DIXI ET ANIMAM LEVAVI

[Gwendolyn]

ESLO, Сущие! Долго бродила в безмолвии, но тут вдруг стало невмоготу:)) Вручаю сей талмуд в Ваши руки, предвкушая аромт свежайшей, только что Бегавшей критики;)) ПРЕДУПРЕЖДАЮ: тут 17 страниц машинописного текста, т.е. почти вся битва за Хельмову Падь. Извиняюсь..
Белый берег зовёт: ты и я – там мы встретимся снова…
Солнце неторопливо завершало свой дневной путь на западе. Его косые лучи окрашивали склоны Белых гор и заливали необъятные равнины червонным золотом. Терпкий запах горьких роханских трав и прогретой за день земли воскуривался над просторами Ристании.
По старой дороге вдоль Белых гор на северо-запад скакали всадники – славное войско, гордость Рохана. Закат играл на полированных латах и шлемах, как уголья горели наконечники копий. Воины горячили коней, и на много лиг вокруг земля степей пела под копытамию
С того мгновения, как вдали последний раз сверкнули крыши Золотого Чертога, не было упущено ни мгновения зря. Ристанийские кони бежали легко и резво, их седоки, не оглядываясь более назад, пригнулись к шеям скакунов. Лишь стелились по ветру гривы да белые султаны на шлемах.
…Лихие годы настали для людей Рохана. Война Кольца была развязана, угроза нависла и над их вольными землями. Теперь восточный ветер нёс не свежий запах лесов, а тяжёлые свинцовые тучи, закрывающие даже солнце. Западный же ветер приносил лишь клубы дыма и удушливой гари со стороны Изенгарда. Но и ещё нечто, куда более грозное двигалось из владений Сарумана: его армия, несметные полчища свирепых урук-хаев ползли к Ристании. Они шли не подчинять или брать в плен, но убивать, истреблять людей, жечь дома, поля, калечить землю.
…Частый стук копыт отмерял лигу за лигой, каждый удар сердца отсчитывал по мгновению. Солнце спускалось и угасало, небо становилось все синей и просторней, медленно утихала трава. Под первыми, слабо мигающими звездами каждый нечаянный звук теперь разносился далеко и гулко. Чисто пропел рог. Его частое дерзкое эхо умолкло с перестуком копыт. За день была проделана добрая половина пути, и теперь усталые всадники спешивались, давая отдых взмыленным коням и своим усталым спинам. Первым делом позаботившись о конях, воины привычно расположились на ночлег. Костров разводить не стали, лишь выставили посты и отправили разведчиков. Негромкие разговоры понемногу утихли и воцарилась тишина, просторная, словно степи. Только часовые неподвижно стояли, пытливо вглядываясь в темноту и ловя странные звуки ночи. Да еще ветер изредка едва ощутимо трогал верхушки травы.
В сотне шагов от безмолвного лагеря на большом гладком камне сидел, завернувшись в плащ, один из воинов: у его ног лежал круглый узорчатый щит, но шлем и меч остались при нем. Это был совсем молодой воин - еще юноша, тем не менее он храбро встал под знамя своего ярла и господина. И теперь от чего-то в эту короткую ночь тревожилось его сердце; он не спал, сидя в отдалении и обратив задумчивое лицо к звёздам у горизонта. Молчаливый и недвижный, точно изваяние, молодой воин неотрывно глядел на самую светлую и лучистую из звёзд.. Совсем билзко от него зашуршала раздвигаемая трава, точно по ней прошелестел плащ. У края камня из темноты беззвучно выросла человеческая фигура и также замерла в безмолвии. Воин ни на мгновение не изменил своей позы, не шелохнулся, только пальцы тронули эфес меча. Незнакомец долго стоял неподвижно, словно не замечая сидящего не камне воина, его тёмный плащ покачивался по ветру. Долго так стоял незнакомец, однако наконец его голос нарушил молчание:
-Разве ты часовой?
Знакомые слова в его устах прозвучали странно для ратника. Они были сказаны чисто, ясно, но с непривычным уху роханца напевом. Воин ответил немного резче, чем следовало бы:
-Нет, не часовой, неужели сам не видишь и добавил, все так же не поворачивая головы, -Я не стал бы на твоем месте подкрадываться к вооруженному воину безлунной ночью. Если ты, конечно, не вражий шпион.
-Отчего ты не спишь?-незнакомец будто и не заметил его последних слов. Воин отвернулся в досаде и промолчал. – Не слишком же ты разговорчив, однако! – заметил незнакомец с тихой усмешкой. Воин пожал плечами:
-Никто не звал тебя сюда и не просил развлекать меня беседой. Иди себе с миром, да лучше отдохни как следует
Неизвестный вздохнул в ответ:
-Мне не спится. –и попросил, -Разреши мне хотя бы посидеть немного рядом с тобой.
Все еще выказывая всем своим видом неудовольствие, молодой ратник чуть потеснился, но когда тёмная фигура плавно, без шелеста опустилась на камень рядом с ним, принялся незаметно, но с большим любопытством разглядывать ее. Человек с ног до головы был укутан в темный мягкий плащ из неведомой воину ткани, илцо прикрывал капюшон.
-Тебя тревожит что-то, - ясный голос прервал размышления воина.
-Отчего ты так решил?
-Это заметно по тому, как ты глядишь на звезды. Тревога в твоем взоре. Но это не ожидание завтрашней битвы..
-Кто знает, будет ли битва завтра?
-Завтра, -капюшон шелохнулся, точно его хозяин медленно кивнул головой сам себе. –Битва будет завтра. Они уже близко.
-Славно, если так, -сказал воин. –Довольно нашим мечам пылиться в ножнах, а шлемам бесцельно ржаветь, когда эти твари безнаказанно топчут и жгут нашу землю.
-я вижу, ты храбр, -задумчиво проговорил незнакомец, -Битвы тебя не пугают. Что же тогда?
-Мне странен твой интерес. Мои заботы принадлежат мне, и перекладывать их на чужие плечи я смысла не вижу.
-И, возможно, зря, иногда это нелишне.. тогда расскажи мне немного о себе. Ты еще юн, неужели, твое сердце повлекло тебя к битве?
-Ты задаешь чересчур много вопросов, незнакомец! –прервал его воин и добавил, помедлив. –По законам Рохана чужеземец не имеет права даже говорить, не назвав своего имени.
-Чужеземец?! –его собеседник неожиданно весело рассмеялся. –Вот как? Ты угадал во мне чужеземца?
-Пусть я молод, но глупцом себя звать не позволю никому. –голос воина прозвучал серьезно и отрывисто. –Тебе хорошо известен наш язык, но выговор твой мне странен, хоть и живо что-то мне напоминает. Кто ты такой?
-Все боишься, что я вражий шпион? –незнакомец опять улыбнулся.
-Будь так, ты не сидел бы здесь рядом со мной. Однако, чужеземцам в ристанийском войске не место.. Вопрос мой остался без ответа. Кто ты?
Всё еще тихо смеясь звенящим по ветерку смехом, незнакомец откинул капюшон. Воин ахнул и невольно отпрянул: на черном небе горели лишь далекие звезды, но молодой ристаниец смог хорошо рассмотреть лицо своего собеседника –оно словно бы светилось изнутри собственным мягким сиянием. Это было юное и прекрасное лицо с благородными чертами, большие и сияющие светом, точно две звезды на глади лесного озера глаза испытующе глядели на воина.
-Эльф! –в смятении пробормотал воин. И вдруг у него с глаз точно спала пелена: он узнал этот тихий голос, острый блеск глаз. –Так это был ты! Ты следил за мной на протяжение этого дня. Скажи, не ты ли друг того благородного господина из рода гондорцев?
-Нет, -эльф покачал головой, -не я. Ты спутал меня с Леголасом, сыном Трандуила. Но это и немудрено, ведь мы с ним из одних краев, из Лихолесья.
-Мало хорошего приходилось мне слышать об этих землях, да и знания моего недостачно. Твой край неблизок, бывать мне там не случалось, так что и название его мне говорит немного. Но зачем эльф Лихолесья оказался здесь? Как твое имя?
Я друг Дэорла, сына Харольда, начальника караула у ворот Эдораса, пожалуй, это ему я и обязан. А что до моего собственного имени, оно скажет тебе не более, чем название моего края.
Воин обескураженно развел руками:
-Диковинные времена настали нынче, если в рядах ристанийцев сражаются эльфы. И эльфы эти говорят по-нашему. Неужели, Дивный Народ полюбил язык роханских коневодов?
-Я давно путешествую по свету, на многие столетия дольше короткой человеческой жизни. –промолвил незнакомец, -и не раз и не два случалось мне сражаться наравне с ристанийскими рыцарями. А язык ваш ясный и приятный для слуха –отчего бы и не выучить?
Некоторое время воин в изумлении молчал, а потом, охваченный внезапным чувством, вскочил, выхватил меч и протянул его к незнакомцу рукоятью вперед, восклицая:
-Приветствую тебя, благородный чужеземец! И прости, если слова мои были не в меру резки.
-Я не держу на тебя зла, ибо в доблести, вижу я, ты немногим уступишь. –и, дождавшись, пока воин сел, он продолжал, -Народ ваш славится горячим нравом и вольным духом, что дороже жизни ценит свободу. Но поведай мне, неужели твои родители добровольно отпустили своего юного сына на битву?
-Нет, не так, -воин тяжело вздохнул и бросил взгляд на звезду у горизонта. –Никто меня не отпускал.. Да и некому было проводить меня в поход.. Моя мать умерла. Когда я был ребёнком.. отцом моим был славный Гальфдред –он с честью погиб в битве.. А четыре дня назад, в ночной схватке с шайкой орков был убит и мой старший брат Гарульф –он пал. Защищая своего господина, Эомера, сына Эомунда.. Теперь его конь верно служит тому человеку, Арагорну из народа Гондора. Я рад этому. Хасуфель славный скакун.. –юный витязь замолк и поник головой.
-Эту душевную боль ни с кем не разделить. –грустно промолвил эльф. –Прости меня..
Они молча сидели рядом, закутавшись в плащи. Над головой простиралось огромное, сплошь затканное нитями звёзд небо, вокруг –широкая степь. Иногда по траве от ветра прокатывались шумливые волны. Ветер был свежий, юго-западный, и эльф, чувствующий куда более тонко, улавливал в нем слабое дыхание Моря. Их взгляды были обращены к одной звезде в синей дымке над горизонтом, сияющей ярко и ровно, к Эарендилу, любимой звезде эльфов.
-Как это странно.. –наконец задумчиво заговорил незнакомец, -Вас, людей, невозможно разгадать до конца. У вас настолько короткая жизнь, лишь несколько десятков лет. По нашим меркам это очень, очень мало. Ведь мир так огромен, как успеть познать его во всей красоте и всем многообразии за столь короткий срок?.. Мною отмерено время, за которое сменились многие человеческие поколения, а листва в лесах Лихолесья опадала сотни и сотни раз. Я многое повидал. Успел вдохнуть вольного воздуха, полюбоваться на звёзды, наслушаться вдоволь песен.. Но ты –ты так юн! Ты ещё не прожил и малой доли своей человеческой жизни, чтобы умереть, даже не достигнув расцвета. И ты безрассудно ищешь смерти! Отчего так?
-Наверное, ты прав по-своему, -промолвил молодой ристаниец. –А теперь выслушай и меня. Хоть ты из бессмертных, и вряд ли поймёшь, но я скажу. Вам, эльфам, ведома погибель лишь от вражьей руки –собственной смерти вы не знаете, потому как вы –Вечноживущие. Дни людей же сочтены. Эльфов время обтекает стороной, а человеку лишь единожды дается жизнь. И смерть дается единожды. Еще ему положено право самому распорядиться своим временем. А право распорядиться смертью отдается судьбе. Теперь взгляни на меня! Я остался один: ни матери, ни отца, ни брата, ни верного друга со мною нет. Один, понимаешь? А одиночества я страшусь куда сильней смерти… вам неведома старость –нам она слишком хорошо знакома. Старость. Когда острый глаз и верная рука уже не служат тебе, а силы уходят. Это то, чего боюсь я –медленно слабеть, дряхлеть и чахнуть, а потом умереть в тоскливом одиночестве, забытым всеми. Принять погибель в бою от вражьей руки в сотни раз лучше такой смерти!
-Твоя правда, -незнакомец огорченно кивнул головой. –Пожалуй, никогда я тебя не пойму. Ты верно сказал, собственной смерти нам не дано, но и жажда ее моему народу чужда. А ты, смертный, добровольно хочешь лишить себя еще стольких лет жизни. Неужели, тебе не жаль расстаться с этим миром?
-как тебе ответить? Я люблю жизнь. Ведь это все, что у меня осталось. –воин оглянулся кругом, вдохнул свежий воздух полной грудью. –Люблю этот мир. Просто меня здесь ничто больше не держит. Не для чего жить.. Я знаю, ты ведь поймешь, что если существовать бесцельно, и дышать воздухом, и глядеть на небо –жизнь не может быть прекрасной, она останется бессмысленной. Пусть лучше она послужит на благо других –на защиту этой степи и этих трав.. Понимаешь?
-Да, я понял.. –эльфийский взор обратился к востоку. –Ты чувствуешь: ветер утихает. Скоро рассвет.
-Боюсь, нам его не увидеть: небо на востоке темное и не светлеет уже много дней.
-Оно прояснится, пусть и не сегодня…Разрешишь задать тебе еще вопрос?
-Вы, эльфы, любопытный народ.. Спрашивай.
-Позволяют ли ваши законы сражаться на войне женщинам?
Ветер уже совсем утих, но воина пробрала от чего-то холодная дрожь. Он умолк, склонил голову. Но когда он вновь поднял глаза на эльфа, в них был вызов.
-На мой взгляд, тебе наши законы ни к чему. –спокойно ответил ристаниец. –Почему ты спросил?
Тогда эльф вдруг поднялся и преклонил перед ним голову, коснувшись правой рукой груди.
-Позволь мне склониться перед твоей отвагой, госпожа. Горе врагам вашего народа, если даже девы его столь доблестны и непоколебимы, подобно скалам. Воин вздрогнул и также вскочил на ноги:
-Что ты говоришь?
-Ты чувствовала мой взгляд –я наблюдал за тобою, ибо юный воин привлек мое внимание, -продолжал эльф, с тихой улыбкой глядя на него. –Мне удалось однажды увидеть твое лицо. И если статью и выправкой ты была неотличима от остальных, то твой кроткий взор тебя выдал. Я слышал, как ты назвалась Теорхедом, но, прошу, поведай мне свое истинное имя.
Тучи на востоке засветлели и чуть расступились. Сквозь розоватую пелену просветило раннее, еще на разгоревшееся солнце. Воин, стоящий с опущенной головой, поднял руку и снял свой простой шлем. И по плащу полились ручьи развившихся волос. Под первым, ещё робким лучом они заискрились теплой медью и переливались, точно полновесное золото. Под плащом серебром заблестели доспехи, а в светлых глазах остро сверкнула ясная сталь. И лишь щеки утренний луч окрасил неярким девичьим румянцем. Она стояла, статная и гордая, и спокойно и задумчиво глядела в лицо эльфу. В ее жилах текла кровь рохирримов, и эта кровь была чиста.
-Ну что же, ты проведал. Что хотел, -промолвила наконец она. –И коли уж так, то тебе первому называться, чужестранец.
-Мое имя Итильдир, сын Хольве.
Она кивнула головой:
Взгляни же на меня, сын Хольве. Вот меч, которым бились отцы моих отцов –его клинок заточен остро; вот рука моя –она тверда. Мой глаз ясен, удар точен, а сердце верно. И пусть я женщина, уменья моего хватит, чтоб отстоять не только свою жизнь. Я много слышала о благородстве твоего народа. Не выдай меня. Тебе не разделить моей боли, прими же мою тайну. Храни ее, Итильдир из Лихолесья.
Последнее ее слово утихло, подхваченное первым порывом утреннего ветра. Пробуждалась степь. Трава заговорила, напитываясь павшим росой ночным туманом. Возвращались разведчики. Отдохнувшие кони нетерпеливо фыркали, отряхивая мокрые гривы. Послышался негромкий разговор людей. Наконец сыграли побудку, и голос сигнального рожка отчетливо прорезал уже потревоженную тишину утра.
Тем временем дочь Ристании, не говоря более ни слова, умело убрала под шлем длинные косы, вновь обратясь в молодого витязя. Отряхнув перчатку от росы, она по-молодецки звонко свистнула. Тут же на зов резво подбежал длинногривый каурый жеребец. Воин схватил поводья и вскочил в седло.
-Ты так и не назвала мне своего имени. –напомнил эльф. Воин придержал коня:
-Я Гаульвейн, дочь Гальфдреда. Если судьба будет милосердна, и мы останемся живы, то побеседуем еще с тобой, Итильдир, сын Хольве.
С этими словами она кивнула ему и , поворотив коня, направилась к лагерю.

Ночь прошла без происшествий. Освеженные отдыхом воины споро сворачивали лагерь и седлали коней. За день предстояло пройти еще половину пути, поэтому выступили без промедления, привычно выстроившись в колонны по двое. Солнце встало, но так и не разгорелось, оно светило неярко и не грело. Небо было безоблачным и мутным, лишь далеко на востоке за спинами роханцев тяжело подвигалась черная грозовая туча. Но ратники не оборачивались назад. Иногда приподнимаясь на стременах и зорко оглядывая равнину, они лишь сильнее понукали коней, пришпоривая их гладкие, влажные от рос бока. Внезапно напряженное безмолвие было нарушено. Юный голос смело и звонко завел походную песню, которая через миг была дружно подхвачена раскатистым хором голосов:
Ждет верный конь, и меч остер,
Шипит и пенится брага.
Пред ясной зарею погаснет костер,
А сердце наполнит отвага.
Вперед, вперед! Рог будет звучать.
Нас ярл в поход поведет!
Дорога за славой влечет вдаль опять,
На запад, где Тьма вновь встаёт!
А после пусть конь резвый мчит на восток,
Туда, где солнца восход,
Где утром Златой ясно вспыхнет Чертог,
А песни ославят поход!
И песня эта освежила лучше холодной ключевой воды, и разогрела кровь, точно кубок молодого ристанийского вина. Души людей просветлели, и даже копыта скакунов застучали чуть чаще. После полудня поднялся ветер. Небо стало серым и низким, солнце замутилось в наплывшей туманной завесе. Свинцовая туча все шире раздавалась на небосводе, медленно нагоняя войско –все предвещало страшную бурю. Воздух сгущался в мертвом безветрии и давил на вновь поникшие плечи людей тягостным грузом. День тянулся бесконечно. Наконец стали удлиняться вечерние тени. На фоне мертвенно алеющего солнца отчетливо воднелись резкие силуэты гор. На закате прибыл гонец с вестями, но ярла они не утешили: из Изенгарда двигалась армия, числом гораздо превосходившая силы Рохана. Кроме урук-хаев Саруман вооружил кочевников и горцев, с которыми у Ристании в течение пяти сотен лет зрела неприкрытая вражда.
Когда последний кровавый луч стек по склону скал, наступила черная ночь. Небо сурово обратилось вниз незрячим беззвездным сводом. Отряд свернул к югу. Уже невдалеке простирался просторный луг, а среди темных нагромождений скал смутно виднелись стены Горного Рога. Итильдир глядел на них с теплотой: он был здесь. Давно уже, если мерить время краткой человеческой жизнью. Но воспоминания живут куда дольше людей, а эта древняя крепость помнила достаточно. Один из разведчиков вернулся галопом и доложил, что в округе бесчинствуют волки, а от бродов к Хельмову Логу движутся банды орков и диких горцев. От Эркенбранда никаких вестей не было. Решено было двигаться к Горному Рогу.Вскоре путь замедлился, копыта коней отчетливо зазвучали по твердому камню крутых предгорий. Несколько раз на пути встречались мелкие кучки орков, но они так быстро скрывались, что не было никакой возможности догнать их. Уже опустилась глубокая ночь, но тьма, казалось, все сгущалась. Наконец в полной черноте стал угадываться проем, где журчал невидимый ручей, а впереди темной громадой навис вал. Узнав, что отряд ведом самим ярлом, с гребня воинов приветствовал ликующий хор голосов. В самой крепости уже собрались остатки разбитых врагом отрядом, а также оставленный Эркенбрандом гарнизон. С приходом отряда ярла число защитников Горного Рога заметно увеличилось.
В ворота по узкой дороге по дамбе через ручей пришлось входить по одному. Ведя под уздцы своего каурого скакуна, Гаульвейн успела переговорить с впереди идущим воином.
-Нет, парень, -покачал головой ратник в ответ на ее вопрос. –Об Эркенбранде не слышно ничего. Говорят, он ведет сюда пехоту, но его все нет. Жаль будет потерять такого славного воина, как он –мужеством Эркенбранд равен самому Хельму Молоту. Но уж если он уцелел, тогда поспеет навыручку, попомни мои слова.
Уже переходя ворота, Гаульвейн обернулась –вся дальняя степь позади, казалось, шевелилась, вспыхивала мутными, сливающимися точками факелов. Вспомнив о цветущих садах, темных плодородных пашнях и посевах на полях, она с силой стиснула узду рукой в перчатке. Маркграф Ристании Эомер, сын Эомунда, не медля ни минуты, стал размещать воинов на защиту крепости. Лошадей решено было схоронить до поры, отправив вглубь Лога. Стащив с руки пыльную перчатку, Гаульвейн на прощанье провела ладонью по теплому лбу коня, погладила густую длинную гриву, умело заплетенную в косы:
-Халь курунд нан, Харас ар. –тихо промолвила она. –Прощай, друг..
С этими словами она выпустила уздечку, отвернулась и зашагала к лестницам, ведущим на перемычку. Итильдира она отыскала на крепостной стене. Он стоял возле бойницы, опершись на лук, и неподвижно глядел куда-то далеко в черноту. При виде полыхающей заревами пожарищ степи, лицо Гаульвейн вновь потемнело от гнева:
-Вот мерзкие твари! –воскликнула она, в сердцах стукнув рукой по камню стены. –Лишь одного желаю сейчас –чтоб все проклятья мира обрушились на седую бороду их двуличного хозяина. Чтобы молот Хельма опустился им на головы. Скажи мне, -обратилась она к молчавшему Итильдиру, -что им за радость убивать живое? Ведь паля все подряд, никакого блага себе они не делают. Зачем же все рушить?
-Не мне знать. –покачал головой эльф. –Думаю только, они и сами того не ведают. Это воля черного разума, их породившего.
Гаульвейн нахмурилась:
-Саруман?
-Нет, он лишь вывел новую породу. Орки были темными и злобными тварями и задолго до него… Но не всегда. Чернота поселилась в них так давно, что что уже никто не помнит их иначе. Даже сами они. –тут он покачал головой и почти про себя добавил. –Леденеет сердце от мыслей о том, что в нынешние неспокойные времена пробудилась сила, что может извратить так все сущее. Если концу суждено прийти однажды, то ничто не отвратит его. Однако, отсрочить и изменить его к лучшему еще в наших силах…
Оторвавшись от напряженного созерцания огневых цепей вдали, Гаульвейн поглядела на него с недоумением:
-Как же хочешь ты понимать людей, если сам говоришь столь странные вещи? Чуден твой народ, и помыслы его темны..
Эльф не отвечал. Возбужденно гудящая крепость постепенно утихала, замирали в ожидании люди, не ослабляя бдительности ни на миг. Каменные стены древней крепости точно пустили в землю и скаля могучие корни, намереваясь держаться ими до победного конца. Горный Рог изготовился: чистой струной пели хорошо натянутые тетивы, колчаны были полны тонких, оперенных белым стрел, тихо шуршали кольчуги. Редкий приказ четко разносился во всеобщем молчании. Лица воинов были сосредоточенны и суровы, и под защитой Горного Рога страха более не закрадывалось в их решительные сердца. Душная слепая ночь не давила тяжестью, точно не имея воли переползти стены твердыни. Зарева еще тлели углями в долине, теряя яркость и силу с каждой минутой. Леденящая душу чернота грозно наползала по равнине с запада тенью от громадной, тяжкой грозовой тучи. Перед бурей все замерло.
В мутных отбликах последних, не пожранных еще тенью звезд небо сливалось с землей. Слабый ветер наносил с долины густой запах мертвых пепелищ, которые оставляла за собой армия Сарумана. Враг крался молча, затушив факелы, но от острого слуха и зорких глаз лесного эльфа не скрылось ничто. Оставив лук, Итильдир легко вскочил на один из зубцов высокого парапета и, устремив в замутившуюся даль взор своих светлых глаз, слушал нечто различимое им одним. Уже не скрывая лица и рассыпавшихся по плечам темных волос, капюшон опустился. И в тот же миг невольно взгляды стоящих вокруг роханских витязей были прикованы к высокой и стройной, точно молодой тополь, фигуре, оплетаемой неуловимо покачивающимся мягким плащом. По стене волной прокатился недоверчивый шепот: изумленные воины признали в Итильдире эльфа и дивились безмерно. Их яркие глаза глядели на чужеземца без неприязни, но с долей настороженности, хотя при виде статной, отливающей светлым серебром фигуры, на сердце у них потеплело. Отпустило в груди и закаменевшее от мрака и ожидания битвы сердце Гаульвейн:
-Что видишь ты, сын Хольве?
Вновь закутавшись в плащ, Итильдир опустился на выступ бойницы.
-До них чуть больше двух фарлонгов. Идут молча и таятся, хотя знают, что Горный Рог чутко наблюдает за ними. –эльф вздохнул и склонил светлое лицо на грудь. –Их тысячи. Печальное зрелище предстанет нам, если завтрашнему утру суждено разгореться. Ветер доности до меня звуки их черного языка, смрад их дыхания. Я слышу хруст уминаемой их сапогами травы. Земля стонет под ними.. Не должно допустить нам, чтобы этот стон огласил земли всего мира.
Внимательно прислушивавшиеся к его речам воины гневно заропотали. Над гулом вознесся полный силы голос Гамлинга, старшего из охраны Вала:
-Правду говорит чужеземец! Зададим потеху нашим мечам, довольно прятаться за чужие спины, когда война развязана! Не опозорим святые имена великих наших предков, почтим память о древних сраженьях! Отдадим всю кровь свою по капле за волю родных земель, чтобы и об этой битве были сложены песни нашими свободными потомками.
Ответом ему был звонкий и дружный воинственный хор голосов. В тот же миг грозный клик будто разросся, взвились в воздухе еще десятки голосов и послышался уже недалеко оглушительный, точно горная лавина, орочий визг. В темноте застучали копыта –это оставленный Эомером для защиты Вала арьергард отступал по луговине к крепости.
-Они идут за нами по пятам! Мы истратили все стрелы, ров заполнен орками доверху, но они идут по трупам!
-Ничего, пусть лезут! –загремело в ответ со стен. –Уж мы отучим их разгуливать с факелами по ночам!

Полночь миновала. Чернота все сгущалась и набухала, готовая разразиться жестокой грозой. Все предвещало бурю. Где-то далеко внизу под стеной, в кромешной тьме глухо журчал невидимый ручей. Степь казалась обмершей от нещадного зноя пустыней –такая стояла тишина. Не слышно было ни колыханья вереска, ни шелеста разнотравья –все былинки вытянулись и застыли. Подобно им стояли на стенах воины Рохана: все высокие и статные как на подбор, в светлых латах и кольчугах до колен, все колечко к колечку, льняные волосы их были заплетены в косы. Сотни верных обоюдоострых мечей готовы с лязгом выскочить из ножен, сотни круглых узорчатых щитов предвкушают битву. Ожидание становилось невыносимым. Сердца ристанийцев горячились нетерпением. Твердость влажной каменной кладки парапета прохладными струями вливала в тело бодрость и укрепляла дух. Люди безбоязнанно смотрели в долину, где уже близко шевелилось нечто громадное. Пред лицом опасности угас страх того, что ни один из них может более не почувствовать на лице своем нежного луча прохладного утреннего солнца.
Гаульвейн ждала, молча склонив голову. Пальцы задумчиво поглаживали покрытый рунами эфес старинного меча. Погрузившись в думы, привычный стан дочери воина не ощущал гнета доспехов, руки не слышали тяжкой ночной прохлады. Присутствие лесного эльфа, точно золотой свет закатного зарева, грело ей сердце. В глазах Итильдира она не видела тоски. Не глядя более в ночь, он напевал вполголоса что-то на своем удивительном, звенящем, точно весенний ключ языке, а в руках его, наполненный светом тонких пльцев, холодно поблескивал прямой, как луч, кинжал. Точильный камень в легкой руке сына Хольве заставлял его звенеть, подобно хрусталю. Его присутствие утишивало страх, но бередило душу. Слова его были темны для Гаульвейн и не давали ей покоя.
-Расскажи мне о своем народе и о своем далеком крае. –вдруг сказала она. –Отчего ты покинул родные леса, ведь, наверное, ничего в нашем мире нет прекрасней мест, где живут эльфы?
Как луч солнца, разлившийся по непогожему небу, лицо Итильдира озарила тихая улыбка.
-Для людей все деревья одинаковы –ибо их древесная душа от вас скрыта, и все эльфы –на одно лицо. Не хмурься, храбрый витязь Теорхед, ведь и ты поначалу спутал меня с Леголасом, сыном Трандуила. Вам, вероятно, кажется, что все края, где живут эльфы, одинаковы, как две капли дождя. Однако, величием и красой они не более схожи, чем людские города. Край Лихолесья подобен Золотым Лесам Лотлориена не более, чем Эдорас Гондору. Однако, ты прав. Милее родного края моему сердцу не станет ничто –даже повлекшее меня прочь от него. –тонкая сталь умолкла в его пальцах, а глаза затуманились непостижимо далекими для человеческого разума воспоминаниями.
-Мой край неблизок. –заговорил он вновь. –Глубокий, вечнозеленый полумрак его лесов показался бы человеку тревожным. Но для меня, кто помнит еще его сверкающий росами расцвет, он навсегда останется прекрасным. Ранее над его просторными, полными влаги и прохлады пущами время было не властно. Зелень не сохла и не умирала, весь лес был полон голосов зверей и птиц, прозрачного звона песен и величавого течения полноводных рек. Но сияющий полдень угас. Сумерки наступили для моего народа, и Тень легла на наш край. За вечером придет ночь и продлится она навеки, ибо утру Первых не суждено забрезжить вновь…
Я увидел свет гаснущего полудня, все еще величественный. Время подошло к моим лесам и потекло по ним неторопливыми ручьями. Багряными коврами укрывалась земля, траурным червонным золотом загорались деревья. Весна возвращалась, вдыхая жизнь в реки и травы, юные листья распускались, делаясь с каждым годом все прозрачней, и сердце слышало невидимое глазу увядание. Я видел рождение деревьев, наблюдал за их ростом и, пережив их расцвет, провожал увядание. Берега реки возвышались и понижались, камни обкатывались и перетирались в песок. Лишь вечная песня звенящего голоса воды неумолчно ласкала мой слух. Я мог вести с рекою долгую беседу, куда вплетался лишь шум далеких дождей и шепот листвы, и созерцать движения вод, сплетая сон с явью. Душа моя была покойна и легка, точно синь безоблачного неба, не тревожима ни судьбами, ни легендами.
Стройные стволы утопали в изумрудной пене листвы, прозрачные красные ягоды, подобно бисеру, блестели во мхах, и вокруг…О нет, нигде так свежо и сладостно не благоухает воздух, как в моих родных лесах! Вокруг разлился запах солнца и живых древесных соков. Одно из лет подошло к своему исходу, даря краю прекраснейшую пору. Вечная жизнь и вечный покой окружали меня, но сквозь плавное течение дней в мое сердце проникла тревога. Она не давала мне забыться, трогая глубокие, сокрытые доселе струны моей души. Не зная сна бродил я по рощам и низинам, подобно тебе ища успокоения у молчаливых звезд.
И однажды ночную тишь вековечного леса озарил дивный напев. Под своды наших лесов вошли Высокие эльфы. Лунное сиянье струилось с их белоснежных плащей и ложилось им под ноги. Они были высоки и прекрасны, нездешний свет исходил от их лучезарных лиц. Чудесные голоса зазвенели под молчаливыми сводами деревьев, заставляя тень отступать. Песня на Высоком Наречии звучала той самой тревожной струной в моем сердце, сплетаясь с помыслами, и приподняла пелену с моих глаз, открывая неведомые дали. Ночная тень не скрыла меня от их взоров, а чистый смех и песня душой повлекли меня к ним. Сидя на берегу темного лесного ручья под звездным покрывалом виднеющегося среди крон неба, я беседовал с ними. Каждое слово находило подобный эху отклик в моем разуме, и, глядя в их глаза на отражения ясных глубин душ их, не находил я сил с ними расстаться. Я попросил их взять меня с собою. И как серебристы ручей вливает свои воды в великую реку и, примыкая к ней, движется далее в величавом потоке, так и мой путь пересекся с дорогой странников. Через мои леса они направлялись в Лотлориен Цветущий, в край самой Владычицы Галадриэли..
Итильдир умолк, не находя слов для неописуемого речами. Не дыша, Гаульвейн ловила отголоски его повести, еще тающие в воздух. Перед взором ее, подобно быстрым, давно затерянным в памяти снам проносились дивные видения неведомых краев. В думе оживала древняя однажды слышанная легенда, врезавшаяся не в память, но в сердце.
-Ты желал увидеть Море.. –прошептала она. Ветер переменился, его чистое дуновение тронуло мягкие волосы Итильдира. Эльф улыбался, глядя на Гаульвейн полными теплого прозрачного сиянья глазами. И затем кивнул:
-Величие того, что ограничивает все миры, связывая их между собой, открыто каждому, делая мысли эльфов и людей близкими. Однако, впервые смертный узнал не сказанное мною вслух. Возможно, не только в душах эльфов дремлет вечная тоска по Морю, но частичка ее передалась и человеческому роду?..
-Битва будет окончена, и ты уйдешь. –Гаульвейн заговорила шепотом, ибо голос не служил ей. –Не смею просить тебя взять с собой меня.. Более того, что-то нашептывает мне, что и сыну Хольве не суждено увидеть то, к чему он стремится.. Единственное, о чем прошу тебя –не дай моему сердцу тревожиться в молчании, расскажи мне еще.
В высоте, среди грозной черноты засветлело серое пятно. И когда через просвет, серебря тучи, пролился прозрачный поток лунного сиянья, эльф поднялся во весь рост и, обратив безмятежное лицо к заискрившимся вмиг звездам, запел. Его голос разлился над простором всей долины, выводя напев, простой и вечный, точно полет ветра и шум трав и дождя, и знакомый, точно свет нового утра.
Захватило дух людей, чьего слуха коснулись звуки эльфийской песни. Незнакомые слова не были чужды их сердцам, возвращая давно ушедшие и истертые совсем воспоминания. Глаза их на миг застили светлые слезы, и они увидели мир неведомым в последнем отблике света перед черной ночью, возможно, для них бесконечной. Лунный лик скрылся. Песня оборвалась в звенящей тишине, и никто не смел нарушить ее, прося эльфа продолжать. Буря началась..
Исполинская, ослепительно-белая молния внезапно расколола небо надвое и впилась в острую вершину Трезубца. Холодная вспышка залила весь мир беспощадным светом, представляя защитникам Горного Рога грозное зрелище. Вся долина кишела орками. Тысячи копий колыхались, точно ядовитые колосья мертвых черных трав, в одночасье взошедших на некогда душистых полях. О скалы ударился грохот грома и зарокотал над долиной. Эхом вторя ему, припустил дождь –сначала со звоном роняя капли, а затем, разросшись в ужасающий ливень, заполняя воздух просторным низким гулом обрушивающейся с неба воды. Молнии хлестали одна за другой, точно бичи. В их сполохах видно было, как шевелится почерневшая степь, подкатывая к подножью крепости страшные волны вражьих полков. Безудержный вой орков и гоблинов, дикие кличи темнолицых горцев и визг медных труб потрясли воздух. Дождь над Горным Рогом обратился в смертоносный ливень стрел, со стуком осыпавшийся по каменным стенам. Крепость молчала. Не обращая внимания на струи дождя, заливавшие ее лицо, Гаульвейн выпрямившись смотрела, как все ближе к воротам подползают полчища и как все отчетливей белеет мерзкий знак Белой Руки Изенгарда на орочьих шлемах и щитах. Ее ладонь твердо лежала на отполированном отцовской рукой эфесе меча, а губы тихо шептали. Гул ливня поглотил ее дыханье, и до слуха Итильдира, изготовившего лук, донеслись лишь два слова «прости мне…». Только эльф понял, кому они предназначались. В тот же миг беспорядочный шум наступления был перерезан звонким ристанийским приказом. Горный Рог пробудился. Тетивы прозвенели как одна, и ливень белых стрел разбил первые ряды орков. На головы нападающих посыпались камни. Орды, смущенные неожиданно мощным сопротивлением, ослабили натиск, отступили, но затем вновь ринулись в атаку с удвоенной силой. Ужасный черный прилив все ближе подбирался к Горному Рогу, накатываясь с каждым разом все выше и сильнее под сплошным градом стрел. Уверенно звучали тетивы ристанийских луков –роханцы разили врагов, почти не скрываясь в тени зубцов стен, за что многие поплатились жизнью. Однако, страх, просочившийся в сердца в минуты долгого ожидания, улетучился, слетели усталость и сон, кровь вскипела и заиграла в жилах. Забыты были обиды и горести перед лицом общей опасности.
Ночь была сурова. Беспросветная чернота не давала людям целиться как следует, но ни дождь ни тьма, казалось, не мешали эльфу. Загляденье было смотреть, как серебристые стрелы одна за другой срываются со звонкой тетивы и свистают в темноте, разя без промаха. В реве дождя шум битвы при Хельмовой Пади лишь нарастал. Сполохи частых молний осветили тараны, словно сами собой плывущие в толпе визжащих и потрясающих копьями дикарей. Вскоре снизу стали доноситься глухие удары по запертым воротам. На перемычке началось движение. Эомер, сын Эомунда, а с ним еще один высокий витязь с суровым и ясным взором, одетый в серый плащ, созывали воинов. Гаульвейн порывалась было за ними, но рука сына Хольве легла на ее плечо. Итильдир тихо попросил ее остаться и ушел с отрядом Эомера, заняв ее место. Бесшумно проскользнув через калитку, ведущую с перемычки, воины застали орков врасплох и атаковали. До защитников стен ветер донёс огневые кличи полных сил голосов:
-Гутвинн, Гутвинн, меч Ристании!
-Андрил, Андрил, меч дунаданов!
Схватка была недолгой, быстро смолк лязг рассыпающих синие искры мечей и боевые выкрики ристанийцев –орки бежали. Но тревожное затишье обещало быть и того короче. Крепкие петли тяжелых, окованных железом ворот расшатались от ударов, а на другой стороне ручья уже вновь собирались Темнолицые и урук-хаи. Роханские лучники неустанно прицеливались, многие колчаны уже пустели, поэтому приходилось подбирать вражеские стрелы и отправлять обратно. Единственным утешением было то, что грохот ливня пошел на спад, и вскоре дождь притих. В долгожданной тишине стало слышно, как во дворе люди сообща сооружают под воротами высокую насыпь из камня и укрепляют петли железными балками. Вокруг просветлело, из-за полога истончившихся туч выглянул лунный лик и умытый дождевой водой луч осветил зеленоватый травяной ковер на луговине влажным блеском. Гарь в долине осела, прибитая струями ливня. Северный ветер мешал над землёю молочный туман, дыханье срывалось с губ облачками белого пара. Гаульвейн вдохнула движущийся со степных просторов воздух. Ей подумалось о Море, и на сердце полегчало. Она невольно тревожилась за эльфа, надеясь, что он уцелел и сейчас вместе с остальными во дворе, однако, отправляться на его поиски было некогда. Из долины ползли новые и новые полки, и конца-края этому не было видно. С гомоном, с воплями орки хлынули и облепили стены.
-Лестницы! –тревожно прозвучало над перемычкой. Сотни черных грубо сколоченных лестниц приставлялись одновременно. Орки забрасывали назубцы стен веревки с крючьями и карабкались вверх по ним. Вскоре толпа неистово визжащих дикарей хлынула на перемычку и завязалась рукопашная. С грозным кличем ристанийцы обнажили мечи, сотни лезвий холодно сверкнули во мраке. Отклики жестокой сечи забились о скалы. Орки, гоблины, Темнолицые давили числом, а не уменьем, со звериной жестокостью рубя все что ни попадя. Много славных витязей полегло под черными клинками. Однако, и роханцы не давали врагу пощады, безжалостно сбрасывая орочьи трупы вниз, к подножью стен. Навалы черных тел, груд камней и обломков дерева все росли, однако напор не ослабевал ничуть, врагов, казалось, было бесконечное множество. Камень на стене стал склизким от крови, смертельная усталость одолевала Гаульвейн. Ее шатало под тяжестью доспехов, а меч и щит казались неподъемными, точно вытесанными из цельного камня. Защитников перемычки становилось все меньше, мечи их выщербились и щиты треснули. Сдерживая безумный натиск врага, туго бы им пришлось, если бы Эомер не совершал вылазок с верным отрядом и не отбрасывал врагов в стремительной атаке… Внезапно до слух сражающихся на стенах долетел звук еще одной схватки –на этот раз с тыла. Часть орочьей банды проникла вглубь Лога, туда, где паслись ристанийские табуны. И теперь воины Западного Дола под предводительством старого Гамлинга яростно теснили врага.
Отвлеченная грохотом битвы, Гаульвейн утратила бдительность, и в тот же миг косматая лапа сшибла ее с ног. Огромный урук-хай занес над ее головой топор, и она едва успела лишь поднять щит, пытаясь парировать могучий удар. Но враг внезапно вздрогнул, покачнулся и, выронив оружие, рухнул навзничь, пронзенный знакомой серебристой стрелой.
-Разреши теперь мне назвать тебя другом, -только и вымолвила Гаульвейн, тяжко дыша.
-Позволение давным-давно получено! –весело ответил чистый голос. Легко ступая, к ней приблизился стройный, точно деревце, воин в темном плаще. –Меллон. –промолвил с улыбкой Итильдир и протянул ладонь, помогая Гаульвейн подняться.

Неистово бурлящие волны сражений разбивались о стены неприступной твердыни с бессильным грохотом. Горный Рог стоял, точно утес посреди вскипающего в буре моря. Орков наконец отбросили, и под стеной наступило долгожданное затишье. Воины перевязывали раны и переводили дух, деловито и неторопливо подготавливаясь к новой схватке. Эльф с интересом и невольным почтением наблюдал за поведением людей, как и подобает гордому народу просторных степей, исполненным спокойствия и достоинства перед лицом врага, много превышающего их числом. Воины беседовали меж собой, точно ни в чем ни бывало. Где-то невдалеке даже посышался раскатистый, полный добродушия смех. Итильдир заговорил:
-Ночь на исходе. Вот и луна уж низко, звезды меркнут. Взгляни, Алькаринкве утратила свой драгоценный блеск, Луинил потускнел. –он поглядел в синеющее небо. –Сверканье звездных сетей мило моему сердцу, однако в эту ночь ему более всего желается лучика теплого солнечного света.
-Рождение нового утра мы наверное застанем. –отвечала Гаульвейн. –Неизвестно только, печаль или радость оно нам принесет. Меня терзает смутное предчувствие, точно тень, скользнувшая мимо, захолонула мне сердце. Чему-то нехорошему быть… Одно мне утешение –глядеть на тебя, ибо души эльфов, видимо, не смущают напрасные сомнения.
-Душа моя согрета, -ответил Итильдир, -согрета отрадой и печалью о родном крае. Мне издали удалось полюбоваться моим сородичем. Многое изменилось в сыне Трандуила с того часа, как я оставил Лихолесье –достоинство и отвага его умножились, однако, не все еще струны души его звучат. Многое предстоит Леголасу. Путь его будет долгим и широким, не омрачат его ветры лихой измены, но окрасит луч дружбы и надежды, да осияют звезды конец его. –Итильдир замолчал, унесясь мыслями в скрытые туманами дали. Гаульвейн удрученно качала головой: слушая его речи, она успела осмотреть зияющие выщерблины на своем много повидавшем за свой век кинжале. Видя, как она с досадой отшвырнула вконец испорченное о железный орочий ошейник оружие, Итильдир немедля отвязал свой тонкий кинжал с украшенной простым узором серебристой гардой:
-Возьми. Он сослужит тебе добрую службу, -с этими словами он подал его дочери Гальфдреда. Не успела она принять в свои руки тускло светящиеся во мраке ножны, как вдалеке у подножья стены метнулся язык сизого пламени. В тот же миг в стане противника торжествующе взыграли трубы. Земля дрогнула, глухо загудела и из-под стены рванулся громадный столб рыжего пламени. В воздух взлетела туча дыма, сверху с грохотом рушились обломки каменной кладки стен, погребая под собой людей и орков… Когда же пыль и чад чуть улеглись, в стене открылся огромный пролом. Воды разлившегося от дождя ручья с шумом кинулись в брешь. Навстречу потоку, гогоча, оскальзываясь, падая во вскипающих струях, побежали враги. Черные волны нахлынули на Горный Рог сверху и снизу. Лестницы одна за другой ложились на зубцы парапета. Орки лезли илезли, пользуясь замешательством роханских воинов. Ристанийцев потеснили. Путь их был отмечен многочисленными трупами врагов, но и их собственными.
-Отходите! Отходите к крепости!! –слышались беспорядочные приказы.
-Хама! –Гаульвейн обернулась и увидела, как, пронзенный сразу множеством стрел, падает статный рыжебородый воин в обагренной вражьей кровью кольчуге. Не разбирая ничего, она бросилась к нему в самую гущу битвы.
-Хамаю –позвала она, отбрасывая щит и приподнимая его холодеющее чело. –Ответь, друг моего отца, мой друг. Ответь, взгляни на меня!
С великим трудом открыл Хама глаза и взгляд его, замутненный дыханием близкой смерти, окинул знакомое лицо молодого воина. Ясные, ласковые глаза того смотрели с состраданием, а из-под поцарапанного и помятого в бою шлема вилась медная прядь длинных девичьих волос. Хама узнал ее, и его губы тронула еле заметная улыбка:
-Гаульвейн… -успокоенный, он наконец устало прикрыл глаза, глубоко вздохнул и погрузился в вечный сон.
-Прощай, храбрый витязь. –грустно промолвила Гаульвейн, склоняя голову. –Твой долгий путь окончен достойно. Покойся в мире, друг мой.. –в ее глазах, как и подобает настоящему воину, не блестело слез, но лишь глубокое почтение к павшему и скорбь. Наконец, она поднялась на ноги. Итильдир, все это время не позволявший врагам приближаться к Гаульвейн и Хаме ближе, чем на десять шагов, окликнул ее:
-Уходи, дочь Гальфдреда, честь павшему тобою отдана! Спасай свою жизнь.
Орки заполонили все кругом. Огрызаясь, отстаивая каждую пядь, роханцы отходили к пещерам, прорубались к крепости…
..Оставившие перемычку витязи собирались на стене, прикрывая самые опасные участки. В свете бледно розовеющего на востоке неба Гаульвейн с ужасом и отвращением смотрела на идущих по трупам орков и на проклятый знак Белой Длани на заплескавшихся по ветру черных флагах. Итильдир не глядел: совсем бледный, в смертельной усталости опустиля он у стены, запахнув плотнее плащ, уронил на грудь голову и более не шевелился, покуда шум атаки вновь не огласил стену. Воины удрученно качали головами:
-Взята перемычка. –вздохнул один из них. –Хоть бы от Эркенбранда какая весть пришла.. Как теперь нам недостает его пехоты!
-Пока не гнутся защитники, крепость стоит! –возразил ему воин помоложе с перевязанным куском холстины плечом. –Надежда на победу никогда не гибнет…
-Да только победа это достанется слишком дорогой ценой. –печально проговорил стоящий в стороне воин, пониже и потоньше остальных. Затем он тяжко вздохнул и чуть слышно полупропел -полупрошептал строки старинной песни:
В теплом утра дыханье взойдет солнце вновь,
Но засветит над миром оно не для вас.
Будут травы гулять, отряхнув вашу кровь,
Но другие услышат их ласковый глас…
Голос его сорвался и умолк во вновь накатившем грохоте: целая орда черных тварей в очередной атаке обрушилась на измученной ужасной ночью людей.
-К оружию, доблестные рохирримы! –весело и зло зазвучало в лязге верных мечей. –Продадим свою жизнь подороже! А если и суждено не увидеть более утра, то погибнем же так, чтобы о нас сложили легенды!
-За ярла! На смерть! –настолько един и грозен был этот роханский призыв, что даже дикари на несколько мгновений оторопело замолчали. Но затем, взбешенные тем, что осада продлилась всю ночь, а люди так и не сдались, напали с удвоенной силой, пытаясь опрокинуть роханцев в последней остервенелой атаке. Проклятое племя Сарумановых орков на боялось наступающего рассвета, не зная ни боли, ни усталости, ни сострадания, на исходе ночи они рубились с все большей свирепостью. Люди понимали, что этот рывок был последним, однако, свежий ветерок с нежно розовеющего юным утром востока точно вдохнул в них новые силы, овеял лица и души. Многие без щитов, с непокрытой головой, кто-то молча, кто-то с обрывками боевой песни на устах, рохирримы яростно врубились в самую гущу атакующих, не щадя ни врагов, ни себя, лишь бы продержаться до восхода солнца. На всех лицах сверкала отчаянная сладость битвы, круша врагов, они в исступлении искали смерти. Первые ряды орков были смяты, отброшены, но лезли новые и новые. Казалось, что, скинутые со стен на острые камни, они поднимаются, мертвые оживают и вновь бросаются в атаку. Перчатки Гаульвейн пропитались кровью, прилипли, рукоять меча стала скользить в ладонях. Гаульвейн скинула перчатки с рук и сжав зубы, измученная, старалась только не упасть, чтобы не быть затоптанной в этом страшном месиве из людей и орков. Тело ее уже отказывалось двигаться, но добрый отцовский меч грел руки, заставляя их подниматься, и свистал, точно сам собою нанося и отражая удары. Орки падали, своими черными тушами погребая тела роханских витязей. Рассвет разгорался все ярче, а сил у защитников стен становилось все меньше и меньше. Гаульвейн видела, как один из воинов, совсем еще молоденький безусый паренек, не выдержав ужаса сечи и жуткого орочьего гогота, отчаянно закричал и побежал в безумном отчаяньи, панически пытаясь спастись. Миг спустя короткая черная стрела насквозь пробила его бледную, по-мальчишечьи тощую шею, и он рухнул навзничь… У Гаульвей помутился разум. Глядя в его мертвое, залитое кровью, полное невыразимой боли и ужаса лицо, она окаменела, и меч опустился в ее похолодевшей руке. Над степью занималась новая заря. Теплое сияние, словно румянец на юном лице, разливалось по небу. Бездонные синие глубины меркли, еще чуть тлели звезды, собираясь угаснуть, точно теплый отгоревший пепел, ночь отступала и покидала землю, обжигаясь о ярко вспыхнувшую кромку восходящего солнца. Битва притихла на короткий миг, но Гаульвейн и этого было достаточно, чтобы оглядеться кругом: воспаленные глаза людей засияли ярким светом новой надежды. В ответ по долине прокатился звучный шелест, не похожий на говор трав –точно сама земля глубоко и облегченно вздохнула. Дикие горцы вдруг стали с тревогой оглядываться: ясный свет утра смутил из. Однако, урук-хаи, даже если и почуяли неладное, тупо и беспощадно продолжали рубиться. Гаульвейн легко отыскала глазами стремительный силуэт сражающегося эльфа –стать и красота Перворожденных легко отличала Итильдира от всех остальных воинов. Его меч так же серебрился, точно тонкий ручеек, движения были скоры и плавны, только лицо пугало бледностью, да глаза потемнели от чего-то. Гаульвейн встревожилась, и тяжкое предчувствие легло ей на сердце холодным камнем. Пытаясь как можно скорее пробиться к нему, мечом прокладывая себе путь, она столкнулась с рослым, отвратительного вида гоблином. Лезвия глухо лязгнули, скрестившись, однако, как ни длинны были у мерзкой твари руки, сверкающий конец обагренного черной кровью клинка достал его первым. Но не успел злодей осесть на землю, как холодная и липкая лапа оплела горло Гаульвей и дернула ее назад. Теряя равновесие, она почувствовала, как пальцы упустили рукоять меча. От удара шлем слетел у нее с головы, и поток медных волос пролился на черные орочьи руки, переплетаясь с новым утренним лучом в драгоценном золотом узоре еще краше, чем с прежним. Гнусный разбойник хрипло расхохотался, хватаясь за грубую рукоять прицепленного на поясе черного ножа. Но рука Гаульвейн точно сама собою вскинулась и ухватила хищно сверкнувшее в воздухе зазубренное лезвие, по обнаженной руке хлынула кровь. Не давая орку опомниться, сверкнул подаренный эльфом кинжал, так удобно легший в руку, и серебристое лезвие вошло в черный бок по самую рукоять…
Над ущельем мощно и чисто запел Большой Хельмов Рог. Его низкий суровый голос внезапно взвился над долиной, перекрывая шум и лязг, загремел по ущелью, отражаясь от камня. Во сто крат размноженное эхо вернулось из Лога грозным многоголосьем, точно взыграли сигнальные рожки множества скрытых в ущелье гарнизонов. Враг дрогнул, смешался, многие орки попадали на землю, дрожа и закрывая уши ладонями. С радостными криками роханцы неистово начали теснить смущенного врага.
-Хельм! Хельм! Старый Хельм Молот идет на подмогу ярлу! –ликующе понеслось над толпой. Люди ринулись на оторопевшее Саруманово войско, сплеча рубя головы и сбрасывая дикарей с зубцов стен. А Гаульвейн все стояла, держа в руке легкий и теплый, точно живое прикосновение чьих-то добрых пальцев, эльфийский кинжал. Ее рассеченная ладонь причиняла странно мучительную для столь легкой раны боль и горела, будто ее жгли каленым железом, но Гаульвейн даже не пыталась унять струящуюся кровь: просветлевшим, полным радостного ожидания взглядом она смотрела во внутренний двор. Там сам ярл, облаченный в золоченые доспехи, садился на своего белогривого скакуна. В руки Теодену подали богато изукрашенный круглый щит и длинное ясеневое копье. За ним на нетерпеливо перебирающих ногами великолепных жеребцах плотным строем толпились воины. По правую руку от Теодена стоял гондорский светлоглазый витязь в сером плаще, который не скрывал от взоров его редкой ныне среди людей благородной силы и достоинства.
-Вперед, славные Эорлинги! –громко прозвучал приказ старого ярла, и грозная конница, сметая врагов, как ураган подхватывает сухие былинки, понеслась через полуразрушенные взрывом ворота. Дикари, теряя остатки самообладания, завопили от ужаса, кидаясь в разные стороны, роняя оружие и клонясь, клонясь, словно черная поросль под косой, под ноги коням. Отряд ярла ничто не могло удержать, с леденящим души врагов кличем конники неслись вперед к ручью, рубя врагов на ходу и десятками давя орков копытами лошадей. Так сын Тенгила проложил себе дорогу до самого Вала. Гаульвейн восторженно проводила глазами отважных витязей и наконец вздрогнула, отмерла, подхватила упавший на камень меч. Но его лезвию больше не суждено было обагриться кровью в ее руках. Враг был отброшен со стен, витязи устремились вниз, не давая врагу пощады.
Совсем рассвело, ослепительные солнечные лучи весело заиграли на латах и шлемах. Конница ярла остановилась у самого Вала, воины изумленно оглядывали косогор, еле сдерживая норовистых скакунов, которые испуганно шарахались назад, бряцая кольцами сбруи. Потоки солнца осветили равнину: там, где давеча стлался лишь густой ковер шелковых трав, теперь поднялся лес –нескончаемые ряды огромных темных деревьев, туго переплетенных узловатыми ветвями в густых кронах. От удивительного леса до Вала оставалось всего полмили, и на этом небольшом лоскуте луговины с воем беспорядочно метались остатки некогда громадного Саруманова войска. Ужас и смятение, охватившее их черные души с приходом нового ослепительно яркого дня, лишало их разума, блеск мечей слепил их глаза и грозное пение рогов, вившееся по ветру над горными кручами, губило их слух… В этот миг с предгорных холмов донесся новый сигнал, рога взыграли воинственней и веселей прежнего, показались трубачи. А на самом Предвалье снежно –белая, точно сорвавшаяся с небосклона утренняя звезда, сверкнула фигура всадника.
-Гендальф! –слово сотвалось с сотен уст одновременно. Рядом с Белым Всадником уже появился высокий и крепкий роханский витязь в червонных доспехах –за ним по десять в ряд шла тысяча пехотинцев с арбалетами наготове. И тут чуть слышный, обмирающий от радости ропот перешел в оглушительный, ликующий вопль человеческих голосов:
-Эркенбранд! –восторженно загремело в воздухе. –Это пехота Эркенбранда!!
На башне вновь зарокотал Хельмов Рог. Воинствено потрясая копьем, ярл устремил конницу в проем Вала, а навстречу ему, широкой сверкающей лентой стекая с холмов, двинулись пехотинцы. Чудесный белый конь грациозно спрыгнул вниз с обрыва и легко понес своего всадника, почти не касаясь копытами земли. При виде блистающего посоха Белого мага враги вконец обезумели, заметались. Дикие горцы в страхе падали ниц, прикрывая головы руками. Орки выпускали клинки и топорища и беспорядочно бросались в разные стороны, оглашая воздух звериным воем. Но им нигде не давали прохода. Тогда, не помня себя, они кидались в молчаливо застывший лес. Черные ветви тут же смыкались, и орки скрывались меж стволов в густой тени крон навеки..
Гаульвейн, с отцовским мечом и серебряным клинком Итильдира в руках, стояла на стене, тяжко опершись плечом о зубец парапета. Она смертельно устала, дыханье вырывалось из горла со свистом, но глаза ее, по прежнему твердые и светлые, как сталь, зорко и тревожно наблюдали за происходящим в долине. Никто не видел, какой сладостью, каким ликованием засветились они при звуках победного клича, донесшегося с Вала.
-Кончено.. –и она вдруг тихо и радостно засмеялась от звуков произнесенного ею самой слова –сейчас оно показалось ей прекраснейшей музыкой на свете. –Победа.. победа! –горячие счастливые слезы облегчения хлынули по расцарапанным щекам.
-Победа!.. –отозвались ей живые голоса. На стене почти никого уже не осталось, да и то все больше раненые. Это ветер наносил из блистающей долины гул голосов, под музыку рогов волнами плескавший из самой сердцевины славного войска; оттуда, где дробилось отраженное в латах солнце, где вились зеленые знамена и, словно хрустально- белая звездочка зимбельмайна на многоцветном холме, мерцала фигурка Белого Всадника. Смеясь и плача, Гаульвейн жадно глядела туда, пока в глазах не потемнело, а вокруг не разлился словно серебристый туман. Внезапно она вновь ощутила гнет лат, холод мокрой кольчуги и острую боль в саднящей ладони. Странный, бредовый жар полз вверх, и рука ныла и горела, немея почти до самого плеча. Теперь, когда вместе с ночью окончилась и битва, так долго отгоняемая усталость навалилась на гудящие плечи, надавила вниз, заставляя колени подламываться. Впору было, вконец ослабев от боли и трудов, рухнуть возле стены и заснуть долгим мертвецким сном, начисто забыв о пережитых опасностях и ушедшей грозе; но –нельзя…
Из последних сил с обычным тщанием отерев долгое лезвие, Гаульвейн вложила меч в ножны и тоскливо огляделась кругом. На добром коричневом камне темнели огромные багровые пятна и, разбросанные, точно лоскуты ненужного тряпья, везде валялись убитые. Орки и гоблины, люди –горцы и роханцы –все с одинаково искаженными страданием лицами, все не дожившие отведенного срока жизни, неважно, праведной или нет. Меж ними уже ходили воины, отыскивая тела доблестно павших защитников горной твердыни и одаривая мгновенной смертью мучительно умирающих врагов. На бездумно бредущую меж ними молодую длиннокосую девушку они взирали с искренним изумлением, не понимая, как и зачем она оказалась тут, но, несмотря на недоуменный шепот, провожающий ее, вопроса никто задать не решился. Все также потерянно и устало взглядывая вокруг, она шла вдоль по стене, сама не зная куда, словно это рукоять кинжала Итильдира, которую она так и не выпустила из руки, ведет ее за собой как чья- то светлая тонкая ладонь.
-Меллон…-это звонкое слово чужого языка, совсем теперь родное, сорвалось с губ, отрезвляющим холодком пробежало у ней по спине и рассеяло муть перед глазами. Гаульвейн ахнула и бросилась бегом, точно вспомнив наконец, куда шла. Искать не пришлось долго. Людей на стену поднималось все больше, над окатистым роханским говором взлетали ликующие возгласы и звучал душевный смех. Витязи обнимали друг друга, их суровые лица расцвели и в теплеющих глазах оттаяли слезы. Но никто их не стыдился. Гаульвейн поспешно протолкалась сквозь толпу воинов, не переставая ища взором сына Хольве; так дошла она до самой северной оконечности стены. И наконец облегченный вздох вырвался у нее из груди.
Итильдир недвижно стоял напротив зубчатого парапета, высокий и по –эльфийски гибкий, он казался странно притихшим и задумчивым. Его лицо было печально, и розовый луч нового роханского рассвета не румянил бледного лба. Еще не понимая причины, девушка робко и радостно двинулась к нему, называя его по имени. Но темное предчувствие опять захолонуло ей сердце, ибо что –то случилось с Итильдиром: устало склонилась голова, поникли горделиво расправленные плечи и исчезло то свойственное лишь Дивному Народу стремление ввысь, прочь от земли. Не знающего сна и усталости эльфа чуть покачивал утренний ветер. Наконец с тихим вздохом Итильдир осел на колени… Серебристое деревце было безжалостно подрублено под самый корень.
Многие воины видели, как искусно сражался он в самой гуще сечи, в темном плаще скользя неуловимо, точно лесной дух. Его острый меч и умелые, не знающие промаха стрелы были милосердны к врагам, точные удары дарили лишь мгновенную смерть без страха и мучений. Но к сыну Хольве не вернулось этой милости: он сам был сражен подлым ударом в спину, еще отходя со взятой перемычки. Вороненая сталь пришлась точно в щель между латами, и с тех пор ткань плаща еще сильней потемнела, сверху донизу пропитанная кровью. Лесной эльф умирал.
… Росток его жизни зародился многие века тому назад. Звезды тогда были юней и ярче, и, освещаемый ими, он тянулся к свету, все выше и выше, точно молодое деревце. Окреп тонкий серебристый ствол, под синим небом, будто кружево лунных лучей, переплелись ветви. Словно таким оно было всегда, юным, прекрасным и безмятежным. Ветры перемен не волновали его кроны, бурный поток Времени, сметающий и уносящий в бурливом кипении могучих вод все в Небытие, не касался его, ибо корни его питались из ключей, давших начало и великой реке. Когда же тучи начали мутить небо, деревце не завяло. Еще крепче и шире вытягивая ветви, оно зацвело, и не отрада тишины и безмятежности, но свет приобретенной мудрости осветил все вокруг. То был долгий путь сына Хольве. И теперь он умирал, подобно срубленному черной рукой деревцу, чей ствол переломлен и ветви сникли навсегда…
Ужас стиснул грудь Гаульвейн, холодным камнем возникнув внутри сердца. И этот страх был куда острей и мучительней терзавшего ее на поле боя, ибо это был страх за другую жизнь. Без сил выдавить из себя даже вскрик, она бросилась к нему, сорвала со своих плеч плащ и бережно уложила чуть дышащего Итильдира, подложив ему в изголовье добрую шерстяную ткань, столько раз уберегавшую ее от ночной стужи. С неверием и неостывающей надеждой она пытливо вглядывалась в его лицо и наконец доверчиво тронула его руку и назвала по имени. Ладони эльфа остались ледяными и еле трепетавшее в груди сердце не забилось сильнее, но душа легко отмерла и отогрелась живым прикосновением горячих человеческих пальцев. Он медленно, точно пробуждаясь на травяном ковре под изумрудной сенью леса, раскрыл глаза и ясным взором бестревожно посмотрел в лицо застывшей над ним девушке. По щекам Гаульвейн катились слезы невыразимой жалости и отчаяния. Понимая всю невозможность что-либо сделать, она только сжала его холодеющую руку обеими ладонями. Против Смерти все ее воинское искусство, вся ловкость и бесстрашие –все рассыпалось прахом, ибо с таким противником и Смертные и Перворожденные сражаться бессильны. И Гаульвейн теперь ничем не могла защитить того, кто не раз спас ее собственную жизни и кого она назвала другом.
Вокруг останавливались воины. Один из витязей, суровый, состарившийся в боях ристаниец, молчаливо опустился возле Итильдира, снял с могучих плеч широкий, изрядно попорченный в схватке плащ. Его грубые коричневые руки бережно, словно ребёнка, закутали эльфа в просторную, темно-карминовую ткань, и воин, так и не произнося ни слова, выпрямился и отступил. Другой ратник, молодой, с живостью в движениях и еще не осывшим боевым огнем во взгляде, принес резной деревянный ковш с ключевой водой. Раненый с наслаждением сделал несколько глотков, но больше выпить не смог и, устало прикрыв глаза, уронил голову… Рассвет играл ярчайшими красками в восходящем над колдовским лесом солнце, и свет утра открывал взору черные пустоши выжженной степи и полегшее разнотравье. Сын Хольве знал, как скоро поднимаются на освобожденной земле травы, а затем наливаются и зеленеют ярче прежнего. Если бы и он мог сейчас так подняться, раскинуть руки, запеть…Нет. Остаток его бесконечно укороченной жизни утекал, точно речная вода сквозь пальцы. На его лицо упал солнечный луч и заискрился в рассыпанных по плечам волосах, и стоящим вокруг людям показалось, что эльф сейчас исчезнет, истает без следа, как тонкий весенний лед. Однако, Итильдир, почувствовав, как его лица коснулся свет, раскрыл глаза, и навсегда его взгляд оставил след в душе Гаульвейн. Солнце отразилось в глазах эльфа, серых, как предрассветные сумерки, и прозрачных и глубоких, точно само Море. Ясные, как у новорожденного, и полные нечеловечески древней памятью, они глядели светло и покойно, не пугая Знанием, но навсегда раня непонятной смертному печалью. Не в силах говорить, Гаульвейн только кивнула в ответ на безмолвный вопрос в его взоре. И сын Хольве отозвался:
-Победа…как хорошо….свет…. Пригожие в Рохане рассветы. Вода сладка, точно в моей родной лесной реке…я покинул ее не напрасно. Твой привольный край останется свободным, расцветет…Кончится война, дева Рохана, и ты увидишь еше ее конец….я ничего не жалею…лишь весеннего воздуха.. Знаешь ли, мои слова были несправедливы: надышаться им не хватит и всей вечности… -и он глубоко и свободно вздохнул.
-Судьба вероломна, -слез было не унять, и Гаульвейн опустила лицо. –подарив мне друга, она забирает его вновь.
-Не вини ее… В Чертогах Ожидания я разгляжу еще в тканных узорах сплетение нитей наших судеб…ибо ничто не беспричинно: две нити сложней разорвать, чем одну…твоя нить будет цела.
-Ты все же покидаешь меня…для одиночества?
-Покидаю…прости мне это. И прощай. Помни только, что покуда жив твой горячий и отважный народ –одиночество не коснется тебя…никогда…Прощай же теперь, дочь Гальфдреда. Мне пора в долгий путь, к краю, где до рассвета еще далеко. Туда, где серебрятся в звездном полумраке гребни волн, и Море несет с белых берегов Заокраинного Запада далекий зов моих братьев… Прощай. –и он улыбнулся ей, светло и ласково, как единственному другу, с которым провел сотню сотен лет. Затем Неизбежное одолело его и, точно глубокий целебный сон, смежило его веки, избавляя от бремени земных забот и усталости. И напрасно маленькие дрожащие руки стискивали его неподвижную ладонь. Рассвет обратился в черную ночь, мир для него погас и накрылся тишиной…
Когда ровный, изнутри идущий свет его прекрасного бледного лица угас, одна из струн души Гаульвейн лопнула. Чудесный звенящий ветерок дунул ей на лоб, колыхнул волосы и обсушил слезы, но она оставалась безмолвной… Где –то очень далеко, на другой оконечности стены, зазвучал могучий и печальный голос, сплетая суровый мотив прощальной песни. И тихие людские голоса один за другим стали вплетаться в скорбный узор, пением этим отдавая почесть павшим:
Вороным жеребцом мимо Смерть пронеслась
И Судьба –длинногривой седой кобылицей.
Над равниной полей, там, где радость лилась,
Будут ныне лишь песни печальные виться.
В этих землях свободных лихая настала година,
Коли ясное солнце под вечер над кровью заходит,
Коли немощный, старый отец плачет горько над сыном,
И зимбельмайн на могиле лишь вскопанной всходит.
В ярком утра сверканье победа душе не отрадна,
Если гибелью храбрых жестокой она добыта.
Подвиг витязей славных, кровь чья пролита и хладна,
Битва страшная эта веками не будет забыта.
Вороным жеребцом мимо Смерть пронеслась
И Судьба –длинногривой седой кобылицей.
Над равниной полей, там, где радость лилась,
Будут ныне лишь песни печальные виться…
Стоя на коленях, Гаульвейн, ни слова не вымолвив, выслушала ее всю. И лишь затем приложила пальцы к своему лбу, губам и наконец коснулась правой рукой груди павшего в последнем прощании. Потом она медленно поднялась и отошла, безжизненная и бледная, точно ранний полевой цветок, сокрытый в снегах степи.
Окончилась битва –одна из множества прошлых и будущих. Ушла буря. Остыла пролитая кровь, иссякли слезы, замер грохот и лязг. В успокоенных глубинах бездонного голубеющего небосвода разливалась ясная заря, зажигая новый день и новую надежду. Гаульвейн чувствовала, как в сиянии этого света вновь теплеет и возрождается ее изможденная душа. Для нее мир не угас –ее окружала жизнь. И лишь сейчас, уже чувствуя, как от раненной ладони по жилам разбегается ледяной черный яд, поняла она, насколько эта жизнь дорога….не должно второй нити оборваться.
-Госпожа. –она обернулась на голос того самого молодого витязя, что подарил раненому последние глотки воды, и открытые черты его смелого лица знакомо проступили у нее в памяти. –ты храбро сражалась, госпожа, достойнее многих мужей! Отрадно мне было увидеть, как верный Хурвир вновь свистает в самом сердце сечи. Поистине, дочь Гальфдреда, в тебе слилась воедино доблесть твоего отца и брата… На миг мне почудилось даже, что то сам Гарульф рубит врагов, с честью павший добрый мой друг… Ты покрыла себя славой.. как и погибший сын Дивного Народа…Прости, мне тоже очень жаль его. Помочь ему уже выше человеческих сил, однако тебе теперь, храбрая Гаульвейн, погибнуть не должно. Пойдем, я отведу тебя к лекарям…
На ее глазах вновь выступили горячие слезы благодарности, и она пршептала:
-Как я устала…
-Телесные раны заживут, а душевные исцелит время, так говорят. Пойдем туда, где ты найдешь отдых и наберешься сил. Ничего не заканчивается. Новый день –новые заботы и новые надежды, ибо никогда не видно конца той дороге, что лежит далеко впереди.

Путь открылся –извилистый, трудный, -он был виден почти весь в лучах греющего весенним теплом солнца. Серые тучи растрепал над землёю сменившийся ветер.
Май 2003 –февраль 2004
Простите за 67 тыс знаков и за надругательство над святым. ЗЫ: подкиньте идейку с названием, кто чем может:))
С уважением, Gwendolyn/

[Gwendolyn]

Неужели же никто так и не смог добраться до конца?…вот это да…=((
Dixi et animam levavi означает : «Сказал и облегчил тем душу», а честное слово, так тоскливо говорить в пустоту. Я ведь пошла не куда-нибудь-там, а именно сюда, к вам, зная, какие здесь есть чуткие люди – и вот что выходит?.. правда, грустно :((
А я старалась. Очень.
Скажите хотя бы, что плохо –всё лучше, чем никак, чем такое вот равнодушное молчание!
ЗЫ: ..даже для цинизма настроения нет. Ну хоть кто-нибудь, откликнитесь, а? :((
Gwendolyn. Без уважения. Совершенно обескураженная.

[Игрейна]

Гвендолин, вы что?! Какое "плохо"? Я ваш рассказ несколько раз перечитывала, он..он...ну здорово, в общем) Только эльфа жалко...лично моя донельзя романтичная сущность ожидала хорошего конца, очередного Союза крови, а тут Итильдира убили:(
А теперь немного "половлю блох"(с) Сансторм.
где-то мне попались "кучки орков"...это раз. Два - мертвого эльфа "покачивало ветром" или что-то в этом роде, странное что-то. Три - надо определиться, Рохан или Ристания. Меня покоробил "маркграф Эомер".
Все, Лис закончил придираться. Как говорит моя подружка, "тут поправить, тут не так...*пауза* а в целом - СУПЕР!" Успехов)

[Liberis]

Gwendolyn, хотелось критики? Получите.

Предупреждаю, критиковать буду жестко, потому что вижу, что есть возможность роста, есть логика повествования, есть чувство, иногда попадаются хорошие сравнения (например "Когда последний кровавый луч стек по склоны скал", или "Время потекло по моим кесам неторопливыми ручьями") НО!!!

О эта вечная проблема - к каждому существительному - по одному, а то и по два прилагательных, к каждому глаголу - по наречию + еще деепричастный оборот. Гвендолин, это не просто плохо, это очень плохо. Это просто ужастно в смысле стилистики. Фразы со структурой вроде "Чудесные голоса звенели под молчаливыми сводами деревьев, затвавляя тень отсупать" у вас каждая вторая, если не каждая первая. Постоянные "двойные конструкции", когда одно и то же ощущение описывается двумя последовательными фразами, словно вы боитесь, что читатель "не проникнется". Вообще, зачем тащить в текст абсолютно всё что вы знаете о персонаже: как-то как он стоит, сидит, дышит и прочая? Оставьте хоть что-нибудь для воображения! Вы же не сценарий пишете!!!

Слишком много стандартных оборотов речи: "стройные деревья", струны души, чистый смех,серебристый ручей, темное предчуствие и.т.д, и.т.п. - без конца. Опускайте, сокращайте, намекайте в конце концов!!! Я предлагаю сделать вот что - пройдитесь по тексту еще раз, задавшись целью сократить его хотя бы на треть. Пройдитесь совершенно беспощадно. Потом - выставите опять на форум - вот увидите, насколько он станет лучше. Хотите - я попробую сделать тоже - с небольшим отрывком и комментариями. Насколько я понимаю, этот текст у вас относительно недавний и трудно еще пока от него абстрагиробаться и переписать критически.

Я считаю, что у вас две основных проблемы - 1) Вы наверно чаще пишете стихи чем прозу. 2)Воспринимаете видеоряд как в фильме.

В заключение хочу признаться что ваши ошибки - и мои собственные, может, я именно по этому к ним - с такой непримиримостю.

Но текст - обещающий, давайте, попробуем над ним поработать - между прочим, очень помогает стилю.

С уважением

Либерис

[Gwendolyn]

*Сжимаю в объятьях монитор и упоённо плачу, оставляя длинные полосы размазанной туши...>=-)))* Так вот оно в чем, простое СЧАСТЬЕ!!! [:-))) Мерси боку, муча грасьяс, данке, данке, данке...
Либерис,милый,злобный, чудесный Либерис, прости мне эти ЦЕЛЫХ ТРИ эпитета в твою сторону, но я вся в чувствах. Скажи только одно, как ты узнал, что деепричастные обороты -это моё пожизненное проклятье?!?!?!=)Да, да, ты прав 200 процентов из ста: и про наречия, и про неистребимые эпитеты, и про плавающий в пространствах стиль =-))Подписываюсь под каждым словом своей президентской подписью.

Liberis пишет:

Предупреждаю, критиковать буду жестко, потому что вижу, что есть возможность роста, есть логика повествования, есть чувство, иногда попадаются хорошие сравнения

Вот это меня просто убило. Наповал.>=-0



[/B]

Фразы со структурой вроде "Чудесные голоса звенели под молчаливыми сводами деревьев, затвавляя тень отсупать" у вас каждая вторая, если не каждая первая. Постоянные "двойные конструкции", когда одно и то же ощущение описывается двумя последовательными фразами, словно вы боитесь, что читатель "не проникнется".

БОЮСЬ!!!Причем так, что просыпаюсь по ночам в холодном поту, лежа под кроватью. ;-) Смею заметить, вы тут тоже не вдруг прониклись (чего-чего, а давить на жалость я умею, ГЫ!;-р)) Меня вообще с детства этот комплекс гложет.



[/B][/QUOTE] Вообще, зачем тащить в текст абсолютно всё что вы знаете о персонаже: как-то как он стоит, сидит, дышит и прочая? Оставьте хоть что-нибудь для воображения! Вы же не сценарий пишете!!!

Вполне понимаю и принимаю вашу лояльность, однако, на вашем месте, не почесавшись назвала бы это банальной БОЛТЛИВОСТЬЮ!;-)) Совершенно верно, меня буквально тошнит эпитетами... Я это говорю вполне серьезно и с прискорбием.:-\ Всегда хочется, чтоб было пообстоятельней, поживее, повыпуклей, не побоюсь этого слова, а получается... Что мне нравится у Профессора, так это как раз, ИМЕННО то, что у него нигде и ничего скрупулезно-детально не выписанно -для фантазии целая Вселенная! (а зато потом появляются всякие перумовы типа меня -и пошло-поехало..:-)) детализация с конкретикой подмышкой...)

[/B][/QUOTE] Хотите - я попробую сделать тоже - с небольшим отрывком и комментариями.

ХОЧУ! Жаждю, аж зубы чешутся!Сделайте, хоть все на свете переколбасьте -буду только безмятежно счастлива :-)) (единственная просьба, пусть не получится похоже на "Войну и мир" в кратком перессказе, а?;))


[/B][/QUOTE] Я считаю, что у вас две основных проблемы - 1) Вы наверно чаще пишете стихи чем прозу.

Ха! С точностью до наоборот: пишу житейскую прозу огромными тетрадями, а стихи лишь изредка ночью нападают (продукты этих ночных оргий приведены выше), причем никогда и ничего не заканчиваю -сие произведение-единственное из пока законченных, и к тому же сааамое маленькое!;) А вообще говоря, я в такой цветистый стиль впервые в жизни сунулась, на самом деле, мой личный, природный, от ентого категорически далек!:))Может, вообще не стоило?

2.Игрейна, милая, сердечно вас благодарю за отзывчивость! Безумно приятно, тем более что я уже вконец впала во мрачное отчаянье:-)) В принципе не думала, что найдется такая самоотверженная личность, кто не только дочитает до конца, но и ПЕРЕЧИТАЕТ!Приятно... НО, блин и оладьи,эльф был ОТНЮДЬ не мертвый!;) Он стоял возле стены и задумчиво глядел вдаль, или как там, умирающий, но не мертвый, НЕ мертвый!(перечитайте еще раз, если охота рискнуть, авось еще чего попадется?) Второе: попользовалась переводом Немировой -Ристания еённая использована чисто разнообразия для:-)) (боялась, что при стократном повторении Рохана станет уже совсем тоскливо;)) Третье: про Маркграфа. Хотелось бы узнать Ваше личное мнение -как еще можно перевести Third Marshal of Ridder-mark? Меня лично "маршал" -коробит. Найдется что-то более подходящее -заменю не моргнув!
Четвертое: про "кучки орков". Кто что думает в меру своей испорченности, а я вчиталась -так мне захотелось выколупнуть себе последнюю зенку и повеситься...;-)) Может, на "группки" исправить?
И все-таки спасибо!
ЗЫ: жуть как не хотелось говорить, но у меня это...м-м-м..Короче еще и эпилог к ЕНТОМУ в комплекте имеется. Специально для Игрейны, с оптимистическим уклономм... Хотите? :-))
Gwendolyn, ошалевшая от счастья.

[Liberis]

Гвендолин, приятно, что не обиделись. Небольшая поправка, Либерис, вообще-то "она". Но, как говорил кот в сапогах в Шреке "for you, baby, I will be him". Весь текст мне перерабатывать - смысла нет, да и многовато. Давайте я возьму что-то около печатной страницы, в течении следующей недели перепишу - а потом мы её обсудим. Идет?

Зачиняющая перо

Либерис

[Анариэль Ровэн]

Мои пара копеек.

Вообще-то, либо Ристания, либо Рохан, но не однои то же одновресенно. Во-вторых, Айзенгард. Ну, и стихи бы хорошо аллитерационные, а не рифмованные...

Анариэль Ro(h)wen

[Gwendolyn]

Анариэль Ровэн пишет:

Вообще-то, либо Ристания, либо Рохан, но не однои то же одновресенно. Во-вторых, Айзенгард. Ну, и стихи бы хорошо аллитерационные, а не рифмованные...

Мда, хорошо бы оно хорошо, полностью с Вами согласна,но... Про стихи -взгляните моё прошлое сообщение: как они приходят, так я их и записываю, наощупь -с поэзией у меня в принципе дружбы большой нет (а к теме художественных аллитераций -это бы Вам лучше к Alchere, как к специалисту, обратиться, к Goredel или еще к кому-нибудь более опытному, но уж никак не ко мне), так что большего ждать пока не приходится...извините...Нужно работать и работать.
2.Liberis!..Когда прочитала Ваше сообщение -расстроилась. Теряюсь теперь, как Вам в глаза смотреть: не знала, честное слово не знала! Я здесь недавно, а потому отсутствие аватара и Ваша логичная (не по-женски:-)) критика ввела меня в заблуждение -ради Бога, извините. Приятно, что не обиделись на меня и мою фамильярность, обещаю, что буду сдержанней.
Про Ваше предложение -КОНЕЧНО ЖЕ ИДЁТ! Буду с нетерпением ждать.
Огромное человеческое спасибо!
Gwendolyn. (буду исправляться;-)

[Lomienna]

А мне не очень понравилось. Такое ощущение, что кроме Эовин там целый эскадрон(ну или как там это называется) девушек воевал.

"его армия, несметные полчища свирепых урук-хаев ползли к Ристании."
Роханцы не называли новую "породу" орков урук-хаями, они просто отмечали их отличие.

"тяжёлые свинцовые тучи, закрывающие даже солнце"
Вот это самое "даже" очень коробит.

" Да еще ветер изредка едва ощутимо трогал верхушки травы."
Я понимаю "верхушки деревьев", но "верхушки травы"?

"Саруман вооружил кочевников и горцев"
А, простите, каких "кочевников"?


" песня эта освежила лучше холодной ключевой воды, и разогрела кровь, точно кубок молодого ристанийского вина."

Кхм-кхм! О каком ристанийском вине может быть речь?! Где там выращивать виноград в степи? В Рохане, во-первых, воды маловато. Во-вторых, роханцы скорее делали хмельные напитки из меда, как древние скандинавы и англичане, с которых во многом была "списаны" Толкиеном культура и обычаи Рохана. Да и где в Англии выращивать виноград. К тому же роханцы коневодством занимаются - не с руки им земледельничать.

Это далеко не все, но я с Liberis согласна - разбить текст на куски и раскритиковать по полной программе!

[Локи]

Скачал, буду читать и изучать. Объем текста большой, поэтому комментарии дам чуть позже. Но пока, то, что я прочитал, мне весьма понравилось.

[Gwendolyn]

НУ?! Скажите, пожалуйста, и где бы я еще такое получила?! Игрейна, Liberis, Анариэль, Lomienna, Локи! Спасибо вам, как здесь говорят, огромадное.:-)) Так замечательно слышать не просто короткое "вау" или таинственное мычание,а умную и беспристрастную критику. Поклон вам.
Lomienna, Вам спасибо за дельные мысли.
[/B][/QUOTE]А мне не очень понравилось.

Ну и правильно, правильно. Я читала, мне тоже не всегда нравилось.


[/B][/QUOTE]"его армия, несметные полчища свирепых урук-хаев ползли к Ристании."
Роханцы не называли новую "породу" орков урук-хаями, они просто отмечали их отличие.

Да я и не спорю. Но данная фраза написана от лица меня -автора,а не роханского народа.


[/B][/QUOTE]"тяжёлые свинцовые тучи, закрывающие даже солнце"
Вот это самое "даже" очень коробит.

В каком смысле? В смысловом?;) Хотелось бы конкретики, извините.


[/B][/QUOTE]" Да еще ветер изредка едва ощутимо трогал верхушки травы."
Я понимаю "верхушки деревьев", но "верхушки травы"?

И чем плохо? Хотите сказать, у травинок нет никакого логического завершения, которое можно было бы назвать "верхушкой"?;) Тогда пожалуйста, предложите какой-нибудь более достойный вариант.

[/B][/QUOTE]А, простите, каких "кочевников"?

Простите, не помню, откуда я вообще это взяла...


[/B][/QUOTE] О каком ристанийском вине может быть речь?! Где там выращивать виноград в степи?

А вот за это именно -и спасибо! :-))

[/B][/QUOTE]Это далеко не все, но я с Liberis согласна - разбить текст на куски и раскритиковать по полной программе!

О да-а-а...Lomienna, именно по полной, на каждый кусочек, не стесняясь в выражениях! Надеюсь, я уже ясно дала понять, что меня это никоим образом не задевает, и обижаться я не намереваюсь, пра-слово!:) Кадаврите с чистой совестью, постараюсь извлечь из этого максимальную для себя пользу. Заранее благодарна, сыта и довольна.;-)

2.Локи, после того, как я прочитала Ваши размышления у окна, Ваше присутствие мне особенно польстило. Жду Ваших комментариев с нетерпением!
Gwendolyn, с уважением.

[Локи]

Прочитал скаченный текст. Рассказ мне понравился. Хороший рассказ. Позволяет хорошо погрузиться в описываемую обстановку. Некоторые шероховатости все же есть. Опуская те, что уже замечены в предыдущих сообщениях, приведу только новые:

1. Лишь стелились по ветру гривы (наверное коней, да?:)) да белые султаны на шлемах (всадников –как мене кажется? :)).
2. Война Кольца была развязана (Они не могли знать, что война ведется за Кольцо).
3. Совсем билзко (близко – ну, это не страшно, это грамматика) от него…
4. У края камня из темноты беззвучно выросла человеческая фигура и также замерла в безмолвии. (А с какой стороны она появилась? Если со стороны лагеря – одно дело, если с любой другой стороны – то воин должен был предположить, что это враг или шпион и поднять тревогу. Опознай она в нем эльфа – все равно!
ЧУЖОЙ в лагере! Накануне битвы! Вспомни, как отреагировал отряд Йомера на появление Арагорна, Гимли и Леголаса – их сразу взяли в кольцо из копий.)
5. Смысловая ошибка:
а) Враг крался молча, затушив факелы…
б) -Ничего, пусть лезут! –загремело в ответ со стен. –Уж мы отучим их разгуливать с факелами по ночам!
6. Погрузившись в думы, привычный стан дочери воина не ощущал гнета доспехов, руки не слышали (чувствовали) тяжкой (?) ночной прохлады.
7. Слишком много, на мой взгляд, говорится о цене (они же не торговцы!):
а) ..победа это достанется слишком дорогой ценой…
б) Продадим свою жизнь подороже!
8. она столкнулась с рослым, отвратительного вида гоблином. (почему именно гоблином? Не орком, урук-хаем, а гоблином?)

Маркграфа Йомера и ристанийское вино я тоже заметил. Это уже было описано.
Сам рассказ хорош по написанию. Романтичен по смыслу. В нем молодая девушка роханского народа идет на войну одевшись в доспехи воина. В ночь перед битвой, она встречает эльфа. В их беседе затрагиваются вопросы разницы мироощущения между людьми и эльфами. Очень хороша описательная часть текста. Но некоторые места все же затянуты. Рассказ написан в духе реалистического описания. Раненые герои не вскакивают (забыв о нанесенных им ранах), для того, чтобы преследовать врага, а кровь пропитывает перчатки и стекает по оружию.
По поводу названия могу предложить: «Случайная встреча», «В ожидании Рассвета…»
Но лучшее, что можно сделать – это написать название самой! Это Ваш рассказ и никто не сможет придумать название лучше, чем Вы сами. Спасибо. Хороший рассказ.

[Gwendolyn]

Это было именно то, чего я ждала. Спасибо, Локи, Ваши добрые слова я буду помнить.
Спасибо всем за критику, очень приятно было с Вами всеми пообщаться. Кажется, я вполне получила то, что хотела. Мне остаётся только дождаться критики Liberis, а потом я уйду -я заглянула на Арду только за этим. Простите.
С уважением,Gwendolyn.

[Lazarus]

Гвендолин, что-то я не узнаю "брата Колю"! ;-) Это же не Ваш стиль совершенно! Не уподобляйтесь Джаю со всеми этими "уходами", пожалуйста - я и так в последнее время стал излишне сентиментальным...

А моя критика Вам интересна? Если да - то я выложу, у меня мно-о-ого! :-)

[Gwendolyn]

Знаете, Lazarus, я Вас тоже совершенно не узнаю. С чего вдруг?.. Я Вам не нравлюсь, -что уж там, согласна. Хотя даже, знаете ли, жаль: так блистательно меня уже давно на место никто не ставил. Думаете, я Вас так сразу и зауважала? Правильно, зауважала, куда ж я денусь...тоже сентиментальна становлюсь. Вот только я, Gwendolyn, всё равно уйду. Может, еще приду, если поумнею, кто ж меня знает?
Так что давайте, валяйте свою критику, только много-много и, как я говорю, не стесняясь в выражениях. Глядишь, еще и подерёмся напоследок?..;-р))
Gwendolyn, с уважением. Жду.

[The Unforgiven]

Хороший рассказ. И конец реалистичный!

[Liberis]

Вот, наконец обещанный переработанный отрывок. Тоже - не блеск, но как рабочий вариант. Давайте обсуждать, менять, критиковать. Комментарии - в ходе обсуждения.

"В сотне шагов от лагеря на большом гладком камне сидел воин. У его ног лежал круглый узорчатый щит, но шлем и меч остались при нем. Oн неотрывно глядел на самую светлую и лучистую из звёзд.
Это был совсем еще юноша - тем не менее он храбро встал под знамя своего ярла и господина. Ho этa короткaя ночь от чего-то тревожилa его сердце.
Совсем близко зашуршала трава. У края камня из темноты выросла человеческая фигура и также замерла в безмолвии. Пальцы воина тронули эфес меча. Незнакомец стоял неподвижно - тёмный плащ покачивался по ветру. Hаконец его голос нарушил молчание:
-Разве ты часовой?
Знакомые слова прозвучали странно: oни были сказаны чисто, но с непривычным уху роханца напевом. Воин ответил немного резче, чем следовало бы:
- Hе часовой - сам не видишь? - и добавил, все так же не поворачивая головы, -Я не стал бы на твоем месте подкрадываться к вооруженному воину безлунной ночью. Если ты, конечно, не вражий шпион.
-Отчего ты не спишь?-незнакомец будто и не заметил последних слов. Воин промолчал. Ночной гость улыбнулся:
– Не слишком же ты разговорчив, однако!
Toт пожал плечами:
-Никто не звал тебя сюда развлекать меня беседой. Иди себе с миром, да лучше отдохни как следует
Неизвестный вздохнул:
-Мне не спится. Разреши хотя бы посидеть рядом с тобой.
Все еще выказывая всем своим видом неудовольствие, молодой ратник чуть потеснился. Hо когда тёмная фигура плавно, без шелеста опустилась на камень oн принялся незаметно ее разглядывать.
Человек с ног до головы был укутан в темный мягкий плащ, лицо прикрывал капюшон.
-Тебя тревожит что-то, - ясный голос прервал размышления воина.
-Отчего ты так решил?
–Заметно - по тому, как ты глядишь на звезды. Но это не ожидание завтрашней битвы..
-Кто знает, будет ли битва завтра?
– Будет, - капюшон шелохнулся, точно его хозяин медленно кивнул головой– Они уже близко."

Вот и все пока.

С уважением

Либерис

Гвендолин - куда??? Мы же только начали разговаривать?

Изумленная
Либерис

[Локи]

Gwendolyn, не исчезай, пожалуйста! Это очень печально терять собеседников. Тем более таких интересных...Не исчезай! :)

[Gwendolyn]

О-о-о, Локи! Не печальтесь, пожалуйста. Gwendolyn того не стоит, со всей ответственностью Вам это говорю. А я от Вас никуда не денусь. Вот...
О-о-о-о-о-о-о,Liberis!!!! о-о-о...о. Знаете, не в обиду будь сказано, я себя почувствовала так, словно оказалась в крошечной одиночной камере с цементированным полом, голыми стенами.. БЕЗ ОКОН!! А-А-А-АСКЕТИЗьМ!!! Как я буду в таком жить-не представляю. Суровый Вы редактор...:-0 Ладно, деепричастные обороты: и Бог и чёрт с ними! Но эпитеты! Где мои эпитеты, где?! Половины предложений нет, Эру Всевышний, половины!..круто...Понимаете, дело ведь еще и в том, что рассчитывалось и на качество звучания самого текста, на его напевность и пры и пры. А тут только мысль, только действие -сухое до безобразия. Надо мне успокоиться...;-)И всё-таки, хотя бы побольше четверти всех эпитетов-а я бы оставила, честно говоря.
Lazarus, Вы, кажется, хотели что-то сказать? Или уже раздумали? Или опять обиделись?(подчеркните нужное) Так мне ждать или не ждать? За это время, кажется, можно было накатать критику больше, чем сам рассказ..;-)))
Gwendolyn.

[Скарапея]

Не напевность, а, извините, напыщенность. Отсюда затемненность смысла, а также речевые и грамматические ошибки. Вот я еще доберусь до разбора. :Е