого князя Нгха-Ваушнадима, владыки Лахаша, торгового сердца Юга. А когда слуга подал хозяину и гостю влажное полотенце, благоухающее розой и лимоном, дабы очистить руки перед трапезой. Малдану даже сделалось неловко за свои руки, все в шрамах и следах старых ожогов, покрытые желтыми пятнами нового красителя — последнего детища алхимика.
— Раз вы не торговый гость, что же за дело привело вас в наши края? — спросил купец, когда слуга поднес ему большую мису с колотым льдом, в которой стоял бронзовый кувшин с позолоченной ручкой.
— Я слышал, что в холмах Пирига, дальше на восток, нашли редкую белую глину, и решил взглянуть на нее своими собственными глазами. Дело в том, что только из белой глины получается нужная мне посуда, прочная и устойчивая к… к самым разным веществам.
Кушух ма-Куш уже разливал в лазурные кубки охлажденное вино, и нумэнорец не очень удивился, уловив благоухание хьярнустарского «розового жемчуга» — легкого, но неплохого сухого вина. Во сколько оно обошлось купцу из Лахаша, Малдану даже не хотелось думать: харадрим называли нумэнорское вино «жидким золотом» не только за его вкус.
— Пусть гость простит меня, если это вино недостаточно хорошо для его трапезы или на его родине подается с другими блюдами, — церемонно произнес хозяин.
— Я вырос там, где растят пшеницу, а не виноград, и потому не так привередлив по части вина, как иные из моих соотечественников. А мой отец любит говорить, что самое главное в вине — это то, с кем ты его пьешь, — Малдан улыбнулся и поднял свой кубок: — И я рад выпить это вино за твое здоровье, Кушух ма-Куш из Лахаша!
Тут перед сотрапезниками возникли вареный горошек с шафраном и томленая баранина, начиненная орехами, над которыми курился аппетитный пар, и Малдан понял, что успел проголодаться.
Когда они поели и слуга унес пустые блюда, купец, аккуратно вытирая рот и бородку влажным полотенцем, произнес:
— Пока мы насыщались, я понял, что мое приглашение — дурная услуга: ведь, выехав в четыре пополудни, вы никак не успеете доехать до заставы Хамихшен, чтобы переночевать между полом и крышей.
— Нет-нет, ничего страшного! — махнул рукой Малдан. — Я привык ночевать на открытом воздухе, мне это нравится. Сейчас ночью уже нехолодно, найдем хорошее место с водой и сухостоем — и отлично проведем время.
Слуга принес следующую перемену, сладкую, и нумэнорец обрадовался, увидев, что к медовому ягодному взвару прилагаются его любимые булочки, «пчелиный улей» и «гнездо горлицы».
— Так значит, в Пириге нашли белую глину? — снова заговорил Кушух ма-Куш, разливая из кувшина остатки «розового жемчуга». — Для меня это тоже добрая весть: ведь я торгую именно гончарным товаром. Но только самым диковинным, самыми редким и драгоценным.
И он любовно провел пальцем по краю своего кубка.
— Эта ярко-синяя глазурь называется «мерцание небес». Но секрет ее утрачен… — купец вздохнул. — Ведь эти чаши были созданы еще до того, как Илихе Лютоярый вышел из материнского лона, — если только его родила женщина, а не вылизала из соленого камня гиена, — и Кушух плюнул через левое плечо, как всегда поступали харадрим, поминая Ильхэг-хора, великого завоевателя, чьи орды разоряли земли Юга во время Войн Мадуд.
— Я могу попробовать раскрыть секрет этой глазури, — сказал Малдан.
Однако, вспомнив, что говорит не с мастером, а с купцом, рассудительно добавил:
— Если, конечно, это не уронит рыночную цену твоих товаров: ведь я не хочу оказать тебе волчью услугу.
Кушух ма-Куш хлопнул сотрапезника по колену и рассмеялся:
— Когда ты, Маладан из Умбара, сказал, что ты алахимик, я решил, что ты, должно быть, ученый человек: мудрец или судья. Когда ты сказал, что едешь за глиной, я принял тебя за гончара. А теперь ты заговорил так, как будто вырос в самонаилучшей семье купеческого квартала Лахаша! Кто же ты на самом деле?
Малдан тоже рассмеялся: вино подняло и его дух.
— Кто бы я ни был, уж точно не мудрец!
Словом, время пролетело незаметно.
— Ах, какая печаль, что я не успел показать тебе кувшины и блюда племени лялин! — восклицал Кушух ма-Куш по дороге к Вратам Мадуд: он сам вызвался проводить гостя и отказов Малдана слушать не пожелал. — Невозможно поверить, чтобы проклятые кочевники, которые только и умеют, что резать людей, как скотину, да крутить лошадям хвосты, были способны творить такую красоту!
Под башнями восточных ворот обнаружились Тахлан и Сумадевик, честно-благородно ожидавшие хозяина. Сумадевик, молодой человек из умбарских харадрим, держал под уздцы пегого коня Малдана.
Пока нумэнорец надевал свой оружейный пояс с коротким мечом — чужестранцам возбранялось ходить по Лахашу оружными, — Кушух ма-Куш подозвал своего слугу, шедшего следом, и забрал у него мех.
— Вот, прими от меня гостинец, — и, видя, что Малдан в ужасе открыл рот, чтобы отпереться от дорогого подарка, купец торопливо добавил: — Это обычное тутовое вино, чтобы скоротать вечер у костра!
И он отдал мех Тахлану, кривоногому пожилому дядьке с плоским желтым лицом степняка. Тот с довольным видом принял гостинец и приторочил его к седлу своего коня, небольшого и покрытого мехом, точно коза.
Распростившись с Кушухом ма-Кушем, неоднократно его поблагодарив и пообещав непременно навестить на обратном пути, Малдан поднялся в седло, и трое путников, проехав в ворота, оказалась в чистом поле — зеленом и усыпанном цветами, совсем не похожем на выгоревший до желтизны обычный харадский пейзаж.
Скоро Малдан почувствовал, что у него прошла легкая головная боль, которая временами накатывала на него с полудня. «Все-таки вредно столько времени проводить в лаборатории и дышать одними химикалиями», — мысленно укорил он себя.
Когда стены Лахаша скрылись за грядой пологих холмов, Тахлан и Сумадевик, решив, что приличия соблюдены, прибавили шагу и теперь ехали по обе стороны от Малдана: так они всегда ездили втроем, когда позволяла дорога.
— Что это был за хотын-оршын, весь в белом? — спросил Тахлан. — Такой важный.
«Хотын-оршын», «житель одного места» — так кочевники называли оседлого человека, крестьянина или горожанина.
— Это лахашский купец. Мы с ним случайно познакомились на рынке, он позвал меня отобедать с ним — и устроил настоящий пир!
Тахлан стукнул себя по бедру скрученной плетью.
— Побери меня Ирлик-маа! Хотел бы и я так знакомиться с богатыми купцами! Как это у вас вышло?
Малдан рассмеялся.
— Я принял его за другого человека в белой одежде, которого до того видел на рынке: очень приметного, с черной кожей.
— Вы видели на лахашском базаре черного человека, одетого во всем белом? — вдруг насторожился Сумадевик.
Малдан кивнул, и его спутники, переглянувшись, сложили пальцы «рожками», отгоняя зло. Сумадевик, как обычно, сделал знак обеими руками: за себя и за хозяина.
Нумэнорец вздохнул: иногда он находил изобилие местных суеверий утомительным.
— В чем дело?
— Вы правда не знаете?
— Чего не знаю?
— Про Чернокнижника.
Малдан решил пошутить:
— Который сидит в черной-черной комнате за черным-черным столом и пишет черными-черными…
— Нет! — одновременно воскликнули его спутники.
— Чернокнижник — он всегда ходит в белом, только лицо его — чернее ночи… — начал Тахлан.
— А душа — еще чернее, — подхватил Сумадевик. — Должно быть, ваш купец — не трусливой дюжины: другой бы завопил от страха и убежал, теряя туфли, только услыхав, что вы видели на рынке мурина в белой одежде.
— Или услыхав, что вы приняли его за этого самого мурина, — добавил Тахлан. — Мне рассказывали, что в Махудуде толпа на улице едва не забила камнями карамазого слугу, которого хозяину вздумалось нарядить в белое.
— Но послушай, Тахлан, — произнес Малдан, недоумевая, — с какой стати человеку, у которого кожа цвета красной глины, опасаться, что его примут за чернокожего колдуна?
И слуга, и проводник посмотрели на нумэнорца, как на ребенка или слабоумного.
— В этом-то и дело, — снисходительно пояснил Тахлан. — Ведь все знают, что Чернокнижник не только умеет исчезать и появляться по собственному желанию, но еще и меняет лица так же легко, как красавицы в Эсфете меняют покрывала с чермных на зеленые, с зеленых на лазоревые, а с лазоревых на шафрановые.
Малдан только головой покачал. Однако ему подумалось, что приглашение Кушуха ма-Куша и впрямь могло быть продиктовано не только вежеством и гостеприимностью, но и осторожностью: желанием уверить чужестранца, что купец — добропорядочный хотын-оршын, а не злой колдун, меняющий лица, как юные девы меняют цветы в волосах.
— А если господин опять думает, — снова заговорил Тахлан, — что нет никакого Чернокнижника и что все это небылицы да сувере… суевре…
— Суеверия?
— Они самые! …то неправда ваша, потому что за голову Чернокнижника обещают награду почитай все владыки Полудня: и Днаврез Ханадракский, и Шишрадук Гепард из Хавабхура, и Бакбук Таланный. А самую большую награду: одну «руку» золота за мертвого Чернокнижника и две — за живого, обещает Нгха-Ваушнадим Лахашский!
По меркам Харада, где золото очень любили, но где до недавнего открытия золотоносных месторождений его было немного, назначенная князем награда — золотой стержень длиной с руку от плечевого сустава до кончиков пальцев и толщиной в запястье — была более чем щедрой.
— Чем же колдун так насолил князю? — удивился Малдан.
— Чернокнижник подослал убийц к его любимому сыну Руданхаду, — отвечал Тахлан, — и Нгха-Ваушнадим поклялся отомстить: нарочно ездил в Святилище Скарабея, чтобы дать эту клятву неотменно, и принес тамошним служителям богатые дары.
— Понятно, — сказал Малдан. — Но сдается мне, что для нас это скорее хорошо.
— Почему? — в один голос изумились его спутники.
— Потому что на месте Чернокнижника я бы не появлялся в городе, где за мою голову обещана большая награда. А значит, на рынке я видел не его.

На закате Тахлан остановил своего конька и указал влево, на розовую от последних солнечных лучей раздвоенную скалу, которая торчала над верхушками невысоких деревьев.
— Под этим камнем есть отличная стоянка. Ею мало пользуются, потому что так близко к Лахашу редко кто ночует, а летом тамошний ручей пересыхает, — сказал проводник. — Годится?
Малдан кивнул, они свернули с дороги и скоро нашли место, про которое говорил Тахлан: неглубокая, шагов в пять пещера или, скорее, углубление в утесе, сложенном мелом. Свод пещеры был достаточно высоким, чтобы сгибаться приходилось одному Малдану, а сухое и чистое песчаное дно обещало удобный ночлег.
Пока Тахлан водил коней на водопой к ручью, который журчал неподалеку в зарослях тростника, Малдан и Сумадевик отнесли вещи в пещеру, собрали хворост и развели костер. В пещере сразу стало уютно: округлый свод в алом свете огня сделался похож на ладонь, заботливо прикрывшую путников от темноты.
Вернувшийся Тахлан с вожделением покосился на лежащий у костра мех с тутовым вином.
— Прохладно уже стало… — произнес он многозначительно, — а сколько мы еще будем ужин готовить… Может, хлебнем вина для сугреву? Что там ваш хотын-оршын говорил про скоротать вечер у костра?
— Давайте, — сказал Малдан и огляделся в поисках рыжей седельной сумы, где хранил дорожную кружку. Ее нигде не было видно.
— Сумадевик, а где моя сума из вощеной кожи?
Тот уже подставил Тахлану свой глиняный стаканчик.
— Которая рыжая? — спросил он. — Так вы еще когда запретили мне ее трогать. Я и не трогал. Наверное, осталась там, где мы снимали седла. Принести?
Малдан поднялся на ноги.
— Не надо, я сам.
Пока нумэнорец, бродя в потемках, искал суму в траве и кустах вокруг коней, которые мирно хрустели овсом в торбах, он слышал, как у костра пререкаются Тахлан и Сумадевик:
— Говорю, оно точно отдает морковью.
— Нет, это не морковь, это горный сельдерей!
— Плесни-ка еще… хм… ну, может, и не морковь. Но и не горный сельдерей. Какого безмозглого дернуло испортить тутовое вино кореньями? Это же не суп!
Рыжая сума обнаружилась за древесным стволом, куда сам Малдан ее из осторожности и поставил. В этой непромокаемой суме из твердой кожи нумэнорец помимо походной посуды обычно возил хрупкие предметы, вроде колб, и капризные вещества, имевшие обыкновение мстить за толчки, переворачивание, попавшую внутрь воду, перегрев и прочее в том же роде. Поэтому Сумадевику и Тахлану было строго-настрого наказано обращаться с этой сумой так, как будто она стеклянная, и никогда и ни при каких обстоятельствах в нее не лазить. Хотя в этот раз у него ничего такого с собой…
И Малдан хлопнул себя по лбу. Открыв суму, он достал большую железную флягу и уставился на нее, не веря собственным глазам.
Как он мог забыть? Он же собирался, вернувшись с базара, наведаться в мастерскую Кханны-красильщика, чтобы преподнести флагу ему в подарок!
Малдан открутил крышку и уставился на кристаллики вещества, которому пока не придумал квэнийского имени и которое называл просто «желтой горечью»: это оно окрасило его пальцы в такой яркий и стойкий желтый цвет.
В прошлый визит Малдана в Лахаш Кханна поделился с нумэнорцем несколькими плитками синего красителя — голубеца. Из этого голубеца алхимик и получил «желтую горечь», которую вез в подарок красильщику. Но как Малдан встретил на базаре Кушуха, так все остальное и вылетело у него из головы… Досадуя на собственную бестолковость, Малдан закрыл флягу и убрал ее обратно в суму.
— Хозяин! — вдруг раздался у него за спиной голос Сумадевика.
Малдан обернулся.
— Тахлану… худо.
Слуга вдруг пошатнулся и упал бы, если бы Малдан не подхватил его.
— Что с тобой?!
Даже в темноте было видно, что Сумадевик бледен, как мел, а его светло-карие глаза кажутся темнее из-за расширившихся зрачков.
— Помоги Тахлану… — выдохнул он.
Подхватив Сумадевика на руки, нумэнорец побежал к костру.
Тахлан лежал на песке, раскинув руки и ноги. На глазах у Малдана его тело содрогнулось, выгнулось дугой — и Тахлан забился в припадке. На его губах густой пеной пузырилась слюна.
Малдан опустил Сумадевика на расстеленное одеяло и бросился к Тахлану. Тот перестал биться и хрипел, хватая открытым ртом воздух. Малдан увидел, что у него запал в горло язык, и понял, что степняк сейчас умрет от удушья. Он перевернул Тахлана на живот и встряхнул. Тот перестал хрипеть и задышал — пусть редко и неровно. Малдан перевернул его обратно на спину. Желтая кожа Тахлана сделалась серой, как грязная штукатурка, зрачки затопили радужку чернотой. Его короткие тупые пальцы судорожно вцепились в руку Малдана.
— Эбгаа… — прохрипел он на своем родном языке. — Эбгаа ойдё…
«Пить, дай пить» — столько нумэнорец знал язык кочевников. Рядом лежал бурдюк с тутовым вином. Малдан схватил его и развязал, собираясь вбрызнуть вино в рот Тахлану, но тут раздался тихий голос Сумадевика.
— Это вино…
— Что? — не понял Малдан.
— В нем отрава… Тахлан выпил больше…
Малдан уставился на бурдюк у себя в руках, но Тахлан снова захрипел, и Малдан, отбросив бурдюк, схватил стоящий рядом с огнем котелок с водой и принялся лить отравленному воду в рот.
Но вода потекла изо рта на грудь степняку.
— Тахлан! — закричал Малдан и встряхнул его за плечи. — Тахлан, очнись! Очнись! Ты должен пить!
Он тряс Тахлана за плечи и звал его, пока черно-седые пряди жестких, как лошадиная грива, волос, не выбились из-под кожаного шнурка, которым Тахлан связывал их в хвост, и не рассыпались по его плечам. Только тогда Малдан опустил его на песок.
— Хозяин… помоги… — позвал его Сумадевик.
Ничто в жизни не далось Малдану так тяжело, как подняться с колен, взять котелок с водой и отвернуться от мертвого Тахлана к еще живому Сумадевику.
— Да, конечно… — пробормотал он.
Сумадевик сделался еще бледнее и дышал с трудом. Малдан поднес к его губам воду.
— Пей, — сказал он. — Ты должен пить. За себя и за Тахлана. Пожалуйста!
Тот сделал несколько жадных глотков, но с трудом: так он ослабел.
— Сердце бьется… больно… — прошептал он.
— Пей! — приказал ему Малдан, и тот сделал еще несколько глотков.
Потом уставился на нумэнорца почерневшими от яда глазами.
— На базаре… это был он… — прошептал Сумадевик.
Его тело обмякло, и он уронил голову на свое войлочное одеяло.
Малдан остался сидеть на коленях над мертвым Сумадевиком. «Если бы я не бросился к Тахлану, я мог бы его спасти, — думал он. — Может быть. Может быть».
Нумэнорец понимал, что не узнает этого наверняка, пока сам не предстанет перед Намо Мандосом. Если тот захочет ответить на этот вопрос. И если Владыка Мертвых знает: не о том, что было и что будет, но о том, что могло бы быть.
Потом до Малдана донеслось испуганное лошадиное ржание. Он повернул голову в темноту, и его сердце ухнуло в никуда.
Он увидел призрак.
В белых одеждах и белом тюрбане, между которыми не было ничего, кроме непроглядной тьмы. Потом призрак сделал шаг, еще один — и Малдан увидел в этом кромешном мраке белые осколки глаз. И понял, что смотрит не в темноту, а в черное лицо.
Как стрелка рывком обращается на север, стоит резко повернуть компас, так Малдан, вскочив, бросился к своему мечу, стоящему у стены пещеры.
И тут же рухнул на песок с криком боли: ему подсекли ноги. В следующее мгновение на его спину и голову обрушился град ударов. А потом его голову дернули за волосы вверх, и он увидел, как отражение алого пламени костра пляшет на лезвии у его горла.
— Не сейчас, — произнес знакомый голос, глубокий и мелодичный. — Вы же не хотите сами тащить его вниз-вверх по оврагу, там лошадь не пройдет.
Клинок дрогнул и чуть подался назад.
— Так мы думали, господин, что ты его… того… и он сам дойдет, на своих на двоих, — произнес за спиной у Малдана голос, до отвращения грубый и подобострастный.
— Привяжите его к дереву, — приказал тот, кто говорил голосом Кушуха ма-Куша. — Только как следует. И будьте очень осторожны: он из морского народа и сильнее любого из вас.
Малдану заломили руки, да так больно, что он ничего бы не смог сделать, даже если бы перед его лицом не маячило острие ножа, направленное ему в глаз.
Его оттащили шагов на пятнадцать от костра и посадили на землю спиной к дереву. Завели локти назад и просунули за стволом сквозь локти палку, а кисти свели спереди, стянув веревкой, насколько хватило сил. Малдан застонал от боли, уронив голову на грудь.
— Хозяин, можно нам поесть? — спросил один из разбойников. — А то сколько мы их искали и обратно полночи проездим.
— Можно, — голос прозвучал над самой головой нумэнорца. — Только не пейте вино с бешеницей: мне нужно, чтобы нынче ночью вы работали живыми, а не мертвыми.
Малдан открыл глаза, с трудом поднял голову: над ним стоял чернокожий человек в безупречно белой одежде и белом тюрбане Кушуха ма-Куша. Его лицо, с толстыми губами, широким носом и блестящей угольно-черной кожей, ничем не походило на лицо купца. Но это было то самое черное лицо, которое Малдан видел на рынке Лахаша.
Нумэнорцу вдруг показалось, что ему привиделся кошмарный сон. Он зажмурился, снова открыл глаза — но ничего не изменилось, только теперь мурин улыбался. Его красивые ровные зубы были словно фарфор из той самой белой глины, до которой так и не доехал Малдан.
Мурин вдруг опустился на песок и сел, ловко сложив ноги по-друадански… нет, «кхабим’адуд», «по-степнячьи» — так говорили в Хараде. Чернокнижник выглядел намного моложе, чем Кушух ма-Куш, в бородке которого уже проглядывала седина, и двигался совсем по-другому: ни спокойного достоинства, ни плавных жестов. От почтенного купца остались только голос и одежда. И нумэнорец вдруг понял, что купец пришелся ему по душе и стал ему другом.
— Ты убил Кушуха, чтобы подменить его? — спросил Малдан.
Мурин покачал головой.
— Нет. Я поступил так, когда первый раз хотел поселиться в Лахаше: тайно умертвил одного торговца тканями и, приняв его облик, занял его место. Но домашние купца и его и торговые товарищи скоро подняли тревогу, и мне пришлось бежать. С тех пор я стараюсь не пользоваться чужими лицами — по крайней мере, для постоянных личин.
— Нет, — сказал Малдан, — этого не может быть.
Кушух ма-Куш был настоящий, живой человек, а Чернокнижник был просто ожившей картинкой: ужасной, но плоской, точно блин. Было бы куда больше похоже на правду, если бы колдун оказался личиной купца, а не наоборот.
Мурин рассмеялся. Это был благозвучный смех, можно даже сказать — добродушный.
— Я признался тебе в убийстве другого человека, а ты думаешь, будто я утаил от тебя смерть Кушуха? Зачем мне лгать тебе в этом деле, о человек Запада?
Он умолк и внимательно посмотрел на пленника. Его глаза были как инкрустированные в черное дерево пластинки из слоновой кости, на которые уронили по капле туши.
— Это я придумал Кушуха: его внешность, его манеры, его привычки, его вкусы, — произнес Чернокнижник серьезно. — От начала и до конца. Конечно, он чем-то похож на тех людей, которых я встречал. И еще я отдал ему свой голос и свои белые одежды. Но он всего лишь вывеска, намалеванная на двери лавки ради обмана покупателей.
Оружейник и ювелир, Малдан вдруг понял, что голос и белая одежда были чем-то вроде клейма мастера, поставленного в невидном месте — но однозначно удостоверяющего авторство. И это было сродни ощущению, которое испытываешь, когда наступаешь на ступеньку, которой на самом деле нет.
— Значит, Кушух — обманка? — хрипло спросил Малдан.
Чернокнижник самодовольно притронулся к желтому камню у себя под горлом.
— О, да ты знаешь толк в самоцветах! Я мог бы взять в своей сокровищнице сапфир или топаз размером с голубиное яйцо, но обманка намного, намного лучше: ведь люди знатные и богатые, разбирающиеся в драгоценностях, сразу примут Кушуха за выскочку с раздутым самомнением, неспособного отличить апатит-дешевку от благородного камня. И люди обрадуются, что проникли в тайную слабость купца. А это всегда располагает к тебе людей и усыпляет их бдительность.
Чернокнижник и впрямь гордился своей работой, своей мастерски сработанной личиной… и был рад поговорить о ней с тем, кто может оценить ее и признать ее достоинства. А Кушух… Он даже не умер, как умерли Тахлан и Сумадевик. Его просто никогда не было.
Малдан почувствовал, что по его щекам ползут слезы, больно обжигая там, где кожа была разорвана и содрана. Чернокнижник усмехнулся.
— Не думай, Кушух никуда не денется, — произнес он. — Завтра утром он проснется у себя в доме, отправится на базар… где узнает, что его нового знакомого из морского народа нашли убитым вместе со слугами. И в знак траура купец, быть может, разорвет свои белые одежды и посыплет голову землей.
— Зачем… — начал Малдан, но у него перехватило голос. — Зачем ты это делаешь? — заговорил он снова.
— Мне нужен Лахаш, и мне нравится жизнь, которую я там веду, — ответил Чернокнижник. — И я не хочу тратить время и силы на то, чтобы являться туда под новой личиной и заново там устраиваться. А потому человек, который увидел мое настоящее лицо, должен замолчать навеки.
— Но почему я увидел твое лицо? — спросил Малдан, словно это могло что-то изменить. — Почему я сначала видел его, а потом перестал?
— Моя сила — как свет: она ослепляет. Одних на большем расстоянии, других — на меньшем.
«Скорее уж, не ослепляет, а затемняет», — подумалось Малдану. Он вспомнил, как ребенком нырял на каменистом мелководье и увидел осьминога, который затаился в щели между камнями. Но стоило мальчику протянуть руку к моллюску, как тот выпустил в лицо врагу густое чернильное облако — и исчез.
— Но зачем убивать моих слуг? Ты же мог отравить меня одного, у себя в доме, за обедом! Они ничего не знали!
— Как я мог отравить тебя у себя в доме после того, как сначала половина базара видела нас за разговором, а потом половина Лахаша — по дороге в мой дом? Что до твоих слуг… ты ведь наверняка рассказал им, как мы с тобой познакомились. Я должен был убить всех людей, с которыми ты говорил после нашей встречи и в которых ты мог заронить подозрения на мой счет.
«Хорошо, что я забыл зайти в мастерскую к Кханне», — подумал Малдан.
— В Лахаше есть один человек, который подозревает, что я скупаю добро из разграбленных древних гробниц, — продолжал Чернокнижник. — Он мытник князя и повадился, как говорится, вытаскивать чеки из моих колес. Я избавлюсь от тебя, повешу твою смерть, как камень, ему на шею и столкну его в реку. В переносном смысле, конечно.
— А чем тебе помешал сын князя?
Чернокнижник рассмеялся.
— О, Руданхад ничего худого мне не делал и не собирался.
— Зачем же ты убил его?
— Чтобы никому не вздумалось искать меня в Лахаше.
— Что? — Малдан нахмурился, не понимая.
— Суди сам, — спокойно объяснил Чернокнижник, — после гибели его сына ненависть ко мне Нгха-Ваушнадима сильнее ненависти всех прочих князей земли. Так в каком городе Полудня меня станут искать в последнюю очередь? Если, конечно, по Лахашу не поползет слух, что Кушуха ма-Куша принял за мурина человек из морского народа, на каковой народ моря по причине его дружбы с лунными демонами обычная магия не действует…
— Ты убил человека не потому, что хотел занять его место, не потому, что он тебе мешал, не потому, что он мог раскрыть твой секрет, не потому что, он был дружен с тем, кто мог раскрыть твой секрет — а потому, что ты хотел устроить себе безопасное логово?
— Да.
Нумэнорец молчал. Его вдруг охватило такое отвращение, что он был готов немедленно и с радостью сменить общество Чернокнижника на общество Владыки Мертвых.
— Неужели ты больше ни о чем не хочешь меня спросить? — усмехнулся колдун.
— Нет, — произнес Малдан сквозь зубы. — Я услышал достаточно.
Чернокнижник вскочил на ноги.
— Эй, вы, довольно набивать брюхо! — окликнул он своих людей. — Несите сюда все их вещи: я отберу те, что вы подбросите Кхваи-менне, а остальное сожжем.
Он вдруг наклонился и сорвал с руки пленника стальное кольцо-печатку со знаком мастера Гильдии оружейников: в пятиконечной звезде золотой человечек с точкой-головой и раскинутыми в стороны руками-палочками, похожий на тэнгву «йанта». Этим кольцом Малдан гордился куда больше, чем даже найденной им на Острове митрильной жилой.
Отойдя к костру, Чернокнижник равнодушно бросил кольцо на расстеленное одеяло Сумадевика. Скоро к кольцу добавились меч, оружейный пояс и кошелек Малдана, оправленный в железо рог и засапожный нож Тахлана, бронзовая пряжка с плаща Сумадевика. В костер полетели одеяла, запасная одежда и съестные припасы.
Один разбойник вспорол мешок с мукой и бросил его в огонь. Густое облако муки вдруг вспыхнуло и хлопнуло так, что со свода пещеры посыпались камешки. Разбойники весело заулюлюкали.
— Седлайте их коней и бросайте всех троих через седло, — велел Чернокнижник. — Я подниму мертвецов, когда мы доберемся до оврага за усадьбой Кхваи-менны.
— Господин, — окликнул его один из разбойников, — тут еще одна сума валяется, вроде тяжелая.
— Дай сюда.
Чернокнижнику подали рыжую суму из вощеной кожи. Он подошел поближе к ярко пылающему костру и, открыв суму, вывалил ее содержимое на землю.
Железная фляга тяжело покатилась по песку. Один из разбойников поднял ее и встряхнул.
— Нет, это не вино, там что-то сыпучее… — произнес он с досадой и сунул флягу другому разбойнику.
— Эй, ты, что в бутыли? — окликнул Чернокнижник Малдана.
— Сухой краситель для тканей, — ответил тот.
Чернокнижник покачал головой.
— Так ты и впрямь ремесленник, — произнес он разочарованно. — Когда ты увидел мое настоящее лицо, я решил, что ты чародей.
И приказал своим людям:
— В огонь ее.
Фляга тяжело бухнулась в костер, подняв ворох искр. Малдан закусил губу: он уехал из Умбара, не записав рецепт «желтой горечи», и теперь его работа погибнет вместе с ним самим…
И тут костер превратился огромный желтый огненный шар, который ударил в свод пещеры и лопнул с оглушительным грохотом.

Когда Малдан пришел в себя, в голове у него гудело, а в ушах стоял звон. Он сделал вдох — и от едкого дыма, который обжег ему нос и горло, чихнул и открыл глаза.
Он не сразу узнал место. В воздухе висели белесая пыль и желтый дым, и все вокруг — песок, деревья, разбросанные вещи, сам Малдан — было покрыто желтым налетом. Костер исчез вместе с пещерой: теперь на его месте возвышалась куча мела высотой в половину человеческого роста. Все это освещал зыбкий свет разметанных взрывом горящих головней и обрывков ткани, повисших на ветвях, точно уродливые светильники.
Ни Чернокнижника, ни его людей не было ни слуху, ни духу. Малдан огляделся по сторонам и вздрогнул, когда его шею задело что-то острое. Осторожно повернув голову, он увидел, что это обгорелый обломок железа, воткнувшийся в ствол дерева. Железка была похожа на мятый и перекрученный кусок, с трудом оторванный от сырой и жесткой лепешки. Малдан сглотнул: безо всякого сомнения, это был фрагмент брошенной в костер фляги с «желтой горечью».
Подумав, Малдан осторожно сжал осколок в зубах и принялся тащить его из дерева. По счастью, осколок воткнулся не очень глубоко, и скоро Малдан уронил его из окровавленного рта в руку и принялся трепать и резать веревку, которой были стянуты запястья.
Даже освободившись, он не сразу смог встать: так сильно кружилась и болела голова, ныли руки и избитая спина. Наконец он поднялся и, прихрамывая и пошатываясь, ногами сбил в кучу догорающие остатки разметанного костра, чтобы они давали хоть какой-то свет.
И вздрогнул, услышав стон. Он донесся от груды мела, в которую превратился обрушившийся свод пещеры. Малдан с опаской подошел ближе и увидел, что принятое им за круглый камень — на самом деле торчащая из-под завала человеческая голова, наполовину засыпанная белой крошкой. Малдан опустился на колени и осторожно смел крошево. И его рука дрогнула: это был Чернокнижник.
Почти неузнаваемый: без своего щегольского белого тюрбана, уже не чернокожий, а светлокожий — из-за меловой пыли и желтого налета. Но когда колдун открыл глаза, они были по-прежнему как две дырки, сквозь которые смотрит ночь.
— Ты убил меня… — простонал он. — Ты все-таки чародей…
— Нет, я… — начал Малдан, но умолк: не было смысла ни объяснять, ни оправдываться.
— Это он велел убить меня? — прошептал Чернокнижник. — Как велел убить Ильхэг-хора? Как велел наставнику убить Кхалава Молнию? Как велел мне убить наставника? Но за что? Я же всегда исполнял то, что он велел…
Колдун шевельнулся и потянул из-под камней руки. Но смог вытащить только левую. Рукав превратился в лохмотья, а рука под ним — в сплошную рану.
Малдан увидел, что левое запястье Чернокнижника перехвачено неразъемным стальным браслетом, с которого свисает небольшой кольчужный мешочек, сплетенный из мелких стальных колец.
— Не думай, оно тебе не достанется… — прошептал колдун и уронил голову. Из уголка его рта черной змейкой побежала кровь.
Горло мешочка стягивала скрученная в пружину проволока. Чтобы что-то извлечь из мешочка или убрать в него, было достаточно растянуть пружину, а после мешочек затягивался сам.
Малдан раскрыл мешочек и вынул из него одно-единственное кольцо.
Его ободок был сплетен из золотых жилок, тонких, как шелковинки, и Малдан не верил собственным пальцам, которые ощущали твердость металла, а не мягкость нити. Кольцо походило на венок: в нем свивались тончайшие травинки и волоконца мха, к которым прильнул нежный стебелек с полуоткрытым бутоном пролески.
Малдан уставился на него, не веря собственным глазам. Чутье мастера говорило ему, что в бутоне должен быть прозрачный самоцвет, похожий на каплю росы: небесно-голубой или чистейшей воды алмаз. Но в бутон был вставлен черный камень: неограненный гематит-кровавик.
Малдан вдруг понял, что в перстне заменили камень. И сделал это кто-то настолько же, а то еще более искусный, нежели мастер цветочного бутона. Потому что кольцо, его совершенство не утратили смысл — он просто изменился на противоположный: раскрывшийся бутон был черным, словно источенный червем или заразой. Или как черное лицо в белой оправе тюрбана.
У Малдана дрогнула рука, и кольцо кануло в темноту.

— Что было дальше? — спросил Брэгор.
Они с Малданом сидели в открытой комнате, выходившей на Умбарский залив. Искрящееся на солнце море, ясное небо, теряющиеся в дымке зелёные склоны: самый лучший вид на свете.
Осушив свой бокал, Малдан продолжал рассказ:
— Дальше я помню только то, как встретил караван на полпути в Лахаш. Хорошо, что это случилось уже при свете, потому что сначала меня, с головы до ног покрытого желтым налетом и белой пылью, приняли за привидение, а потом, когда я упомянул про Чернокнижника, — за гхалу.
— Кого-кого? — переспросил Брэгор.
— За гхалу: так харадрим называют мертвецов, оживленных нечистой силой и враждебных живым. Раньше я думал, что это пустое суеверие, а теперь даже и не знаю… — Малдан вздохнул. — Удивительное дело, но глава каравана что-то уяснил из моего бессвязного рассказа, и они отправились со мной к раздвоенной скале. Глава каравана велел своим людям разобрать завал, извлечь из-под него тела, а потом жечь разбойников и Чернокнижника на огромном костре до тех пор, пока самые их кости не рассыпались в прах.
— Тебе вернули кольцо? — Брэгор указал на печатку со знаком Гильдии на руке друга.
— Да, они вернули все, что Чернокнижник отложил, чтобы подкинуть сборщику налогов, даже кошелек… А потом…
Малдан, словно в растерянности, потер лоб.
— Потом случилась странная вещь… я, конечно, был не в себе… караванщики пытались дать мне еды и воды, но я не мог ни есть, ни пить: мне все казалось, будто еда и вода отравлены… Словом, когда мне вернули мое кольцо, я вдруг произнес: «Еще разбойники сорвали с меня золотой перстень с кровавиком. Тот, кто вернет мне его, получит десять золотых монет».
Брэгор удивленно поглядел на друга.
— Сам не знаю, что на меня нашло, — продолжал Малдан, — такое глупое и бессмысленное вранье… Ведь было достаточно пообещать награду за перстень, который я видел у разбойников... Караванщики просеяли меловое крошево через сито, но кольцо с гематитом как сквозь землю провалилось.
— Мне кажется, это ко благу, — медленно произнес Брэгор. — Пока ты описывал это кольцо, у меня по спине мурашки бегали.
— Да, оно… и одновременно оно так искусно сработано, так дивно-прекрасно! Не представляю, кто мог его создать. Эльдар? Но они редко работают с золотом…
— Лучше расскажи, что было потом, — попросил Брэгор.
— Потом… — Малдан вспомнил про свой кубок, взял его со стола, увидел, что он пуст, и поставил обратно. — Потом я отвез Тахлана и Сумадевика в Лахаш и похоронил на тамошнем кладбище.
Брэгор взял глиняную бутыль и наполнил кубок Малдана ярко-рубиновой жидкостью. Затем поднял свой.
— Тахлан и Сумадевик, пусть Валар даруют вам легкий путь, — произнес он.
Нумэнорцы выпили, не чокаясь, и сидели молча, глядя на далекие, маленькие, как крылья бабочек, паруса рыбачьих лодок, скользящих по синеве залива.
Хьярнустарец Брэгор родился в древнем семействе виноделов и был как раз из тех людей, которые безошибочно знают, какое вино надлежит пить в то или иное время года, в то или иное время суток, в ту или иную погоду, теплым или охлажденным, в низком, высоком, узком или широком бокале из стекла, или металла, или глины, или камня, не говоря уже — с каким блюдом и по какому поводу. С Малданом, у которого не было предпочтений по части вина, они ладили отлично: Брэгор решал, что они пьют и из чего, но никогда не забывал поставить на стол любимую закуску друга — тимьяновый овечий сыр из Эмэриэ.
Сейчас они пили «соломенное» красное: этим вином родители Брэгора не торговали, а только дарили его и посылали своему лорду и к королевскому столу — да еще сыну в Умбар. В Средиземье это даже не «жидкое золото», подумал Малдан, это жидкий митриль.
Он взял подсохший ломтик сыра и медленно прожевал. Отпил вина и продолжал:
— После этого меня позвали к правителю Лахаша. Он велел мне рассказать, что случилось, а после выдал награду: половину «руки» хорошего медного золота.
— Постой, но ты ведь говорил, что князь обещал за мертвого Чернокнижника целую «руку»? — удивился Брэгор.
— Сначала князь вообще ничего не хотел мне давать на том основании, что я не предъявил ни голову, ни тело Чернокнижника и отказался объяснить, как победил колдуна. Я не стал спорить и уже собирался уходить, как князь, посовещавшись со своими советниками, вдруг объявил, что жалует меня половиной обещанной награды, поскольку я из морского народа, известного своей правдивостью. Но сдается мне, они решили, будто я колдун почище Чернокнижника, и испугались меня обижать. Боюсь, теперь харадрим меня иначе как «Аладан Чародей» называть не будут…
— Ты не мог или не хотел объяснить, как ты победил Чернокнижника? — спросил Брэгор.
— Не смог бы, даже если бы захотел.
— Я понял из твоих слов, что «желтая горечь» просто-напросто взорвалась в костре?
Малдан порывисто поднялся и подошел к каменной ограде балкона. Но смотрел не на море, а на черепитчатые крыши домов под ногами.
— Я не знаю, почему фляга взорвалась, — сказал он. — В лаборатории «желтая горечь» ярко вспыхивала и ярко горела, при нагревании плавилась, но никогда не взрывалась. Может, она оказалась не такой стойкой, как я думал, и со временем или от дорожной тряски начала превращаться в вещество, способное взрываться. Или вступила в реакцию с железом, из которого была сделана фляга... Не знаю.
— Ты можешь… — начал Брэгор, но Малдан резко повернулся к другу:
— Нет. Я больше никогда не буду делать «желтую горечь». И не запишу рецепт ее изготовления. И… пожалуйста, никому не рассказывай эту историю так, как я ее тебе открыл. Она слишком… — и Малдан покачал головой.
Брэгор поглядел на исхудалое и бледное лицо друга с прорезавшимися морщинами и вздохнул, заметив в его всклокоченных темных волосах первые серебряные ниточки: а ведь Малдану не было и ста сорока!
— Конечно, — сказал Брэгор. — Я нем, как склеп.
Малдан сел обратно за стол и взял свой кубок. Тот был сделан из редкого прозрачного стекла, и строгая изящная форма выдавала руку мастера: Брэгор был стеклодувом.
— Я разрубил золотой стержень на четыре части, — продолжал Малдан, — и две отдал флейтистке с лютнисткой,
— Кому?
— Это были рабыни Кушуха, которые играли нам, пока он угощал меня обедом. Когда городская стража явилась в дом купца, его люди уже исчезли, только в задних комнатах рыдали две испуганные девушки. Они сказали, что ничего не знают про темные делишки своего хозяина. Я выговорил у князя рабынь как часть награды, отпустил их на волю и дал им по куску золота. Остальные два куска отдал родным Тахлана и матери Сумадевика: хотя бы нужды они знать не будут. А вот мой единственный прибыток.
И Малдан положил на стол между ними осколок фаянса, покрытый сине-голубой глазурью, яркой и блестящей, точно гладь Умбарского залива в лучах послеполуденного солнца. Брэгор взял его: осколок был длиной с мизинец, и на нем можно было разглядеть тонкий профиль девушки, державшей цветок.
— Что подручные Чернокнижника не унесли, то разбили, — добавил Малдан.
Брэгор вздохнул и положил осколок обратно на стол.
— Вот и вся моя история, — произнес Малдан. — Больше рассказывать нечего, но тяжесть… никуда не делась. Самые простые вещи — хорошие, любимые, обычные — вдруг причиняют боль, как будто тебя кольнули иглой: море, синее, как разбитый кубок. Или случайно увиденный в толпе человек, одетый в широкую и длинную белую одежду.
Брэгор кивнул.
— И плохие сны, так? — спросил он.
Малдан повел плечом, помолчал, но потом ответил:
— Да.
— Это как после боя, — сказал Брэгор. — Я служил недолго, но это было во время настоящей войны, еще когда был жив старый человекоядец Ильхэг-хор. Ты видишь ужасные вещи, гибнут люди: и просто знакомые, и друзья, и враги. А ты делаешь вещи, которые… которые ты сделал бы снова, но память о которых тебя тяготит. И память о которых возвращается к тебе во снах. До сих пор.
— Что ты делаешь с этим? — спросил Малдан.
— Со снами? Встаю, иду в мастерскую, развожу огонь и берусь за работу.
Малдан вздохнул.
— Сейчас это последнее место, куда мне хочется идти. Вот если бы я мог создать противоядие ото всех ядов… Но это невозможно: они слишком разные. Одни действуют быстро, другие медленно. Попадают в тело с едой, воздухом или через кожу. Некоторые сами по себе даже и не яды…
И он махнул рукой.
— Наверное, можно придумать какое-то средство ото всех ядов, которые попадают в тело с едой и питьем, — задумчиво произнес Брэгор. — Даже не противоядие как таковое, а что-то вроде губки, которая бы втягивала в себя любые вещества. Включая и яд.
Малдан устремил на друга проницательный взгляд:
— Ты прикладываешь к моим ранам атэлас или в самом деле думаешь, что подобное средство можно создать?
— Я не знаю, — ответил Брэгор. — Но если человек в силах создать подобное средство, этот человек — ты.

2-23 января 2019 года
Анариэль Ровэн оффлайн   Ответить с цитатой из оригинала
Ответить

Возможности
Вид

Правила размещения сообщений
Вы не можете создавать новые темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете изменить Ваши вложения
Вы не можете изменить Ваши сообщения

BB-код Вкл.
[IMG] код Выкл.
HTML-код Выкл.

Быстрый переход


Новости | Кабинет Профессора | Каминный зал | Эсгарот | Палантир | Онтомолвище | Архивы Минас-Тирита | Гарцующий пончик | Подшивка | Форум | Гостевая книга | Карта сайта | Поиск | Кольцо | Свиридов

Ваш часовой пояс — GMT +3. Сейчас 18:57.


Powered by vBulletin® Version 3.8.7
Copyright ©2000 - 2019, vBulletin Solutions, Inc.
Лицензия на форум приобретена Ардой-на-Куличках у компании "Jelsoft Enterprises Limited". Все права защищены.