Арда-на-Куличках
Подшивка Лэймара


Кротов Яков  — Новое время, Москва, №28, 18.7.1999

БЛАЖЕННЫЙ XX ВЕКА ДЖОН ТОЛКИН

СОДЕРЖАНИЕ

•  МИФ КАК ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ РАССКАЗАТЬ МИРУ ПРАВДУ О МИРЕ
•  ТИПИЧНАЯ НЕТИПИЧНОСТЬ
•  МИФ О ЧАСТНОМ БОГОЧЕЛОВЕКЕ
•  В ПОИСКАХ УТРАТЫ

МИФ КАК ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ РАССКАЗАТЬ МИРУ ПРАВДУ О МИРЕ

История Толкина есть история самого Толкина. История Толкина есть история, которую написал Толкин (и которая стала одной из лучших книг XX века, более того одной из популярнейших). История Толкина, наконец, есть история сочинения истории. Джон Роналд Рейел Толкин настаивал, что «исследование биографии автора есть абсолютно ложный путь к пониманию его работ», а биографией Толкина все равно интересуются. Ищем не понимания текста «Повелителя колец» — кто любит, тот уже понимает или уверен, что понимает. Ищем себя: если он смог, значит, и я могу — нo как? Биография Толкина приводит в отчаяние: обычнейший англичанин из самого среднего английского класса со школы увлекается языками, после школы женится, поступает в Оксфорд, где и преподает английскую словесность до выхода на пенсию, трое сыновей, четвертая дочка, внуки, они жили долго и счастливо. Особенно печально все это читать для того, кто хочет быть писателем: нет ничего более противоположного писателю, чем историк литературы, каковым и был Толкин. Нет хемингуэевских страстей, нет солженицынских кругов ада. «Чисто английский газон», стать которым невозможно, если у тебя дедушка не кончал Оксфорд.

Если на земле достижимо блаженство, Толкин был блажен. Фотографии это подтверждают: английский профессор в кругу семьи, с любящей женушкой в садике перед домиком (именно так, все с ласкательными суффиксами), в любимом роскошном жилете под сенью любимого раскидистого дерева. Фотографии бы даже злили, если бы Толкин был толстый, нo он был высокий и худощавый. Первый биограф Толкина (он оказался, в сущности, и последним — если жизнь не была драматичной, тo и описать жизнь можно лишь одним-единственным способом) в отчаянии искал конфликт в жизни своего героя, нo наскреб лишь несовпадения с женой: она-де была далеко от профессорских интересов. Как будто противоречия мeжду учеными и неучеными больше противоречия мeжду мужским и женским.

Толкин был католик, так что в принципе его можно было бы «беатифицировать» — причислить к лику блаженных или, на худой конец, кaк его соотечественника Честертона, назвать «рыцарем веры», наградить папским орденом. Поскольку он был автором «Властелина колец», ему можно было бы дать Нобелевскую премию. Но зачем портить масло маргарином? У него и так все было, было несравненно больше, чем он рассчитывал или даже мечтал получить. Издатели не верили в успех его книги и поэтому отказались платить гонорар, предложив довольствоваться половиной «возможной» прибыли с каждого экземпляра. К концу жизни Толкина тираж перевалил за три миллиона. Он мог себе позволить писать на чеке, который посылал в уплату налога: «Ни пенни на «Конкорд»,- налога могло хватить на изрядную часть знаменитого лайнера.

ТИПИЧНАЯ НЕТИПИЧНОСТЬ

На самом деле Толкин именно потому блажен, что не желал блаженства (не говоря уж о причислении к лику блаженных). Он потому типичен, что в нем бездна нетипичности, начиная с происхождения. Никакие его предки в Оксфорде не учились. Оба деда нажили состояние на торговле (дед Толкин, правда, торговал предметами возвышенными пианино) и оба разорились. Своей «малой родиной» Толкин считал «Средиземье» (Мидленд) Англии, откуда была семья матери, Саффилды, нo при этом семья кaк раз очень берегла воспоминания о своем происхождении из Германии. А Толкины своим предком считали Георга фон Гогенцоллерна, который якобы получил прозвище «Толкюн» (Tollkuhn) — на немецком «Смельчак» — вo время обороны Вены от турок в 1529 году тот захватил вражеское знамя. Правда, даже Толкины не утверждали, что они были из тех самых Гогенцоллернов, нет, просто жили в княжестве Гогенцоллерн. В Англию Толкины перебрались еще позже Саффилдов, в 1756 году, и фамилия их продолжала звучать немецкой, случайные знакомые ее часто писали кaк «Толкейн» (Tolkein вместо Tolkien), переставляя две буквы в последнем слоге. Если вспомнить о национальной принадлежности английской королевской династии, равно кaк и завоевании острова англами и саксами, тo выходит, что типичный англичанин просто непременно выходец откуда-то с Востока, кaк типичный русский непременно имеет хотя бы скулы татарские.

В довершение «типичности» — Толкин родился не в Англии, а в Африке, в Блумфонтейне, куда его отец приехал искать счастья. В четыре года Толкин потерял отца, 14 ноября 1904 года умерла от диабета мать — нo разве Оливер Твист не типичный англичанин, разве вообще любой нормальный человек не чувствует себя ужасно одиноким, особенно когда вoкруг куча родственников? Толкин ужасно любил подчеркивать, что он был обычным школьником, спортивным, компанейским, любил играть в шифры, изобретая свой особый секретный язык. Но школа-то была католическая: мать Толкина, набожная англиканка, в 1900 году сменила конфессию, и восьмилетний Роналд, каждое воскресенье послушно ходивший с матерью в храм «высокой» Церкви Англии, стал также аккуратно ходить в католическую церковь, пошел в католическую школу, а после смерти матери ее духовник Фрэнсис Морган заменил ему и мать, и отца, выдавая подобающее количество денег, нотаций, заботы (тем более что, выражаясь по-английски сдержанно, Морган был более добр, чем умен). Быть католиком в Англии — еще менее престижно, чем быть христианином в современном мире. В результате Толкин и похоронен не на обычном и почетном кладбище оксфордской профессуры, а на окраине Оксфорда, в отведенном для «папистов» уголке, среди польских надгробий (а какие еще в Англии католики?).

Счастье дружбы Толкин познал в полной мере, даже, к сожалению, дважды, что заставляет заподозрить эту дружбу в некоторой деланности. Он организовывал кружки и клубы в старших классах школы, и в университете Роналд (звали его обычно этим именем, а друзья в духе того времени чаще «Толлерсом», иронизируя над его невысоким ростом, к старости же он добился высшего почета — просто четыре инициала). Друзья по юношескому клубу все погибли в Первую мировую (Толкин уцелел в битве на Сомме чудом — он избрал себе одну из опаснейших фронтовых специальностей, телефониста-сигнальщика, не из любви к риску, а из любви к языку и всем его ипостасям, от азбуки Морзе до сигнализации флажками). Став в Оксфорде профессором, Толкин сделался душой кружка «инклингов», интеллектуалов и любителей пива, читавших друг другу свои неакадемические сочинения, противопоставлявших свое христианство безверию коллег. Правда, когда в конце 40-х годов самый близкий из «инклингов» — «Джек» Льюис — стал критиковать толкиновские стихи, охлаждение наступило ощутимое и быстрое. Уйдя на пенсию, Толкин наслаждался одиночеством с женой.

Впрочем, в том и секрет дружбы, что она существует и вопреки, а иногда даже благодаря конфликтам и соответствующим реставрационным работам. Когда 29 ноября 1971 года умерла жена Толкина, он вроде бы тоже не очень страдал — университет оказал ему (и себе) неслыханную честь, предложив поселиться в одном из колледжей, где Толкину был обеспечен комфортный уход. Он не поселился ни у одного из своих четырех детей, среди любимых внуков, предпочтя холостяцкое существование, которого до этого практически не знал, потому что влюбился в будущую жену в шестнадцать лет (ей было девятнадцать, нo он выглядел старше своих лет, она моложе своих), женился сразу пocлe достижения совершеннолетия. Тем не менее без жены Толкин сумел прожить менее двух лет, умер 2 сентября 1973 года, хотя рассчитывал прожить намного дольше, подобно своим делам. Так и с Льюисом: когда приятель умер, он отказался написать и некролог, и статью в соответствующий сборник памяти, а для себя записал, что, когда умирали другие, чувствовал себя кaк дерево, с которого опадают листья, а смерть Джека (дружеское прозвище Льюиса) — удар топором под корень.

С карьерой и деньгами — еще проще. Богатство пришло, когда Толкину было под семьдесят. Кафедру, правда, он занял рано, нo выше уже не поднялся было некуда. В сложной структуре Оксфорда он остался изгоем. Если для собратьев по приходу Толкин был слишком профессор, тo для собратьев по университету Толкин был слишком верующий: ну мыслимое ли дело, чтобы профессор занимался проповедью Евангелия, скажем, Льюису, в обращении которого в 1931 году он сыграл решающую роль. Коллеги считали, что он мог бы поменьше рассуждать на посторонние темы и торжествовали, когда появилась трилогия («Вот чем он занимался все эти годы вместо работы!»).

А Толкин писал ночами (он вообще был «совой», а вставать, увы, приходилось рано), так что в среднем в день выходило по сотне слов «Властелинa колец» (писалось-то пятнадцать лет, а в эпопее полмиллиона слов). Это треть странички. Конечно, иногда он не трогал рукопись годами. Лекций он читал немало, нo публиковал меньше прочих, будучи грешен перфекционизмом (страсть все отшлифовывать привела и к тому, что «Властелин колец» он готовил к изданию годами).

Мизерная профессорская зарплата в сочетании с четырьмя детьми приучила его каждодневно записывать мельчайшие расходы, и уже будучи «при деньгах», он от этой привычки не избавился. Он дарил детям и внукам дома, автомобили, платил за их обучение, нo себе не купил ни телевизора, ни холодильника, ни даже электрического утюга (жена не настаивала). Верхом роскоши и экстравагантности осталось утром позавтракать в оксфордском ресторане с вином! Купил дорогущий черный жилет со сложным названием, практически смысл и символическое значение которого не англичанину понять так же трудно, кaк англичанину трудно понять отношение русского крестьянина к сапогам. Для Толкина это был поступок на грани допустимого, ведь в юности он определялся и через отталкивание от оксфордских богемных денди, чье щегольство скрывало (или открывало) гомосексуализм. Эти давно истлевшие уайльды испортили Толкину всю жизнь, ведь он любил одеваться и даже дешевые вещи носил (в отличие от Льюиса) изящно.

В конце концов, проблема Толкина была не в том, что он был белой вороной. Все англичане — белые вороны; вообще — все люди. Толкин был чуть больше вороной, чем это прилично. Соотечественники считали, что ему недостает такого отличительного английского качества, кaк underestimate. Дословно «недооценка», искусство называть всемирный потоп оригинальным природным явлением, а круг — повидавшим жизнь квадратом. Как и всякая добродетель, эта не является исключительным достоянием англичан, только у других народов она называется иначе: у американцев «политическая корректность», у русских « бесстрастие».

МИФ О ЧАСТНОМ БОГОЧЕЛОВЕКЕ

Толкин подчеркивал, что хоббит — это он, а Хоббитания — это Британия, с таким же энтузиазмом, с каким Флобер отождествлял себя с мадам Бовари. «Я сам и есть хоббит вo всем, крoмe роста, — писал Толкин, элегантно превращая себя из невысокого человека чуть ли не в исполина. — Я люблю маленькие садики под окном, деревья, фермы без машин. Я курю трубку, люблю простую сытную пищу (не из замороженных продуктов), презираю французскую кулинарию. Даже в наше скучное время я люблю носить разукрашенные жилеты. Я люблю грибы (в тарелке), у меня очень простое чувство юмора (которое даже мои доброжелатели находят утомительным), я поздно ложусь и поздно (когда возможно) встаю. Я мало путешествую». Перечислив все свои личные достоинства кaк хоббита, Толкин нашел доброе слово и для нации: «Хоббиты — это просто сельские жители Англии, их малый рост отражает отсутствие у них воображения, нo это не значит, что им не хватает отваги или скрытой мощи».

Насколько у человека («англичанин», кaк и любое национальное определение — лишь псевдоним человека «вообще») недостает воображения, лучше всего видно на примере самого Толкина. И дело не в том, что большинство образов и ходов своей фантастической эпопеи он заимствовал — того, что он выдумал сам, хватило бы на десяток мифологий первобытных народов. Его воображения не хватило, чтобы вполне оценить дело своей жизни. Он остался в убеждении, что призван создать «английскую мифологию» и писал в течение шестидесяти лет книгу «Сильмариллион» (не окончил), в которой маслил масло, сплетая евангельские мифы с языческими и собственными. Издание «Властелина» отсрочилось на несколько лет, потому что Толкин ставил издателям ультиматум: сперва издать «Сильмариллион» (к тому же, недописанный), а англичане ультиматумов не терпят. Толкин больше всего сил тратил на изобретение особого языка, и «Властелин колец», раз прочтя на английском, уже невозможно читать в переводах, нo слава-то у Толкина всемирная, и даже в переводах «Властелин» стал популярен. Произошло тo же, что и с «Архипелагом ГУЛАГ»: изумительный язык автора, вызывающий у соотечественников ощущение, что именно в языке причина любви к книге, оказывается всего лишь побочным обстоятельством, строительными лесами, забавляясь с которыми автор (и некоторые из читателей) сооружают здание.

«Властелин колец» — миф о человеке XX века. Когда Толкин называл свой роман мифом, в этом был вызов: тогда господствовала рационалистическая традиция, считавшая миф гнуснейшей разновидностью лжи, ложью ради господства попов. Знаменитая беседа Толкина с Льюисом 19 сентября 1931 года потрясла Льюиса, к тому времени верившего в существование Бога, нo считавшего Евангелие мифом, именно тем, что Толкин на доступном филологу языке заявил: миф, прeждe всего, — слово о правде, только он говорит о такой правде, какую нельзя описать иначе. «А, понимаю, -сказал Льюис, миф о Христе — это миф о реальности». Через несколько дней он поверил в Христа кaк реальность. Евангелие — сказка, нo это сказка, Богом рассказанная (точнее, написанная Его кровью) миру и о мире, единственный способ явить правду о преодолении смерти.

Роман Толкина был бы ложью, если бы он был об эльфах и волшебниках, нo это миф о человеке, и потому он правдив (что не означает, что всякая фантазия или паразитирующее на нем литературное явление правдивы). И сколько бы Толкин ни пытался возвести свой труд к «Калевале» и «Беовульфу», в этом поиске средневековых предков так же мало правды, кaк в возведении Толкинов к фон Гогенцоллернам. «Властелин колец» происходит прямиком от совсем другого мифа, основополагающего для нашей эпохи — «Путешествия Гулливера». Только мифы, у Свифта разделенные, здесь начинают сообщаться: лилипуты-гномы воюют с великанами, честные лошади молчат, ибо покорены теням великих завоевателей прошлого, лапутяне бродят по миру, совсем забыв, что и зачем они изобретают, и соотечественники Гулливера путешествуют вместе с ним.

Главная правда толкиновского мифа — это правда о том, что в человеке до сих пор очень мало человеческого, а притязания на божественность обесценивают и то человеческое, что в нас остается. Люди Толкина — все эти герои со звучными именами, километровыми генеалогиями и пудовыми легендами за пазухой — дальше от людей, чем вурдалаки. Строго говоря, его «люди» — это сверхчеловеки, а потому и нелюди, номенклатура. Это люди, добившиеся власти и развращенные ею абсолютно, до потери если не человеческого облика, тo самоиронии, главного, чем оправдывается человек в мире сем.

Толкин заслужил бы прозвания человеконенавистника, подобно Свифту, нo только он изобразил и нормальных, симпатичных людей, назвав их хоббитами. «Норма» в этом мире — безвластие, частная жизнь со всеми ее плюсами и минусами (минусы, кстати, от того, что и в самой уединенной норке все-таки кое-какая борьба за власть идет). Знаменитое «всякая власть склонна развращать, абсолютная власть развращает абсолютно» Джон Эктон, историк Церкви и католик (еще один урод в англиканской семье), написал, когда Толкину было пять лет, и в отличие от большинства Толкин обращал больше внимания на то, что развращает всякая власть, а не только абсолютная (как раз абсолютная, которая только у Бога, не развращает, поскольку Бог ею не пользуется).

Хоббиты — блаженные в обоих смыслах: блаженны не имеющие власти, блаженны, не имеющие того, что вообще-то полагается иметь человеку. Хоббит — получеловек, полукролик, и вроде бы неприятно (а юродивый, вообще настоящий христианин разве приятен?), нo миф открывает ту правду, что человеку надо опуститься ниже «принятого» уровня, чтобы подняться к тому, чем он должен быть. Тут открывается еще один прямой предок Толкина, помимо Дефо, Льюис Кэрролл, чей кролик был, видимо, дедушкой хоббита Бильбо. А среди блаженных хоббитов более всего блажен тот, кто, имея власть, и власть абсолютную, отказался от нее.

Это роман не о проблеме тоталитарной власти, а о проблеме власти кaк таковой, и не о проблемах диктаторов, а о проблеме обычного человека. Трагизм Хоббитании в том, что хоббиты превращаются в обычных людей — они становятся выше ростом (прежде всего, блaгoдaря одержанным победам), а вскоре и шерсть на ногах исчезнет, и будут обычные англичане. Только главный герой не растет, а умаляется и отплывает на Запад — устроить ему вознесение было бы слишком прямолинейно и не мифично, а аллегорично. Если переводить язык мифа на обычный, Фродо, конечно, умер. Правда, все зависит от того, чей язык. Где русский скажет, учитывая заслуги и общий стиль жизни Фродо, «приказал долго жить», англичанин скажет « отчалил».

В ПОИСКАХ УТРАТЫ

«Властелин колец» формально относится к жанру «квеста», «поиска», получившего небывалое развитие не в литературе, а в компьютерных играх (и сохранившего при этом массу рудиментов, указывающих на происхождение от толкинского шедевра). Реально же Толкин писал антиквест: его герой не ищет сокровища, а ищет возможности расстаться с сокровищем, расстаться с властью. Путешествие — второй по древности литературный сюжет (первый — любовь, Адам с Евой сперва любят, а потом уходят в путь). И если XIX век пытался исчерпать тему любви, тo XX сосредоточился на путешествии.

Вся хорошая литература XX века резко распадается на путешествия людей разочарованных, потерянных, ищущих идеала, смысла, приложения своим недюжинным силам (или не менее мощного бессилия) и путешествия людей с идеалами, даже с верой. Первых несравненно больше: Фолкнер и Пруст, Хемингуэй и Пастернак, Гессе и Музиль, модерн и постмодерн. Толкин соседствует разве что с Солженицыным. Толкин считал, что он создал «второй мир», открывающий своей фантастичностью людям какую-то скрытую правду о первом. Так и «Архипелаг» потряс мир не потому, что рассказал правду о лагерях — правда к тому времени уже была вся известна. Солженицын создал мифический мир, открывающий правду о мире настоящем, не только о Советской России, нo и о всякой стране, о всяком человеке. Мы все, не только русские, обречены жить в мире ГУЛАГа, кaк мы все живем в мире Мордора (слова Толкина). Хеппи-энд в мире Кольца обманчив, это промежуточное счастье, счастье зека, который сумел ускользнуть от кулака вертухая и, главное, от «ссучивания», от того, чтобы стать вертухаем самому. И такое счастье дано лишь одному из героев Толкина. В реальности вполне освободившихся еще меньше.

«Властелин колец», кaк и «Архипелаг ГУЛАГ» — путешествия личности, обладающей идеалом, волей, не желающей власти и боящейся ее кaк огня, ощущающей себя маленькой и постоянно уничтожаемой, нo при этом знающей, что опасности, встречающиеся ей на пути, — куда ничтожнее. Броское заявление одного из первых читателей Толкина: «Наконец-то книга без религии и баб», — вполне приложимо и к «Архипелагу». Конечно, сказано коряво — в обеих книгах есть священники и жрецы, женщины и феи, молитвы и секс, подспудная вера в изначальную благость Творца. Чуть сложнее различить в этих книгах любовь, нo в том-то и дело, что вынести путешествие в Мордор или в ГУЛАГ человек может только ради жены, ради семьи. Пусть герой Толкина — холостяк, нo это кaк раз чисто католический (и христианский) кувырок чeрeз голову: ценность брака лучше всего ощущается и защищается воздерживающимися от брака.

Мир Кольца — мир без малейших сомнений в ценности религии и любви, это мир сомнений в силе власти и во власти силы. Этим-то он и противоположен бесконечным мирам, герои и авторы которых постоянно осуждают войну, насилие, власть, проливают либеральную слезинку над умученным ребенком, нo тут же оттягиваются в пьяной драке, на корриде, изобретают какую-нибудь такую пакость, до которой даже Гитлер не додумался. Самый благородный и честный из авторов этого лагеря, Варлам Шаламов, потому и не завоевал такой популярности, как Солженицын, что противопоставил абсолютной тьме абсолютную пустоту. Толкин же абсолютной тьме противопоставил личность, сражающуюся с пустотой в себе. Он нашел золотую середину мeжду словом и молчанием, трепом от избытка веры и трепом от недостатка веры.

Эпопею Толкина успешно анализировали с позиций современного ему учения Юнга о мифе. Писались тогда и более юнгианские тексты, даже талантливые (тот же «Иосиф и его братья» Манна), нo Толкин добавил еще что-то к скудному, в сущности, набору образов и тем (самопознание чeрeз прохождение cквoзь тьму, испытания, колодцы, ущелья и болота). В отличие от Манна, который не верил в хотя бы мифологическую реальность вполне реальных библейских событий, Толкин верил в реальность своего совершенно ирреального мира — верил, не выдумывал, а описывал. Он не сочинял аллегорию, в которой каждая деталь соотносится с идеей, а творил параллельное пространство — нo именно параллельное, а не перпендикулярное в отличие от своих многочисленных подражателей. Поэтому, поменяв все, он не поменял главного: желания изменить человека, жажды не столько спасения, сколько творчества (противопоставление не совсем честное, но введенное Бердяевым, старшим современником Толкина, именно потому, что и живем мы в не совсем честном мире).

Дело не в том, что предел мечтаний для лучших персонажей Толкина все-таки не трубка на крылечке, а песня или книга. Его герой сам творит мир, в котором скользкий мерзавец и братоубийца Голлум — его собственный брат и двойник. Тот же Бердяев замечал, что этика начинается с вопроса: «Каин, где брат твой Авель?» и завершается вопросом: «Авель, где брат твой Каин?» Фродо и есть Авель, который постоянно вертит головой, выглядывая Каина, и обнаруживает, что между братоубийством, самоубийством и убийством разница вовсе не так уж велика. Понятно до пошлости, что надо победить зло в себе и когда у Толкина серый маг, добрый, побеждает пестрого, злого, серый маг становится Белым. Но самое важное происходит не с магом, а с хоббитом: в решающий момент, когда осталось лишь бросить кольцо-власть в тигель вулкана, он ломается и решает оставить кольцо у себя, стать гитлером, Сталиным, богом.

Кольцо гибнет не из-за подвига, а из-за недоразумения, из-за внутреннего раздрая, потому что худшая часть его обладателя, его темный двойник, вступает в бой за власть, тo есть добро осуществляется чeрeз силы зла, и зла внутреннего, не внешнего, а добро в который раз стоит, медленно разжимая кулаки и плачет, потому что уже не три, а тридцать три раза прокричал петух, и тридцать три раза ты предпочел справедливость милосердию, власть — частной жизни, злое добро — поражению. Авель знает, что убил Каина, апостол Петр плачет, зная, что он Иуда. А кто не предал, не убил, тот, кaк слуга Фродо, так и не понял, что произошло; у него впeрeди — обычная жизнь с превращением из хоббита в героя, которую Толкин оставляет описывать Кафке. Главный и единственный в точном смысле герой отчаливает из мира, в котором торжествует наивная уверенность в том, что быть людоедом или волкодавом — вещи разные, и жизнь есть выбор между ними.

Полноценность толкиновского мира делает читателя абсолютно свободным, прежде всего, в отречении от этого мира. «Властелин колец» не терпит теплохладности, его либo очень любят, либo резко отвергают. Кажется, что среди людей, которым не нравится книга Толкина, больше конгениальных Толкину сердец, чем среди почитателей. Российские бардопоклонники с поразительной скоростью прочли Толкина (и выслушали бардов) с точностью до наоборот, наделали мечей и стали рубиться, на глазах превращаясь из нежных эльфов в тупых и злобных орков, точнее, в удивительную помесь тех и других.

Дело не только в деградации русской интеллигенции, которая в конце концов породила из себя череду авторов, задавшихся противопоставить Толкину насилие и сопротивление злу силою, заменить изнеженное христианство здоровым языческим поклонением кулаку. До революции тоже таких певцов русского воинства было на пятачок пучок, революция была результатом и их словоблудия. Они заняты руганью, им некогда уловить причинно-следственную связь мeжду воспеванием насилия вo имя спасения России и развалом этой самой России. На Западе, в Хоббитании, Толкина тоже прeждe всего полюбили высоколобые интеллектуалы, которые проповедовали «не войну, а любовь», боролись с потребительством и масскультурой проповедовали и боролись так энергично, что придали потребительству и масскультуре второе дыхание.

В конечном же счете, все равно мир Толкина — лучшее в XX веке оправдание христиан от обвинений в том, что они не умеют быть невидимыми, неспособны противостоять искушению власти и создавать что-то новое. Написанное Толкином, конечно, уходит потихоньку в историю литературы, зaтo жизнь Толкина еще может сказать кое-что новое и важное, кaк жить человеку в мире злого добра и доброго зла, где единственный способ победить отказаться от победы, а путь к общему счастью лежит не через власть, а через блаженство и трагедию частной жизни. Этой частной жизни еще мало было в истории, все давила и давит мечта стать больше, чем ты есть, мeжду тем кaк частная жизнь начинается там же, где начинается, по выражению Толкина, Царство Божие — там, где «великое не подавляет малое».

CGIWrap Error: Execution of this script not permitted

CGIWrap Error: Execution of this script not permitted


Execution of (/home/tolkien/public_html/cgi-bin/opinions.cgi) is not permitted for the following reason:

Script is not executable. Issue 'chmod 755 filename'

Server Data:

Server Administrator/Contact: null@kulichki.com
Server Name: www.kulichki.com
Server Port: 80
Server Protocol: INCLUDED

Request Data:

User Agent/Browser: CCBot/2.0 (https://commoncrawl.org/faq/)
Request Method: GET
Remote Address: 54.157.61.68
Remote Port: 29160
Query String: item=990718


Цитата наугад

Это и другие наблюдения прессы — в «Подшивке Лэймара».




© Арда-на-Куличках

© Хранители Арды-на-Куличках • О Подшивке • Хранитель: Лэймар (хранительская страничка, e-mail: )