АКВАМАРИНОВАЯ ПЕЧАТЬ

   "Увидеть Морские Врата от моря -
   Нет горшего горя".
   Из Прощальной Песни Халах Хена.

      Дойр Морай-ан-Гверенн - Морские Врата Гверенна, белая пена на берегу, Пристанище Чайки, Айтри Хлинн. Бухту, замкнутую между двух далеко выступающих в море скалистых мысов зовут Ай-на-Эсат, Вода-в-Ладонях. А на конце каждого мыса - они так похожи, что иногда их называют Близнецами - стоят две высокие белые башни, соединенные тонкой каменной аркой. Слишком невозможное, невероятное сооружение, оно просто не должно держаться - но ему уже три с половиной тысячи лет. Это и есть Дойр Морай, построенный еще Халах Хеном после Обретения Земель, когда покинули нисси великий остров Ниссаол, оставив его Младшей Поросли - Дривет Анх. Говорят, те, что остались, со временем смешались со смертными, и больше не приходили белые корабли нисси к берегам Гверенна. И тогда запечатал Халах Хен Врата Моря Аквамариновой печатью - огромным драгоценным камнем, врезанным прямо в середину арки, словно око, смотрящее на море. И был это знак того, что заказан обратный путь на Восход. Лишь когда сломана будет Аквамариновая печать - тогда уйдут те, кто называет себя гвереннайт, дети Гверенна, уйдут по Дороге Птиц...

***

   Она родилась ночью. Ярко светили звезды, и отец вынес ее на руках под черное небо со словами:
   - Смотри, солнышко мое маленькое, смотри вверх, ты должна быть глазастая в меня, умная в маму и красивая как Айлинн Фиондабенн.
   Девочка молча сжимала кулачки. Балкон выходил на море, прямо на Ай-на-Эсат, арка Дойр Морай еле заметно светилась. Ночь была тихой, Дорога Птиц тянулась на восход, спокойно мерцая бессчетными огоньками. Казалось, она стекает в море прямо там, за Вратами.

   Кошка-ночь выгнула спину
   Прищурила желтое око -
   Ладья Луны
   Медленно выплывает
   Из Вечного Моря.

      Медб уснула, не дождавшись, когда дочку положат рядом с ней. Лицо ее было бледным и осунувшимся, даже прославленные темно-золотые волосы потускнели, и глядя на нее нельзя было сказать - вот женщина, обретшая счастье материнства, женщина, в жизни которой свершилось чудо Со-Творения. Мудрецы говорят, что сначала Творец создал мужчину, но чтобы сделать его хоть отчасти Со-Творцом, пришлось создать женщину. Ибо без нее он творить не желает. Потому мужчине дано творить, но неживое, из уже существующего, а женщине - творить Живое, всегда новое, вместе с Извечно Творящим.

      Мать ею почти не занималась - у властительной Медб Источников было слишком мало времени для дочери. Медб вспоминала о девочке только тогда, когда малышку приносили кормить, а потом - когда няньки прибегали с криком, что у ребенка болит животик или головка. Животик и головка, впрочем, почти не болели, девочка росла здоровенькой, плачем и капризами тоже не докучала. Медб рассеянно гладила дочь по темным волосикам, задумываясь о делах государственных, ее звали, она торопливо отдавала нянькам распоряжения и снова надолго уходила. Кириг Вестейн Высоких Рощ тоже часто отсутствовал, но, возвращаясь из дальних походов, всегда привозил дочери какой-нибудь подарок.

   Она часто бывала с отцом у воинов, разглядывала их оружие. Ей нравилось трогать доспехи, разглядывать узор на щитах, но особенно притягивали кинжалы. Не мечи, не луки - именно кинжалы. Блеск стали клинков завораживал, их хотелось взять в руки и не выпускать. Она мучила вопросами нянек, терзала Аэглах - телохранительницу матери, свою воспитательницу Рамборг Мойринн, носившую синий плащ барда, и терпеть не могла, когда за ней следили. Убегала. Ее ловили, мать сердито отчитывала ее. Отец же всегда прощал и дарил что-нибудь новое.
      Однажды, в очередной раз улизнув от нянек, она забрела в домик Индис-лекарки. Та ругаться не стала, только укоризненно протянула:
   - И попадет же тебе. Ну ладно, сиди, сейчас я тебе кое-что покажу.
      Индис усадила девочку на высокую лежанку, сунула ей кусок вареного в молоке сахара, кликнула слугу и велела ему бежать к князю и княгине, сказать - мол, здесь ваша беглянка, в безопасности, никуда не денется. Сама тем временем взяла с дальней полки небольшую шкатулочку:
   - Смотри, это мои помощники.
   - Камешки-то? - девчонка презрительно сморщила нос. - Подумаешь. Это все женские дела. Ну их, скучно.
   - А ты что, не хочешь быть женщиной? - изумилась Индис.
   - Не-а. Я хочу быть воином, как мой отец.
   - Если бы ты была мальчиком, ты стала бы воином. Но Всеотец судил тебе родиться женщиной.
   - Ну и что. Я вчера была у отца в дружинном дворе, сама слышала, один из воинов рассказывал - в их селении девушка, когда ей нарекали имя, срезала волосы надо лбом и сказала, чтобы ее считали воином. Теперь она на мужской половине живет, мужское платье носит.
   - И что, хорошо ей? - спросила Индис.
   - Ну... по правде не очень. Она ведь в испытаниях мужчин участвовать не имеет права. Всю жизнь в детских ходить будет, черную работу в дружинной избе выполнять. Нет, я по-настоящему хочу. Как Аэглах. Только не знаю, как это сделать.
   - У Аэглах - своя судьба. У тебя - своя, - Индис помолчала. - Ладно, милая, давай все же камешки посмотрим. Это вот гранат, он кровь останавливает. Это янтарь, слезы деревьев. Его полезно носить женщинам, которые ждут ребенка. Твоя мама тоже его носила, когда ты еще сидела у нее в животике. Это сердолик, он очищает помыслы и помогает укрепить силы. Очень важный камень, тоже с кровью связан. А это агат.
   - Разве не сердолик?
   - Нет, они просто по цвету похожи. У сердолика краски гуще, а у агата - полосочки слоистые - видишь?
   - Вижу.
   - А вот это, - Индис взяла в руку ожерелье из крупных бесформенных коричневых камней, - большая редкость. Черный янтарь. Говорят, он рождается в глубинах морских. Предвечный Отец вроде как насадил там такие же деревья, как и у нас, на берегах Гверенна, и тамошние деревья тоже плачут порою, стараются вырасти до поверхности воды, чтобы увидеть своих братьев на суше. В глубинах Моря темно, поэтому морской янтарь - черный. Он успокаивает душу. Надень-ка и не снимай пока. А теперь скажи мне на ушко - чего ты опять убежала?
   - Мать не хотела взять меня с собой, - угрюмо ответила девочка, болтая ногою. - Отцу тоже вечно некогда, и он последнее время твердит, что мне место на женской половине. А мне хочется быть с ним или с мамой. А лучше с обоими вместе.
   - У мамы много дел.
   - Да разве у нее могут быть дела важнее меня? Она просто меня не любит. Гладит словно щенка, а сама смотрит в сторону.
   - Милая, конечно, у нее нет дел важнее тебя. И она очень, очень тебя любит.
   - Тогда почему все время ругает?
   - Потому что изводится от беспокойства за тебя. И отец также.
   - Ладно, я пошла, - девочка сползла с лежанки. - Можно, я еще приду потом смотреть на камни?
   - Конечно, можно. Пойдем, провожу тебя.
   Мудрая Индис даже не заметила, что девчонка стащила острый кинжальчик, которым лекарка пользовалась для разрезания одежды на раненых и при небольших операциях. Кинжальчик был совсем маленький - как раз впору восьмилетней оторве. До вечера девчонка таскала его под одеждой, но, когда нянька позвала ее ужинать, очень неудачно споткнулась, упала и сильно поранила себе живот. Она все же пошла на ужин, стараясь не стонать, зажимая рану рукой, но в конце концов боль стала невыносимой, девочка побелела как мел и мешком свалилась на руки сидевшей рядом Рамборг. Та мигом закутала несносное чадо в свой плащ и помчалась к Индис. Индис охала и разводила руками, в дверь лекарского домика рвался Кириг Вестейн, но Рамборг встала на пороге и никого не пустила, пока Индис накладывала сложную давящую повязку. Девочка молчала, глядя в потолок и изо всех сил стиснув зубы. Наконец Индис поднялась и произнесла:
   - Отца пустите. Ему можно. Больше - никого. Матери сказали?
   - Мать еще у гномов, в Старом Ущелье. Завтра утром вернуться должна.
   - Па, не говори маме, - слабым голосом попросила девочка.
   - Ладно, не скажу, - нахмурился Кириг. - Только чего тебе от нее скрывать-то?
   - Еще испугается.
   - Она женщина, ей положено пугаться, - усмехнулся Кириг Вестейн. - Я-то ведь тоже за тебя боюсь, только по-другому. Ладно, ладно, не скажу. Сама скажешь.
   - Хорошо, - девочка отвернулась к стенке и закусила губу. Кириг осторожно прикрыл дочь одеялом и вышел. Она так и не повернулась. И с облегчением подумала, что отец не видит ее слез.
   Медб и вправду перепугалась за дочь - настолько перепугалась, что даже не исполнила нескольких обязательных обрядов, и потому над гаванью прошла гроза, которую должно было отнести в сторону. Ту пору девочка запомнила, как одну из самых лучших в своей жизни. Мать почти все свободное время проводила с ней, даже, как говорили, забросила государственные дела - какие, девочка тогда не понимала. Хотя уже заранее возненавидела все, что относится к делам власти и чар - больше у них с матерью никогда не бывало такого счастливого времени.
   ... - Мам, а теперь сказку. Ну, мам!
   - Ну, про что тебе рассказать?
   - Про все. Откуда все это?
   - Что?
   - Ну, небо, деревья... Почему мы - это именно мы? Почему я - это я, а не кто-то другой?
   - Ох, вопросов у тебя... Тут мудрецы всю жизнь над ними бьются, а тебе на блюдечке подай!
   - Но ты же САМА Медб, они все так говорят. Они говорят - ты все знаешь. Ты в Камень смотришь и все видишь. Вот и посмотри!
   Медб засмеялась, покачала головой, прищурив янтарные глаза. Ну, как тут объяснишь... Она поправила подушки под спиной у девочки. Та довольно улыбалась, крутя в руках куклу в самом настоящем парадном платье, какое носят в Коэр Гверенне в день Поворота Солнца. Куклой играть не полагалось, но что же это за подарок, если на него только смотреть можно?
   - Давай я тебе лучше расскажу про остров, откуда мы пришли.
   - А, мне в книжке показывали! Она такая старинная, с рунами, а я их читать не умею, это не нынешние руны.
   - Потом научу. А сейчас - сказка. А потом ты будешь пить вот эту гадость и спать. Иначе больше ничего рассказывать не буду.
   - Ну, ладно, - вздохнула девочка.
   - Тогда слушай. Давным-давно, когда еще не было Времени...
   - Как это не было? Времени - не было? Такого не бывает!
   - Не перебивай. Это трудно представить. Честно говоря, я и сама не могу, но вот было и все. Не думай - просто прими, как есть. - Эти слова потом много раз звучали в ее жизни. Но девочке это было совсем непонятно. Мысленно она поклялась, что своим детям все до самой капельки будет объяснять. Однако всему свое время, а сейчас она покорно, хотя и недовольно, замолчала, послушно стараясь представить себе - как это может не быть Времени. - Итак, еще до Времени Предвечный Отец - его еще называют Всеотцом - задумал создать мир...
   - А зачем?
   - А зачем ты рисуешь? Зачем домики из песка на берегу строишь?
   - Ну, хочется.
   - Вот и ему захотелось.
   - Но мир - это же не домик из песка!
   - А ты уверена - что твой домик из песка - не мир?
   Девочка замолчала, уже немного обижаясь. Опять мама говорит как САМА Медб. Насупилась. Медб улыбнулась и обняла непоседливое чадо.
   - Понимаешь, я многое не могу тебе объяснить. Представь себе, что я по сравнению с Всеотцом или даже Его Первыми Детьми, детьми Его Мысли все равно как новорожденный младенец. Что ты можешь объяснить младенцу? Он даже и слов-то многих не знает... Однако, повзрослеет и такие вопросы задавать начинает... - Медб бросила взгляд на хрустальную клепсидру. Времени еще было навалом. - Ладно. Итак, Творец создал сначала себе помощников, и это Первые Дети. Он сказал им - сделаем так-то и так-то. Но каждый понял по-своему, потому, что хотя дети рождаются от нашей плоти и пестуются нашими мыслями - они сами по себе. Так и тут вышло. А Творец смотрел - ему было любопытно, что и как они создадут. И они создали Мир, и каждый украшал его как умел. И стали они там жить. И тогда-то и началось Время. Но когда ты строишь домик на песке, тебе ведь хочется кого-то туда поселить?
   - Да... И они нас поселили?
   - Да. Они выросли и им захотелось и населить этот Мир, и заботиться о ком-то. Учить. Любить. Радоваться мужанию, открытиям их. Творению их. Неожиданностям их мысли. Изумляться им. Только вот создать живое мог только Творец.
   - И он создал нас?
   - Да. Сначала он создал первого мужчину. Но мужчина был один, и был он робок, и не решался сделать хоть что-то. Тогда Творцу пришла в голову мысль сделать женщину.
   - А что, Первые Дети разве не женщины и мужчины?
   - Не совсем. Вырастешь - поймешь.
   - Я сейчас хочу!
   - Потерпишь, - это было уже сказано тоном САМОЙ Медб, так что девочка досадливо засопела, но промолчала.
   - И вот так появились первые разумные, анхэ. А именно - Эремме Анх, Старшая Поросль. Наши предки.
   - А мы? А ты, папа? Мы тоже Эремме Анх?
   - И мы тоже, Бельчонок, - Медб чуть улыбнулась. - Но мы уже не такие, какими были те, самые первые Эремме Анх. Тогда весь мир был другой. И в другом краю была а, может, и доныне есть родина наших предков. А мы рождены уже здесь, в этой земле. С нею мы связаны навеки. Слушай же дальше, да не перебивай. Нам дана жизнь без конца, пока стоит Мир. Так говорят старые предания, хотя уже никого не осталось из тех, кто видел Первых Детей Творца. Мы не умираем как умирают смертные - от бремени времени. Мы умираем от ран, от скорби, от других напастей, которые убивают душу. Даже от счастья и от любви. И уходим по Дороге Птиц в обитель Первых Детей, в Эвел Иннирен, туда, где светятся под вечным Восходом Двенадцать Башен.
   - Ты это тоже в Камне видела? - прошептала девочка, которой вдруг стало почему-то страшно.
   - Только Башни и серебряных птиц, - вздохнула Медб.
   - А почему мы уходим? Тут же так хорошо!
   - Мир меняется. И в последнее время странно меняется. Мы же были созданы в том, изначальном мире. Меняется наш разум, наше понимание мира, но душа наша остается все такой же. Если не врут преданья, там, в конце Дороги Птиц, ждет нас бескрайняя земля Эвел Иннирен, где мы станем такими же, как Первые Дети - наши песчаные замки станут мирами... Но это все еще так далеко. Даже если мы туда уйдем.
   - А как это будет?
   - Когда ты станешь чуть постарше, я много буду с тобой говорить об этом. А пока - прими, как есть.
   - Ну, опять...
   - Ладно. Я расскажу тебе о том, как появились Дривет Анх и про остров Ниссаол.
   - Давай!
   - Даю, - Медб слегка щелкнула дочь по носу. Та зафыркала, как кошка. - Итак, сначала родились Эремме Анх. Это мы и гномы, которым положен срок такой же, как нам. Но гномы творят только из плоти Мира, мы же из всего. Насколько дано, конечно... - Медб задумалась. Девочка чуть подождала, затем тихонько дернула мать за рукав. Та, очнувшись, продолжила. - Итак, о чем , бишь, я? О гномах... Говорят, их создал Всеотец в ответ на просьбу Тарма, который украшал подземные недра мира. Ему нужны были помощники и ученики. Потому и зовут их дети Тарма. Они тоже считаются старшим родом, как и мы. Мы и они - Эремме Анх. А про Дривет Анх говорят такое. Творец каждому из Рожденных дал судьбу. Первым - как у нас принято отдавать дом старшему, так и Он отдал нам этот Мир. Вторым - детям Тарма - отделил недра. Третьим сказал - вы вырастете в этом Мире, переймете мудрость старших и пойдете искать себе судьбы за пределами Мира. Но ваша колыбель будет здесь, и вы все равно ничего не будете любить больше родного дома. И сюда суждено вам вернуться, когда придет срок. И вложил Он в сердца Дривет Анх непокой. А потом рассмеялся и сказал - кто знает, может, опять все будет не по-моему. Все дети мои придумывают что-то свое, и я рад. Вот так... Пока про это тебе хватит. Поначалу все три рода анхэ жили в Доме Всеотца. По крайней мере, так говорят мудрые. А потом он отпустил их в Мир. Но прежде была война.
   - А кого с кем?
   - Не знаю. Предания толкуют по-разному. В одних говорится, что один из Первых Детей пожелал все переделать по-своему, а когда ему сказали - ну, создай свой мир или хотя бы остров, там и делай, как хочешь, он не пожелал долгих трудов и решил забрать себе то, что уже было сделано. И переделать. И стал создавать себе слуг, чтобы бороться с Первыми Детьми. Всеотец же не стал вмешиваться - он сказал, я ведь раздавлю ваш песочный замок, я велик. Да и вы сами его не разрушьте.
   - Они что, как дети в песочнице дрались, что ли? - хихикнула девочка.
   - Ну, наверное Всеотцу так казалось. Но песочницей этой был весь Мир. Так были созданы злые твари, которых мы зовем рекха. Это и те, что таятся во тьме пещер, и те, что ездят на волках, и огнечерви, и болотные гады, и все прочее. Равновесие Мира нарушилось - вот что из этого вышло. И тогда мы, Старшая Поросль, поняли - пришло время повзрослеть и выступить в Мир, дабы защитить его. Вот так мы прибыли из краев Восхода, на белых кораблях.
   - Я видела картинки.
   - Да-да. Но после войны, когда Врага прогнали, Мир был искалечен. Так от суши отделился огромный остров Ниссаол. Там поселилась часть наших предков. Те же, что остались здесь, не пожелав покинуть отвоеванный у рекха край, это предки анхэ ирек - темных анхэ. Мы же - анхэ нисси, светлые анхэ. Мы жили на Ниссаоле, постигая мудрость Первых Детей, суть Мира, суть Сил Мира, все, что зовется Искусством. Тогда они жили с нами... Словом, вырастешь - узнаешь. Времени много. Все, что я тебе рассказываю, все, что мы знаем сейчас, мы тогда еще не знали. Это мы поняли и открыли потом. А тогда мы мало что знали и почти не понимали того, что нам говорили Первые Дети. Это сейчас только мы начинаем познавать их слова. Толковать, перебирать...
   - А почему не спросить?
   - А потому, что они ушли от нас. Говорят, в Эвел Иннирен. И ждут нас там, в конце Дороги Птиц и в конце времени, - нараспев проговорила Медб, и снова, уже нетерпеливее посмотрела на клепсидру. Девочка поняла.
   - Наверное, они ушли потому, что им скучно было с нами - как тебе со мной, - надулась она.
   - Ушли, потому, что сочли нас взрослыми, - наставительно произнесла Медб. - А взрослые сами должны вершить свои дела... Вот так. Потом на Ниссаол пришли люди, Дривет Анх. Мы мало знаем про то, как они жили до встречи с нами. Мы даже не знаем, покинули ли они Эвел Иннирен вместе с нами или после. Тех, кто был свидетелем тем временам, уже нет, а хроники написаны гораздо позднее. Вот, я говорю - они жили с нами в Эвел Иннирен - а не знаю, точно ли так. Одно скажу - когда Айренн Шен сражался со Скрывшим Лицо, люди уже были в мире и сражались вместе с нами. Потом мы ушли на Ниссаол. А потому туда приплыли люди. Мы их учили, мы с ними роднились. Так что сейчас на Ниссаоле живут наши смертные родичи.
   - А откуда они пришли?
   - Откуда, откуда... Отсюда и пришли. Они остались на отвоеванных землях, как и ирек. А потом некоторые приплыли на Ниссаол и остались там.
   - А почему мы ушли с Ниссаола?
   Медб слегка нахмурилась. Время поджимало.
   - В другой раз, - решительно сказала она и встала. Взяла со столика причудливой формы кубок из резного розового кварца и протянула дочери. - Пей. Потом заешь вот этим, - показала на серебряную тарелочку, где лежали вываренные в меду фрукты. - И спать. - Поцеловала дочку на ночь и ушла. Ждали дела власти и чар.

      После выздоровления мать стала брать ее с собой. Не всегда. Но часто. В Старое Ущелье ездили раза два. Да один раз - на стоянку одного из ри нэген, князей людских племен. Медб то и дело напоминала девочке, что через три года, когда ей сравняется одиннадцать, придет срок нарекать ей настоящее имя, она станет совсем взрослой, у нее появятся новые трудные обязанности. Заставила нянек сшить ей длинную столу, как взрослой - пусть приучается к настоящей одежде, к нужной осанке. Велела Рамборг по-настоящему учить девочку всему, что положено знать княжне - пусть премудрости древние осваивает потихоньку, нечего все бегать да прыгать, да на дружинном дворе пропадать. Киригу Вестейну вгорячах даже попало от жены - мол, приучил дочь не к тому, к чему надо бы. Себе на голову. Кириг Вестейн не перечил, нежно глядел на Медб, качал головой, соглашаясь, дочке из очередного похода привез сказочной красоты девичий головной убор, да вот беда - мала еще девчонка для таких украшений. Медб придирчиво оглядела подарок и приказала убрать подальше - ничего, минут три года, девочке будут нарекать настоящее имя, тогда отец и наденет ей убор на взрослую косу, уложенную венцом вокруг головы, как и полагается княжьей дочери - невесте.

      Пока же все шло своим чередом, а девочке было занятно больше прежнего вертеться вокруг матери да слушать непонятные речи взрослых. Этого, однако, ей было мало, она начала донимать Рамборг расспросами о чарах и магии. Поначалу наставница резко обрывала эти разговоры и сердилась, а девчонка обижалась на нее - ведь она же ничего страшного не хотела узнать, все знают, что гвереннайт владеют магией. Но потом поняла, что сердится Рамборг не на приставания, а на что-то совсем другое. Как сердилась она временами на слишком сильный мороз зимой или на дождь, затянувшийся дольше, чем следовало бы. Рамборг тоже что-то скрывала, чего-то не хотела сказать. Девочка вздыхала про себя, но к недомолвкам она уже успела привыкнуть. Как привыкла примечать все, что происходит вокруг.
      К Рамборг иногда приходили чужаки. Многих она принимала открыто и говорила с ними как Голос Медб. Некоторые приходили в сумерках, пряча лица и не называя имен. И среди таких почти не было гвереннайт, но много нэген анх - смертных. Впрочем, на это мало кто обращал внимание, кроме княжны, излишне любопытной по малолетству. А остальные так, сквозь пальцы смотрели, не вдумывались особо. Мол, барды - они барды и есть. У них свои дела, свои заботы. И причуды. Да к тому же чего еще ждать от полукровки.
   За любопытство свое девчонка и поплатилась - когда слушаешь то, о чем тебе знать не положено, вечно услышишь то, чего вовсе не ждал. Мать ее в тот раз не заметила - девочка пряталась за резным парадным креслом. А сэви Храудун, говоривший с матерью, и подавно. Не до того им было.
   Медб казалась особенно чужой, когда сидела в резном кресле из старого темного дерева в Круглой Зале, суровая и мрачная, как часто бывало в последнее время, в венце из двенадцати серебряных пластинок с двенадцатью Камнями Силы.
   - Скажи-ка мне, сэви мар, без утайки, как есть, - начала княгиня. - Вы все наблюдаете за моей дочерью с момента ее рождения и уже не раз до меня окольно доходили слухи, о том, что девочка - Пустая Ветка. Я хочу услышать от тебя, что ты сам думаешь об этом. Только честно. В глаза мне смотри, не отворачивайся.
   Храудун помолчал недолго, потом тяжело сказал:
   - От тебя, госпожа, у меня секретов нет, да и скрывать нет нужды. Девочка действительно является Пустой Веткой. Отчего - наверное сказать не могу. Пока не могу. Когда у нее наступят первые месячные очищения, мы сможем исследовать ее кровь и точнее ответить на твой вопрос.
   - Скажи-ка, Храудун, - снова спросила Медб после раздумья, - ведь это первый подобный случай в нашем роду?
   - Нет, госпожа, не первый. По крайней мере третий. Все три случая, включая и нынешний, передавались по женской линии и исключительно девочкам.
   - Напомни, кому именно.
   - Во-первых, сестра Си Ястреба.
   - У Си Ястреба была сестра?
   - Да. Мать Кромху Крунга и Эхенна Одноухого. Напомнить вам, кто это такие?
   - Не нужно, сэви, я вспомнила сама. Хорошо, но этому случаю ведь лет шестьсот?
   - Больше. Почти семьсот.
   - А второй?
   - Второй - сестра вашей прабабки княгини Эмер.
   - Постой, как ее звали?
   - Нус.
   - Да, припоминаю. Она так и не вышла замуж.
   - Верно. Погибла во время Великой Осады Гверенна. Она, если помните, неплохо стреляла из лука.
   - Да, - голос Медб дрогнул. - Значит, у меня еще есть возможность родить другое дитя, которое бы унаследовало мои способности?
   - Думаю, да. И думаю, вам стоит поторопиться с решением. Вы ведь знаете, мир все время неуловимо меняется. Нам отпущено не так много времени, оно почти на исходе.
   - А как же предсказание сэви Эгина? Там говорится о единственной дочери.
   - Кто в наше время верит предсказаниям? Повторяю - вам необходимо принять верное и скорое решение, иначе может быть поздно. Кроме того... дети существа хрупкие... Кто вам сказал, что речь идет именно о старшем ребенке? Единственный - не обязательно старший.
   - Молчать! - ударила кулаком по подлокотнику кресла Медб. Такого пугающего, угрожающего, чужого голоса девочка у матери еще никогда не слышала. Ей стало страшно и она затихла, как мышка. - Попридержи язык! Она - МОЯ дочь! Ясно? И будь она трижды Пустой Веткой, ты не смеешь так говорить о ней! Она - моя дочь, и ты будешь склонять перед ней голову, пусть ты и маг, а она - просто ребенок! И запомни - еще хоть раз намекнешь, хоть словом, хоть делом, хоть взглядом, тебе не жить! Если с ней хоть что-то случится - я прикажу тебя удавить. Медленно. Я сказала!

      Храудун поклонился и смиренно просил разрешения уйти. Медб его не задерживала и сама покинула залу сразу после того, как сэви мар исчез за боковой дверью. Зала опустела. Девочка не решалась выйти из-за кресла и тщетно старалась унять бившую ее дрожь. Внезапно она поняла, что ненавидит Храудуна. Ненавидит сильно, до тьмы в глазах. Ей еще не случалось кого-то ненавидеть. Она не знала, плохо это или хорошо - знала только, что он опасен для нее, и она сама не может жить рядом с ним. Он хочет ее смерти. Ничего, придет время, она ему припомнит. По детской привычке она сунула в рот большой палец и принялась ожесточенно посасывать. Это успокаивало. Дрожь прошла и наступила слабость, она все никак не могла собраться с силами и вылезти наконец из-за кресла, а потом ее сморил сон, и она крепко уснула.
   Разбудили ее крики, доносившиеся из-за двери. Она протерла глаза и хотела было вскочить, но затекшие ноги плохо слушались. Вокруг было совершенно темно. Чего они так раскричались, подумала она, с трудом выкарабкиваясь из-за кресла. Кажется, отец кричит. Ой, меня вроде зовет. Надо спешить. Да ведь это они меня ищут, радостно догадалась она. Бегают, небось, как сумасшедшие. Так им и надо. Вот возьму и убегу! Матери я не нужна, отцу тоже... хотя, вообще-то, наверное, это неправильно. Мать хорошо ответила этому... сэви мару. Да и отец вряд ли позволит, чтобы меня убили.
   Боковая дверца залы с треском распахнулась, в нее ввалились воины во главе с Киригом Вестейном. Князь был в одной рубахе, с факелом в руке.
   - Доченька! - взревел он и, швырнув факел одному из воинов, подхватил девочку на руки. - Слава Всеотцу! Матери скажите, что нашлась! Солнышко мое, радость моя! - внезапно князь поднес палец к губам. - Тс-с, уснула, - и, тихонько ступая, понес девочку на женскую половину.
   У дверей его встретила Медб. Князь мгновение помедлил, взглянул на жену - у той в глазах стояли слезы.
   - Вот и выходит, мать, что врут они все, магики твои, - молвил он и прошел со спящей девочкой к кровати. Бережно уложил, сам раздел дочурку, прикрыл теплым покрывалом. Медб неслышно подошла сзади, положила мужу руки на плечи. Кириг Вестейн повернулся к ней, обнял, чувствуя, что жену трясет.
   - Я думала, это Всеотец наказал меня! - всхлипнула княгиня.
   - О чем ты? - нахмурился Кириг.
   - Я сегодня говорила с Храудуном. Храудун сказал, что наша дочь - по всем признакам Пустая Ветка. И... и много чего другого... я по неосторожности спросила его, не родить ли мне еще одно дитя? Он не только сказал, что с этим надо спешить, но и намекнул, что старший ребенок в княжьем роду вполне может и умереть. До сих пор успокоиться не могу! Я просто взбесилась - это нашу малышку, котенка нашего... Вонючий ублюдок! Паскудный слизняк! Я вырву его поганый язык! - Во время вспышек гнева Медб была весьма несдержанна в речах, напоминая этим своего деда Хейста Ругателя. Говорили, он и чары творил с помощью изысканной ругани. Рассказывали, что получалось нечто совершенно невероятное.
   - Тебе не стоит заниматься этим самой. Охота руки пачкать? - усмехнулся он, обнимая жену. - Сам вырву, так и быть. Наказывать виновных - дело князя.
   - Ты прав. Где ты ее нашел?
   - В Круглой Зале.
   - Что? Этого просто не может быть! Но ведь сэвинайт, маги наши, осмотрели весь дворец и ясно сказали, что девочки там нет. Неужели Храудун солгал мне?
   - Это я проверю. И вообще, сдается мне, не мешало бы последить за сэви маром. Доходят до меня слухи, что уж очень часто стал встречаться он с посланцами Атойо... Ладно. Это уж мое дело. А теперь ложись спать. Будет лучше, если ты ляжешь поближе к девочке. Я сейчас пришлю вам еще воинов для усиления стражи. И поберегись некоторое время. Я думаю, вам обеим стоит уехать. Так, чтоб никто не знал, куда и когда. Впрочем, вряд ли кому взбредет в голову что-либо заподозрить, если вы уедете в Исфальхар, к моим родичам.
   Медб настолько привыкла доверять чутью мужа, что даже не стала спрашивать - зачем им так спешно уезжать и что за неведомая опасность грозит ей и дочери.
   - Хорошо, как скажешь, - Медб обессиленно опустилась на ложе рядом с дочерью. Та свернулась калачиком, волосенки разметались по подушке. Медб рассеянно погладила спящую девочку по голове и прилегла. Длинные смуглые пальцы медленно перебирали темные прядки прямых шелковистых детских волос. Такие блестящие, мягкие, свет играет в них, так что и цвета толком не разберешь - темные, и все. А отлив - пепельно-серебряный, редкий. Как у отца. Медб невольно улыбнулась, вспоминая.

      ...Их познакомили незадолго до свадьбы. Так решили родители и совет магов. Медб обладала Силой, причем с явным знаком Воды, а вода всегда считалась благой. Кириг Вестейн был старшим сыном князя Исфальхара и близким родичем старейшего и самого уважаемого из князей ирек Дуннахира Длинные Глаза, владыки Леса Эддон, что лежал между Исфальхаром и землями Диких ирек. В Исфальхаре же наравне жили и ирек, и нисси. А после Осады - пусть дело и давнее - укрепить отношения с ирек было очень важно. Тем более, в нынешние тревожные времена. Айоннай снова, как и перед Осадой, начали поднимать голову, и важно было, чтобы прочие ирек не поддерживали их. Кириг Вестейн был по крови потомком великого короля ирек Айхэллина, которому приходился потомком и Дуннахир Длинные Глаза.
   Древнее царство ирек, Аунна, давно пало под натиском рекха, немного спустя после того, как нисси покинули Ниссаол и высадились в Ай-на-Эсат. Тогда нисси помогли своим сородичам. Но потом кое-кто стал поговаривать - мол, помогли гости с Ниссаола, спасибо, а теперь шли бы вы домой. Тогда Халах Хен сумел убедить князей ирек и нисси собраться на великий совет, который и установил нынешний раздел земель и границы. За помощь и потери в войне нисси получили земли на берегу моря, названные Гверенном. Ирек море не слишком любят - им по сердцу леса, горы да степи... А потом, когда Гверенн расцвел и возвысился, а ирек так и не сумели воссоздать былое единство, нашлись те, кто все беды ирек был бы рад свалить на нисси. А потом была Осада. И , как говорили горькие песни и предания того времени, "восстал брат на брата, сын на отца"... Сколько потом было пролито слез на курганах в долине Марра, курганах, в которых спят и враги, и соратники, нисси и ирек. "Сколько же крови надо пролить, чтобы остановить безумие? Кто назначит меру?" - вопрошал тогда сэви Эгин. Тогда и произнес он свое Пророчество... А ныне Дуннахир грезит о былой славе Аунны и ревнует к заморским пришельцам, хотя открытой вражды и не выказывает. Он еще помнит, он был отроком в те времена, он видел ту тризну в Долине Смерти. Но то поколение почти все ушло, раздавленное горем потерь и раскаянием... А вот племянник Дуннахира, Атойо, поговаривали, водился с дикими ирек, которые последнее время не только в открытую вольничали на границах княжеств Гверенна, но и называли себя аойннай - жители Аунны, - как в старину. Потому Ала, владыка Коэр Гверенна решил выдать дочь за исфальхарского княжича. Во время помолвки Медб впервые увидела Дуннахира. Высокий, широкоплечий, кряжистый, похожий на могучий дуб, владыка ирек был одет в зеленое скромное платье, украшенное изумительной красоты поясом и королевским ожерельем. Голову его венчал серебряный венец с зубчиками в форме листьев, с изумрудами. Его светло-голубые глаза были действительно длиннее, чем у прочих. Если людей принято было называть круглоглазыми, то уж глядя на Дуннахира даже Медб можно было бы назвать совоокой. Он, собственно, и подвел к ней Вестейна, как старший родич - уж чести этому лесовику оказали сверх всякой меры! Мог бы и поскромнее себя вести... Жениха Медб и прежде видела несколько раз в лицо, и потом еще в Камне. Он был хорош собой и уже отмечен славой пограничных боев с аойннай, не признающими ничьей власти, кроме своих многочисленных вождей, и рекха, вообще никого не признающими. Говорили, что некая дама присылала ему изысканные стихи на тонкой ароматной бумаге, и обязательно с цветком или душистой травой. Но княжич не ответил на сердечные стремления красавицы и она утопилась в темном лесном пруду, оставив после себя изысканное предсмертное стихотворение. А Медб получила княжича без всякой борьбы. Так было решено. Но и любви между супругами поначалу не было. Тогда, на свадебном пиру Медб исподволь разглядывала суженого, старательно делая каменное безразличное лицо. Он, впрочем, тоже.
   Он был статен, высок ростом, и волосы у него отливали темным серебром. Поэты это тоже подметили и возносили хвалу Серебру и Злату. А он потом называл ее рыжей. Говорил: для других ты - Златокудрая Медб Источников, а для меня - рыжая. Рыжая-рыжая! Да уж, рыжая... А как трудно потом было сживаться, притираться властной Медб, чародейке, смотрящей в Камень, одной из старших Совета Магов с этим немногословным, с виду тихим и спокойным, а на деле твердым и упрямым мужчиной! Они в первый год брака несколько раз чуть не подрались. Да и потом было нелегко, пока Медб не научилась уступать. Пока не перестала брать все на себя.
   Кириг Вестейн незаметно, неторопливо избавил жену от государственных дел, чему она, поняв, была в общем-то рада. Он понимал все, может быть, куда проще, чем она, его разум не воспарял над грешной землей, выискивая первопричины того или иного хода мировых событий. Высокие материи магии, Сил и равновесия были ему не то чтобы чужды, просто Медб лучше с этим справлялась. По крайней мере, она научилась советоваться с мужем. Правда, тут они как бы менялись ролями - обычно женщина выслушивает тревоги мужчины, его рассказы о делах мировых, а тут слушал и успокаивал муж. Его практичный, спокойный разум зачастую помогал просто и четко все расставить по местам, так что Медб сначала оценила, потом зауважала, а потом полюбила мужа спокойной, уверенной и глубокой любовью. Это было ровное, долгое и сильное пламя, которого хватит до конца Дороги Птиц. Так что царствовала в Коэр Гверенн властительная и гордая Медб, но правил - Кириг Вестейн, князь Исфальхара. Медб это понимала - и была благодарна. У их дочери волосы были в него. Папина дочка. Папина... А папа сэви мару еще покажет. Тоже мне, "дети - существа хрупкие". Шея у него хрупкая. Если петлей или топором, то особенно. Гад ползучий...

      Следующую неделю Медб вела себя словно безумная. Не отпускала дочь от себя ни на шаг. Мужа слушалась во всем, делами заниматься на время прекратила. Кириг Вестейн тем временем вызвал к себе Храудуна - пока что просто для разговора. Храудун, однако, так искренне клялся и божился, что никто из сэви, включая его самого, и не подозревал, что девочка в замке, что Кириг Вестейн решил покамест не тревожить сэви мара. Однако приказал двум лучшим разведчикам с Храудуна не спускать глаз, докладывать князю об каждом его шаге. Жене велел готовиться к отъезду - но так, чтобы никто не знал.
   Девчонка же все эти дни жила, как в тумане, охваченная предвкушением нового, невиданного, неведомого. Новые земли, новые встречи - кто знает, чем все это обернется? Она смотрела на мир, широко распахнув глазенки, и мир, огромный и непонятный, готовился принять ее в свои объятия.

      Выехали рано утром, еще до рассвета, когда зябко и хочется спать. Скромная закрытая повозка с небольшим эскортом без гербов тихо покатила по мощеной белыми плитами Западной дороге, чтобы потом свернуть от большого тракта к северу на дорогу поменьше, хотя тоже хорошо ухоженную, но не слишком оживленную, особенно в это время года. По ней осенью пригоняли овец с горных пастбищ на торжище.
   Исфальхар сильно отличался от Коэр Гверенна. Тот был краем возделанных полей, легких серебристых замков на холмах, городов, похожих на горсти разноцветных камней в зеленой траве, яркой зелени, протканной нитями мощеных белых дорог, небольших рощ и совсем домашних лесов где-то далеко от дороги. Коэр Гверенн не знал крепостных стен - лучше всяких стен его охраняла магия. Коэр Гверенн давным-давно, еще со времен Хидира Мане, не знал войн. Никакой враг не мог переступить Круга. Две Осады доказали это, хотя во время последней на стороне врагов были сильные маги. Коэр Гверенн был краем утонченной изысканной красоты, высоких искусств и магической мощи.
   На четвертый день холмы стали выше, лес приблизился к дороге, среди травы стали высовываться серые спины валунов, а впереди замаячили вершины гор. Поля сменились заросшими дикой травой лугами, дорога стала тряской, замков больше не было. Вместо белых домиков селений теперь стояли большие приземистые дома с фундаментом из дикого камня и бревенчатыми стенами. Даже ветер изменился. Воины стали настороженнее, по ночам Медб обходила лагерь посолонь и замыкала чародейный круг, читая мерные непонятные стихи. Как-то раз девочка проснулась от криков и жуткого рева. Она откинула занавесь повозки и выглянула наружу. Матери рядом не было, потому она испугалась. Но то, что она увидела, было еще страшнее - прямо перед матерью, словно запертый в незримой клетке, бился в ярости какой-то зверь, здоровенный как медведь, только с волчьей головой и красно-бурой клочковатой шерстью. Медб стояла, вытянув руки вперед, а воины с криками били тварь копьями. Как потом узнала девочка, это был кере, один из многочисленных видов рекха, кровожадный полуразумный зверь, сохранившийся еще в глухих лесах. В Исфальхаре князья по меньшей мере раз в год устраивали на них охоту.
   В середине восьмого дня по круглому каменному мосту они пересекли стремительную широкую реку. Это была Аланиссэ, Бурно-светлая. На той стороне, у невысокой каменной башенки их уже ждали. Девочка во все глаза смотрела на встречающих. Они были светлее нисси - а тех смертные называли смуглым народом. В остальном они мало чем отличались от них. На их загорелых, обветренных лицах ярко блестели длинные глаза, у многих зеленые или карие с прозеленью, что было у ирек сплошь и рядом. Серые глаза Кирига Вестейна и голубые - Дуннахира, считались признаком высокого рода, крови Айхэллина. Ирек были в цветах окружающего леса - коричневом, зеленом и сером. Невысокий коренастый воин в черной головной повязке ловко спешился и, весело улыбнувшись, подошел к повозке.
   - Привет, сестрица! - по мнению девочки, он был чересчур нахален. Но мать тоже улыбнулась ему, хотя и более церемонно, но все равно радушно.
   - Привет и поклон и тебе, брат мой. - Воин помог княгине спуститься из повозки.
   - Как доехали? Как мне донесли, вы повстречались-таки с кере? Прости, моя вина. Вообще-то, - усмехнулся он, - ты, сестрица, и не с таким бы справилась, но все же...
   - Так ты уже оттуда за нами следил?
   - А как же. И друэнн тряс, и ястребов пускал - твоя птица, как-никак, пусть оберегают. А уж после этого мои разведчики шли по обе стороны дороги рядом с вами. Не заметила?
   - Один раз, - улыбнулась Медб. - Но от моих чар не спрячешься. Правда, я быстро распознала, кто тут по лесам шастает.
   Девочка вспомнила - именно тогда мать сказала странную фразу - теперь нам бояться нечего. Нас охраняют. Так вот кто охранял... Она с любопытством стала разглядывать воина.
   - А ты давно получил известие о нас?
   - Ястреб прилетел неделю назад. Вестейн велел ждать вас здесь. Я прикинул - сегодня будете. Да и друэнн подтвердили. Вот я и здесь, - он снова улыбнулся и посмотрел на девочку. Она уже догадалась, что это Кириг Аллам, меньшой брат отца. "Ни чуточки не похож", - подумала она. Он был ниже ростом, шире и крепче, с широким лицом, светлее отцовского, глаза были круглее, а волосы у него были рыжие.
   - Ну, да, - сказал он, словно отвечая на ее мысли. - Я Кириг Аллам Рах - Рыжий. Весь в бабку. А в ней примесь людской крови. И все равно я самый лучший боец моего отца! - рассмеялся он и подхватил ее на руки.
   - Мой папа лучше, - буркнула она, хотя Аллам ей уже нравился.
   - Ну, это смотря в чем, - он говорил с ней, как со взрослой, что все больше располагало ее к веселому дяде. - Вот пою я куда лучше его. И громче, - он снова рассмеялся. - Эге-ге-гей! Ау-ау-ай! - заорал он в подтверждение своих слов, и горы ответили отдаленным эхом. - То-то. Ну, как зовут мою племянницу? - вопросил он.
   - Никак, - вздохнула девочка. - Пока никак.
   - Медб! - возмутился Аллам, - вы что, совсем с Вестейном спятили, что ли? Мы же не варвары древние! Мы же современные анхэ!
   - Обычай есть обычай, - отрезала Медб. - Пока зови ее Тин Ка - маленькая белка. Я ее так зову, когда мы вдвоем.
   - Тинка? Ага. Тинка! Бельчонок, значит. А похожа ведь!
   Исфальхарцы и гвереннайт уже смешались, старшие о чем-то серьезно договаривались, и вскоре отряд двинулся по дороге вверх, в гору. Перед тем, как уехать, Аллам отстал от отряда и два раза крикнул по-ястребиному. Откуда-то ему ответили таким же криком. Он удовлетворенно кивнул и догнал отряд.

      Имение Аллама, куда их привезли, совсем не походило на легкий дворец ее деда в Коэр Гверенне. Первое, что бросилось в глаза - высокая и крепкая каменная стена. Но еще раньше из зарослей не раз доносился ястребиный крик - дозоры охраняли дорогу. С тяжелым грохотом опустился мост и открылись окованные медью ворота. Они были в доме Аллама, в Дин Аллам, в его земле Тир-на-Аллам.
   Дом Аллама был, скорее, высоким теремом в два жилья. Первое было из дикого камня, второе - деревянное, резное, с расписными резными столбиками и наличниками. Выставные окна были из разноцветных стекол в свинцовых переплетах. Аллам был холост, потому внизу располагались дружинные покои и большой зал для веселых пирушек. Но зато из верхних покоев по деревянной галерее можно было попасть в соседнее строение, где была кухня. Тин Ка очень скоро разведала, что главная женщина тут Тельге-вдова. Она командовала и рукодельным двором, и кладовыми, и вообще всем распорядком обычного дня. И лишь Эсген-дру и лекарка Туэ были сами по себе. Их уважали все.
   Вообще, если сравнивать, то дом в Коэр Гверенн был похож на витую раковину. Бесконечные комнаты на разных уровнях, двери, неожиданные повороты - никогда не знаешь, на что наткнешься в следующий раз. Иногда Тин Ка натыкалась на двери, что были всегда заперты, а некоторые либо не замечала, либо почему-то не хотела открывать. Позже Индис сказала ей, что они магически запечатаны, и что ей туда не надо. Здесь же, в Дин Аллам, все было как на ладони, просто и открыто. Тин Ка бегала везде, правда, от дома далеко пока не удалялась - мест не знала. А было тут красиво. Сам Дин Аллам стоял на высоком холме, сзади его прикрывал крутой подьем на перевал. С двух сторон, на два полета стрелы от холма, был зеленый луг, частью распаханный а дальше начинался лес. Земля быстро спускалась к чистой стремительной реке, бегущей по дну долины. За рекой почти сразу начинался лес, быстро взбиравшийся на крутую горную стену. У реки и слева от Дин Аллам, там, где лес уходил к западу, среди распаханных полей стояли еще две усадьбы, не такие большие. Два длинных приземистых каменных дома, крытых дерном, хозяйственные постройки, окруженные крепкой, пусть и невысокой каменной стеной. Таэх Нир и Таэх Тисса.
   Наверное, и здесь женщины вплетают заклятья в рукоделье и обходят с распущенными волосами вспаханные поля, чтобы урожай был впятеро, чтобы не росла сорная трава, не было бы потравы, чтобы ни птица, ни грызун, ни червь, ни гусеница, ни мелкая мошка либо жучок не расхитили урожая, чтобы не было ему вреда ни от хлада, ни от града, ни от засухи. И здесь, к Исфальхаре, кузнецы заклинали железо, чтобы плуг резал землю легко, как острый нож - масло, чтобы не в тягость была пахота ни пахарю, ни быку. Но никогда никто не стал бы приказывать ветру и дождю, никогда никто не стал бы устанавливать свой порядок Стихиям и Силам во всем Исфальхаре, к делали то в Гверенне испокон веку.
   Здесь небо было ближе, здесь утром облака почти волокли по земле брюхом, здесь постоянно шумел ветер и кричал в вышине орел. Здесь цвета были ярче и резче, ночи холоднее, а звезды - большие и лохматые, как кляксы на пергаменте, которые безбожно то и дело ставила Тин Ка, старательно обучаясь письму. Пальцы у нее теперь все время были синие. Мать занималась ей куда как больше, чем прежде. Бард Рамборг, с удовольствием повинуясь приказу, учила непоседу Тин Ка писать новым и старым письмом, по-гномски, по-людски, по манере ирек - не все время слева направо, а как землю пашут - строку слева направо, строку справа налево. Это письмо так и называлось - "строка пахаря". Пришлось учить языки. Пусть и говорили, что все пошло от одного корня, но за века стволы так разошлись, что теперь в словах разных наречий сходство улавливалось с трудом, да и то лишь искушенным слухом. Но к осени Тин Ка сделала большие успехи. За шитье и прочее рукоделье пока ее не сажали - не без вмешательства матери. Медб было больно, что ее - ЕЕ - дочь не сможет творить рукодельных чар. А так, попросту мастерить - не княжьей дочки дело.
   К зиме, когда на горных лугах лег первый снег, и овец пригнали домой, когда дядя Аллам уже не брал ее, как отец, на верховые прогулки и не рассказывал диковинных историй, Медб отважилась познакомить дочь с Гобеленом. День выдался пасмурный, за окном все было серо и сыро, мокрый снег лепил в окно. В доме топили печь, в горницах горели жаровни. Медб с утра обошла дом и поставила преграду теплу, чтобы оно не уходило из дома. Тельге была довольна - дров уйдет меньше.
   Тин Ка и Медб, одетые в теплые платья из мягкой шерсти, крашенной в яркие княжьи цвета, сидели за большим деревянным столом. Над головами висел в воздухе золотистый, с яблоко величиной, светящийся шарик, маленькое солнышко.
   - Смотри сюда. Вот это, - Медб развернула старый пергамент, намотанный на резную самшитовую палочку, как было в обычае еще в Ниссаоле, - это и есть Гобелен. Вот эта руна, похожая на вертикальную черточку, зовется Основа, - острым ногтем она показала на единственную руну, стоящую наверху. - Остальные руны - это уток Гобелена. Их всего четыре, и в сочетании с Основой они составляют Пряди, - она провела пальцем сверху вниз. - Четыре Руны Прядей - Уход и Возвращение, Свет и Тьма. То есть, получаются две пары. Из двух рун каждой пары можно составить одну Старшую Руну. То есть, две - Уход и Возвращение составляют руну Путь, Свет и Тьма - руну Мир. Теперь можем ткать Гобелен. Когда эти руны - я говорю о рунах Прядей - сочетаются различным образом с Основой, мы получаем Гобелен. Все руны Гобелена имеют в своем составе Основу, кроме двух, одна из которых носит название Пустой Руны. Вот она. - Медб ткнула в косой крест. - Это нехорошая руна при гадании. Иногда она означает просто неудачу, или завершение, но по большей части - смерть. Ладно. Есть еще руны, которые стоят отдельно и называются Узором. Прядей они не составляют. Это - Суть или Зерно, Время, Покой и Око. Пока просто запомни. И еще запомни старшинство положений. - Медб начертила на восковой дощечке четырехугольник, поставив над каждой стороной точку. - Верхняя - небо, справа возвращение, внизу земля, слева уход. Верное направление - по ходу солнца от Ухода. Уход - это начало. Старшее положение - Земля. Все уходит в нее.
   - А как ими писать? - полюбопытствовала Тин Ка.
   - Это я тоже скажу. Правда, сейчас пишут по-новому, это куда как легче, да ты и сама знаешь. Но мы, обладающие Силой, должны знать Руны. Как видишь, их всего двадцать пять. Но Пустая Руна на письме не используется. Каждая означает звук, с которого начинается название каждой Руны. Просто.
   - Просто... А как ими... ну, всякое делать?
   Медб невесело усмехнулась.
   - Это потом. Ты еще не подготовлена.
   "Она ведь не знает, что я все слышала. Я Пустая Ветка. Жалеет". Тин Ка коротко вздохнула и ничего не сказала. Писать ими действительно оказалось просто, но гадать - не получалось, и все. Выходила то несусветная чушь, то что-то настолько зловещее, что Медб поначалу просто запретила дочери вообще использовать Гобелен. Несколько дней она сама колдовала над рунами, затем, уже успокоенная, возвратилась к занятиям, но дальше написания они не пошли. Видно, Медб поняла, что у дочери ничего не выйдет.
   Потом был перерыв на две недели, когда мать уехала вместе с дядей Алламом. Что они покинули Дин Аллам по важному делу, Тин Ка узнала опять же из подслушанного разговора. В Дин Аллам тоже была комната, в которую ее не пускали. Странно, но и заходить ей туда не хотелось. Видимо, тоже Запечатали. Как бы то ни было, ей везло на подслушанное. Проснувшись ночью, захотела клюквенной воды, тихонько встала, чтобы не разбудить Рамборг, и пошла в верхнюю залу, чтобы зачерпнуть из деревянного бочонка. Ногам на пушистом шерстяном ковре не было холодно, да и шаги были не слышны. Зато прекрасно были слышны голоса из-за двери Запечатанной комнаты. Тин Ка даже не пришло в голову, что сквозь такие двери вообще ничего не должно быть слышно...
   - ...поставить Преграду, - говорил Аллам.
   - Ты считаешь, что это так опасно? - послышался встревоженный голос Медб.
   - Я не боюсь нападения. Мои разведчики надежнее любой магической защиты, но я не хотел бы, чтобы слишком скоро узнали, где вы. Брат тоже просит тебя беречься.
   - Кого? Он ведь не говорит - кого?
   Молчание. Девочка вдруг прямо УВИДЕЛА картинку - то, что происходило за дверьми. Не все, только мать и дядю. Аллам расхаживал по комнате, Медб сидела в застланном пушистой волчьей шкурой кресле.
   - Сам хотел бы знать, - медленно ответил Аллам.
   - Если уж ставить, так не Преграду, - покачала головой Медб. - Даже не Зеркало. Любой маг распознает их и тут же поймет, что именно тут мы и есть. Скорее, я бы сделала Прозрачную Маску.
   - То есть?
   - Ну, смотришь - и не видишь ничего. Словно ничего тут и нет. Свободно смотришь, ничто не мешает - но не видишь. Это труднее, но зато куда успешнее действует. Правда...
   - Что?
   - Старый случай один... Когда Тин Ка полгода назад пропала, мои маги прощупали весь дворец, все окрестности - и ничего. А она была у нас под самым носом... Ошибка? Нарочно утаили? Или - просто ее нельзя увидеть, если она не хочет?
   Аллам напряженно смотрел на Медб. Та покусывала губы в задумчивости.
   - Ты говорила, что Тинка - Пустая Ветвь.
   - Да. Но я не уверена. Понимаешь, этот случай... И еще - любой, даже самый бездарный анхэ способен работать с Гобеленом, творить самые пустяковые чары - но не Тин Ка. Такое впечатление, что в ней есть что-то настолько огромное, необычное, что мы, привыкшие к обычной магии, просто неспособны это увидеть. Или понять. Или я утешаю себя, что ли... Ладно. Я сделаю нам Маску и поставлю Преграду на севере Исфальхара, где могут попробовать прорваться аойннай со своими шаманами. Время тревожное. И что творится, я - Я - не знаю!
   - Ты не пробовала смотреть в Камень?
   - Лучше бы в корень, - усмехнулась Медб. - Пробовала. Но когда я пытаюсь увидеть именно то, что может быть корнем происходящего, я вижу только туман. Радужный туман. Иногда, когда я смотрю как бы боковым зрением или очень сосредотачиваюсь, туман чуть раздается - но все равно ничего четкого я не вижу. Сил требуется много, я просто не могу. Чувствую, что что-то или кто-то нарочито ставит мне преграду - и ничего не могу сделать. Я должна подумать, разобраться...
   - Хочешь, я сведу тебя с Эсген-дру? С Туэ? Я понимаю, что вы, маги, их всерьез не воспринимаете, но недаром наши деды их всегда уважали. Они многое могут. И мы очень мало знаем про их умения.
   - Я, как ты сказал, не слишком им верю, - пожала плечами Медб, - но теперь я почти готова схватиться за соломинку.
   Тин Ка едва успела юркнуть в кровать, прежде, чем мать заглянула в комнату. Девочка ощутила мягкое прикосновение сухих губ на щеке и завозилась, что-то промямлила, словно во сне.
   - Ти дреа ниасс, - послышался шепот. "Добрых сновидений тебе".
   Засыпая, Тин Ка точно знала, что обязательно найдет способ проникнуть в Запечатанную дверь и посмотреть в этот самый Камень. Если она все же не эта самая Ветка или какая там еще... С этой жутковато-искушающей мыслью она заснула.
   Но до того прошла почти половина зимы, и мать не раз в Камне показывала ей Коэр Гверенн и в праздник Урожая, и в пору любования осенней луной, и в день любования первым снегом, и в Праздник Солнцеворота. Интересно было праздновать и тут, в Дин Аллам, и там, в Коэр Гверенн. А раз мать показала ей отца. Кириг Вестейн был как всегда спокоен и даже весел. Но Тин Ка это не понравилось - как можно радоваться вдали от них? Хотя отцовы письма доставлялись с ястребами чуть ли не каждый день, да и мать говорила с ним через Камень. А в письмах он всегда писал добрые слова, называл дочку ласковыми прозвищами и обещал приехать. Тин Ка тогда не знала, что для всех они были в родовом святилище Дома Дерева - Дин Эддон, месте закрытом для всех, кроме членов этого Дома, главой которого ныне была Медб. Как удалось устроить иллюзию их присутствия там, Медб не знала, хотя и подозревала, что Вестейн-таки прибег к помощи друэнн.
   Как бы то ни было, когда мать с дядей Алламом уехала замкнуть круг посолонь - в День Солнцеворота Преграду надо было обновлять, Тин Ка решила атаковать запретную комнату. Ночью, конечно же. До того она недаром терлась возле Эсгена-дру и Туэ, выспрашивая про всякие амулеты и прочие пустячки. Наверное, потом они обнаружат пропажу камешков и трав, но сейчас девчонка была вооружена всякими такими штуками донельзя. Рамборг уснула рано - и недаром, Тин Ка сунула ей в постель под подушку корень сонной лилии. Когда бард не очнулась даже тогда, когда девчонка пощекотала ей нос перышком, стало ясно, что можно идти.
   Деревянная дверь была даже без замка. Печать сильнее любого затвора. Книгу заклятий Рамборг ей не давала, потому как такими вещами не шутят. Тем более, когда Силы нет. Потому, не особенно веря в успех, девочка вытащила из-за пазухи разрешающий затворы алмаз, который она стянула у Туэ, очертила круг на двери противусолонь и застыла в растерянности. Что дальше? Робко толкнула дверь - та открылась без скрипа, без шума. Так просто? Или подействовало? А, все равно. Как и все Эремме Анх, она хорошо видела в темноте. Надо притворить дверь. Камень? Где Камень? Вот он, на столе, под белым вышитым полотенцем... Тин Ка быстро залезла на скамью и стянула ткань. Камень чуть поблескивал во мраке. Как там мама делала? Так вроде. Брала в руки, и он показывал... А что посмотреть?
   - Я хочу увидеть папу, - неожиданно для себя прошептала она. Камень оставался таким же отчужденно-холодным.
   - Ну, - буркнула Тин Ка. Камень молчал. Затем вдруг быстро начал теплеть, слабо засветился...

      ... - И что ты скажешь? - спросил Вестейн.
   Тайрон опустил голову. Поднял помрачневшее лицо, брови сошлись над переносицей.
   - Я боюсь, князь. Я боюсь, что нас услышат.
   - Эта комната Запечатана, разве ты не почувствовал?
   - Да, но теперь я не стал бы ручаться за то, что... что ОН не сможет пробить этой Преграды.
   - Что ты предлагаешь?
   - Я попробую. Все же он пока верит мне... Так... Вроде бы ничего. Он не слишком высоко ставит вас, князь, потому мало следит. Вот вашей супруги он боится. Но, - хмыкнул молодой маг, - он уверен, что она в Дин Эддон. Как вам это удалось?
   Вестейн покачал головой.
   - И не думай читать мои мысли, - усмехнулся он. - Твой... учитель зря считает меня пустым местом.
   - Я понял, - поклонился Тайрон. - И все же поставим еще одну Преграду...

      Видение исчезло. Вот досада, зачем они так быстро спрятались? И про кого они там говорили? Кто этот ОН? И кто этот, молодой, незнакомый, в черных одеждах сэви?
   - Хочу видеть, кто этот ОН... нет, я хочу видеть, я правда Пустая Ветка?
   Камень молча поблескивал. Затем внутри его медленно закружилась молочно-белая спираль с радужными бликами. А потом ее пронзило быстро взметнувшееся пламя - невероятного розово-оранжевого, радостного цвета. Острое, как нож, оно медленно пульсировало, словно танцевало, и Тин Ка вдруг почувствовала, что нечто так же начинает дрожать внутри ее. Оно медленно поворачивалось, как лезвие, но это было не больно, а приятно, волосы тихонько шевелились, тепло волнами шло по телу, ЭТО начало наполнять ее, кончики пальцев стало покалывать, покалывать все сильнее, все горячее, уже жгло. Тин Ка испугалась. Она пыталась оторвать взгляд от спиральной пляски пламени в Камне, сжать пальцы - но не могла. По стенам заплясали розово-оранжевые блики, ей было уже страшно жарко, в ушах гудел ритм непонятной, угрожающе-мощной музыки... На стене, в сполохах дикого света обрисовалась ее тень - черная фигурка с раскинутыми крестом руками, с пляшущими на голове длинными змеями волос... Она закричала...
   Она не слышала воплей по всему дому - терем трясло, как при землетрясении. Рамборг, очнувшись, наконец, выскочила в одной исподней рубахе. Домашние толклись у двери, никак не могли войти туда - Рамборг, рявкнув, прорвала Печать, чуть не потеряв сознание от мощного усилия. Тин Ка, закрыв глаза, висела над полом, раскинув руки, и из пальцев ее било оранжево-розовое пламя. Такой же ореол окутывал всю ее фигурку. Девочка отчаянно визжала. Рамборг в ужасе поняла, что ей это не под силу. Она вообще не знала, ЧТО это. И тут откуда-то возник Эсген-дру, отстранил Рамборг, и шагнул в комнату. Волосы на его голове встали дыбом, как и у девочки, но дру медленно продвигался вперед, и пламя перед ним немного утихало, словно расступалось, давая ему дорогу. Наконец, он оказался около девочки и, резко произнеся какое-то слово, рывком дернул ее к себе. Все мгновенно погасло, девочка и дру рухнули на пол. Эсген с трудом поднялся, потирая ушибленное колено, пошатываясь от слабости. Посмотрел темным взглядом на собравшихся.
   - Позовите князя Аллама, найдите, где бы он ни был, и госпожу Медб найдите. Постарайтесь излишне не пугать ее. И успокойтесь - все миновало. Язык держать за зубами. - Все его послушались мгновенно, почему стало ясно, что он тут пользуется куда большим уважением, чем маги в Коэр Гверенн. Потом он обратил свой взгляд на Рамборг. - Забери девочку, госпожа, и вели послать за Туэ. Девочка может и умереть. Но если останется жива, то вспомни о словах сэви Эгина.
   Рамборг молча кивнула. Ей было страшно - и одновременно она чувствовала в сердце какое-то воодушевление, какую-то надежду, словно стояла на пороге. И сейчас Эсген-дру вдруг показался ей опорой, тем, кто может хоть чем-то обнадежить, хоть что-то объяснить. Она робко посмотрела на дру, но тот только коротко улыбнулся и помог Рамборг отнести девочку в кровать. Тин Ка была без сознания. Лоб ее пылал, щеки были неестественно красны - начиналась горячка.

      ...Обрывки разговоров. Непонятно. Слова сливаются в бессмысленное бормотание. Боль гудит в голове, заглушая все звуки. Серая тяжесть. Все кругом обволакивает горячая склизкая мгла. Душно. Иногда светлеет, вроде бы что-то знакомое чудится вот в этом цветном мутном пятне - и снова серая тяжесть. Как поплавок на волне - то нырнет, то всплывет, так и сознание - то погаснет, то чуть-чуть забрезжит что-то, но как только попытаешься ступить дальше, чуть продвинуться - накатывает такая боль, что сознание опрометью бросается назад, в спасительное небытие.
   ...Свет. Почему он такой яркий, это же больно. Глаза чуть вправо - нет, лучше не шевелить. Медленное ощущение собственного тела, жалкого, придавленного к мокрым от пота простыням собственным бессилием. Странный хрип - да это же я говорю. А что я говорю? Снова темно.
   ...Это потолок. А там должно быть окно. Ну и гадко же на языке. Шея болит. А если повернуть голову... ой, лучше не надо. Ну, не трогайте же, больно же...
   - Не надо... больно...
   Что-то опускается на глаза. Холодное. Приятное. Снова тьма.
   Девочка пришла в себя после двенадцати страшных дней и ночей, когда Медб думала, что дочь вот-вот умрет. Как сказал Эсген-дру, если бы все они трое - мать, Рамборг и он сам - не сидели возле нее денно и нощно, всеми силами пытаясь удержать ее на хрупкой грани жизни и смерти, то она точно бы умерла. Медб не хотела об этом думать. Она почти не покидала комнаты дочери, даже во сне держа ее за руку.
   - У нее такие маленькие ручки, - шептала она, - такие крохотные пальчики... маленькая совсем...
   Рамборг не ожидала, что будет так сильно переживать. Конечно, она любила воспитанницу, но чтобы так...
   Когда Тин Ка, наконец, открыла глаза, и осознанно посмотрела на мать, да еще и сказала что-то ясное, всем показалось, что с грохотом спустился горный обвал. А Тин Ка просто попросила пить. Туэ сварила кислое питье из горных ягод, приправила его медом. Тин Ка выпила и тут же ее стошнило. Но потом пошло легче.
   Выздоровление было тяжелым. Силы возвращались медленно, иногда ей становилось хуже. Но все же - жила.

      - Как она смогла пройти в Запечатанную комнату? - Медб говорила тихо, но Тин Ка все равно слышала, медленно погружаясь в теплый пушистый сон.
   - Не знаю, - так же тихо отвечала Рамборг. - Но когда я прибежала, Печать была цела. Мне пришлось сломать ее, я выложилась, чуть не до обморока. А девочка была там. Сама прошла.
   - И Камень ее слушался... Точнее, она сумела его разбудить - а ведь этому долго учат.
   - С вещами Силы не шутят. И с Силой тоже. Не знаю, что случилось, но это явно стихия Огня. Понимаете, госпожа, Сила нашла через нее выход, вышла очень мощно - но она выжила. Я не знаю, что будет. Останется ли она жить, станет ли прежней, сумеет ли вообще пользоваться Силой... Я не знаю.
   - Я читала, что прежде анхэ могли вот так, запросто пользоваться силами Стихий. Но теперь это искусство утрачено. Мир изменился. И если Тин Ка может... вдруг это знак?
   Рамборг поджала губы, тряхнула короткими светлыми волосами, остриженными по обычаю бардов.
   - Мне не слишком приятно это сознавать и об этом говорить, но, по-моему, нам придется все же обратиться к друэнн. К этим шаманам.
   - Как бы то ни было, Эсген-дру сумел справиться с ней. Он ЗНАЛ, что делать... Бедный Вестейн... у него такое страшное лицо было, когда я говорила с ним через Камень...
   - Ма-ам... - вдруг прохрипела девочка, - а кто такой тот, сэви, что с папой тогда говорил?
   - Когда? - вскочила Медб.
   - Когда я... Камень смотрела...
   Медб молча переглянулась с Рамборг.
   - В какой палате это было?
   - Не знаю... я там не была...там еще единорог в окне...
   Медб изумленно покачала головой. Затем погладила дочь по голове и дала ей попить, одновременно прошептав сонное заклятье. Ослабевшая девочка уснула и засопела, свернувшись как котенок. Медб провела рукой по лбу, словно что-то вспоминая.
   - Рамборг, ты знаешь, о чем она говорит?
   Женщина-бард покачала головой.
   - Это тайный покой, он дважды Запечатан. Я сама это сделала. Причем заклятьем Всех Стихий. И она все же видела?
   - Может, это просто наваждение? - усомнилась Рамборг.
   - Не знаю. Я спрошу у Вестейна, было ли это. Судя по тому, что я знаю и вижу в Камне - могло быть. Но, Рамборг, даже я через такую печать с трудом вижу! А она - девочка, ее не учили! Она же совсем маленькая... И что она ПОТОМ видела, что случилось, что пробудило эту Силу, которая рванулась через нее? Что ЭТО, Рамборг?

      Однако, какие бы надежды и страхи ни питала Медб, больше ничего подобного с Тин Ка не случалось. Более того - по мере выздоровления у нее стал постепенно пропадать голос. И когда она уже совсем оправилась, голос пропал окончательно. Поначалу пытались лечить обычными средствами. Потом Медб пустила в ход свое искусство, наконец, даже Высшую магию - но голос возвращался только на время, пока действовало заклятье. Его нужно было поддерживать постоянно. Рамборг вместе с Эсген-дру изготовили амулет из аметиста, но ведь всем известно - Сила амулета тоже не бесконечна. И приходит время, когда его нужно снова наполнять Силой. Словом, вернуть голос девочке не получалось. Оставалось одно - постоянно носить аметистовый амулет и временами погружать его для восстановления в чистую воду, впитавшую свет трех лунных ночей и трех солнечных дней.
   Аллам держал границу Исфальхара, потому часто отлучался, и не знал, что случилось с племянницей. Когда же вернулся, дом просто трясло от его гневных восклицаний, только что молнии не били. Князь кричал на всех, ругался, что его не вызвали раньше, костерил на чем свет стоит всех магиков и друэнн, топал ногами. А потом утих. А еще немного погодя он снял со стены старую арфу.
   Искусство сложения песен - одно из основных умений каждого мага. Но давно уже оно считается скорее просто искусством и магическая его сила забыта. Медб знала, конечно же, что прежде искусный певец мог вызвать перед слушателями зримый образ того, о чем поет, мог остановить песней течение реки и заставить двигаться камни... Но песня - слишком неверный путь магического действа. Песня - это чувство, а первый принцип магии - твори чары бесстрастно.
   Как бы то ни было, Аллам пришел вечером в горницу Тин Ка и сел на деревянный раскладной табурет у ее постели. Амулет уже лежал в чаше с водой, так что говорить она не могла.
   - Я пришел пожелать тебе доброй ночи, Белка, - улыбнулся он. - Ты славная девчонка. И хорошо, что ты сейчас молчишь. Я наговорю тебе кучу тайн, а ты и раскрыть-то никому не сможешь. Верно? - девочка улыбнулась и кивнула.
   - Вот когда я, наконец, сумею влюбиться по-настоящему, я женюсь. И стану таким важным, таким внушительным, - он изобразил, - как мой братец. И родится у меня дочка или сын, вроде тебя. Ты хорошенькая, Тинка, и знай это. Женщина должна знать, что она хорошенькая. Тебя полюбит красивый и отважный юноша, и вы будете счастливы.
   "Не полюбит меня никто. Я немая. Да еще бездарь", - вздохнула Тин Ка.
   - Нет, - словно прочел он ее мысли, - ты будешь говорить. И петь. И будет у тебя самый чудесный голос во всем Гверенне. Это я тебе говорю, я, Аллам Снежной Песни. А я знаю, что говорю, особенно когда касается песен. - Аллам провел пальцем по струнам арфы. Тин Ка захотелось тоже потрогать струны, но стало почему-то страшно. А Аллам, глядя на нее, тихонько запел, улыбаясь. Девочка почему-то не разбирала слов, хотя они были вроде бы совсем простыми, но они как-то сразу ускользали, прохладно и медленно касаясь висков, как те самые облака, что ползли над горным лугом, когда они поднимались на перевал. Незаметно она уснула. И снились ей длинная дорога в холмах, белая ладья на темной реке, и каменная чаша, в которой плясали на воде отблески огня, и белый корабль, подгоняемый лучами рассвета на зеленой воде... Хотелось плакать, горло сжало - и она услышала свой тихий стон. Это было на грани сна и яви, но когда глаза открылись окончательно, она, дрожа от страха и надежды, попробовала произнести слово - и услышала себя.
   Через несколько дней девочке стало значительно лучше. А еще через две недели мать разбудила ее на рассвете, одела и повела вниз, во двор Дин Аллам, где их ждали оседланные кони.
   - Мы едем домой? - изумленно спросила Тин Ка.
   - Нет, солнышко мое, мы едем дальше, в горы.
   - В Каменные Зубы, - добавил подошедший Аллам. - Я с вами.
   - Какие еще зубы? - сердито пробормотала девочка.
   - Это горы такие.
   - А почему мы не едем к папе?
   - Папа велел нам уехать как можно дальше и затаиться до поры до времени. Вот мы и уезжаем.
   - Зато я тебя кой-чему поучу, - весело добавил Аллам, вскочив в седло. Медб уже сидела в паланкине. Помогла дочке вскарабкаться внутрь, обняла ее и сказала:
   - Спи-ка ты, чадушко.
   Тин Как хотела было поспорить с мамой, но так и не смогла - очень уж спать хотелось, глаза сами закрывались.
   Когда она проснулась, солнце уже стояло довольно высоко. Порядочный же путь они проделали. Мать дремала, прислонившись к задней стенке паланкина, через щелку в занавесках была видна желтая пыль дороги. Привал сделали под вечер, когда совсем стемнело. Лес Исфальхара остался позади, далеко впереди, в нескольких десятках сотен фангов темнела громада горной гряды. Звездная сеть опутала небо мириадами ярких искр. Круглая блестящая луна светила так ярко, что можно было отходить от костра без факела - все было прекрасно видно. Пока готовили еду, Аллам достал из вьюка длинный кожаный мешок, развязал его - в мешке оказалась пятиструнная тарка. Тин Ка тайком подобралась поближе, но так, чтобы Аллам ее не видел, смотрела, как он быстро перебирает струны. Голос Аллама вызывал странное щемящее чувство, горло сжималось - хотелось запеть, но Тин Ка не решалась, чувствуя, что если издаст хоть звук, то слезы сами хлынут из глаз. Мать неслышно подошла, погладила по плечу, сказала весело:
   - Еда готова, иди, пока не остыла.
   Ей дали деревянную походную ложку, простую глиняную миску. Налили горячей похлебки. Девчонка ела жадно, с наслаждением вдыхая запах ольхового дыма - ей нравилось, что они снова едут, едут ночью, неведомо куда, горит костер, искры сыплются навстречу звездам, похлебка обжигает н+бо, и Аллам - у него такой чудесный голос, он уже поел и поет про приключения трех друзей и расписного кувшина... Ее так разморило от счастья и сытости, что она незаметно уснула, положив голову к матери на колени. Аллам допел песню, отложил тарку и тихонько засмеялся:
   - Смотри-ка, спит, так я и знал. Нарочно пел, для нее. Она очень хорошо чувствует песню. Просто удивительно. Она хорошо поет?
   - Не знаю, - растерянно покачала головой Медб. - Никогда не слышала, чтобы она пела. Наверное, поет... - Медб нахмурилась. Хорошо, что Аллам не умеет читать мыслей. Да и кому под силу прочесть мысли САМОЙ Медб? И она, и ее мать были среди признанных мастеров песни. Но Тин Ка никогда не пела... Как она надеялась, что дочь унаследует от нее хоть что-то, нет, не просто надеялась, была уверена. У нее, у САМОЙ Медб, не может быть бездарной дочери. Не может быть просто обычной девочки. Это унижало, заставляло себя чувствовать какой-то ущербной... В груди кольнуло. Опомнись, это же твоя девочка, твоя милая зверюшка, твой теплый зайчонок. Медб вздохнула, загнав назад подступающие слезы. Медб Источников всегда была строгой и спокойной. Для большинства, по крайней мере.

      ***

      Высокая Медб Источников развернула легкий, почти невесомый свиток, запечатанный Соколом, знаком ее мужа. Свиток принес ястреб - птица Медб.
   "...если правда то, что Тин Ка для магов невидима, то искать будут тебя. Все знают, что ты дочь ни на шаг от себя не отпускаешь. Как ты ни искусна, ни сильна, поостеречься стоит. Возвращайся немедленно и оставь дочь на попечение Аллама. Мне нужна твоя помощь. Сэви мар донимает меня просьбами позволить ему исследовать нашу дочь. Не знаю, что заставляет его действовать так грубо, напролом. Похоже, что-то происходит, но это уже твои, магические дела. Приезжай и разберись..."

      Высокий Кириг Вестейн Высоких Рощ, старший князь Исфальхара, супруг САМОЙ Медб, регент Коэр Гверенна и Пятый Старший Совета Гверенна после юного Руаха Белых Колесниц, Эйдана Шенедда, Медб Источников и Дуннахира Длинные Глаза, сидел в Круглом зале, подперев щеку рукой и с тоскливой серьезностью внимал препирательствам магиков. В отсутствие супруги он хотя и не становился ее местоблюстителем в делах магии, но на собраниях присутствовал всегда.
   Коэр Гверенн был землей, возделанной с помощью магии. Сезоны сменяли друг друга точно в срок, погода была предписана вековыми правилами раз и навсегда, все с детства знали, что в зимний день Кэлварх будет ясно, а в летний Кэлварх не только ни капельки дождя не упадет, а вообще ни облачка в небе не появится. Все знали, что в такой-то день дождь будет лить там-то и ровно столько-то часов. И если вдруг размеренный порядок вещей нарушался, это казалось уже бедой, чуть ли не равной Великой Осаде. В Исфальхаре природу не направляли. Но Кириг Вестейн слишком долго был здесь правителем и успел свыкнуться со всеми чудачествами жителей Сердца Гверенна.
   - И потому мороз побил цвет. Вы понимаете, что из этого следует? - горячо вещал высокий, плечистый сребровласый сэви в лазурном платье Смотрителя Погод. - Не ждите вишневого вина в день Тьяльварх! Знаменитого вишневого вина Тхеронны!
   Как успел понять правитель, молодой ученик, помощник Смотрителя Погод, коему было доверено первое большое задание после обучения, с треском его провалил, и вместо легкого дождя в Тхеронне случились заморозки, как раз в пору цветения тамошних вишен. Выпал снег, пополнив, когда растаял, местное болото, почему ожидалось избыточное количество комарья. А это приносило неудобство местным женщинам.
   - Стало быть, - поднялся с места с невероятно невинной улыбкой известный весельчак сэви Льонд, - вспомним закон - где чего убыло, так в другом месте прибыло. Так что пусть произведет расчет, на сколько прибавилось воды и комаров и преобразует их в недостающий цвет вишен, причем соответствующий сроку цветения. Думаю, вашему воспитаннику сие вполне по силам, - ехидно поклонился он смотрителю погод. Тот надулся. Понятно, если ученик такое натворил, - подумал Вестейн.
   Сэви мар Храудун сегодня был в черном. Последнее время это все чаще было его любимым цветом. Очень соответствовало его угрюмому настроению. Все время, пока Медб и Тин Ка были в отъезде, он добивался от правителя, куда увезли девочку. Видимо, дознался, что в Дин Эддон ее нет, но и у Аллама не нашел. Медб уж постаралась. Однако, после той весточки от Медб, полученной через Камень, Храудун оставил все расспросы. Частенько, видать, сэви мар стал наведываться на Незримые Пути... Вестейн уже знал, что храудуновы соглядатаи зашныряли по Исфальхару. Однако там их вычисляли быстро - Исфальхар жил по другой магии, и этих видно было даже дураку. И все же девочку надо спрятать. Кто знает... Эсген-дру и Туэ не станут зря советовать, хотя определенно ничего сказать не могли. И скорее бы возвращалась Медб...
   Пря продолжалась. Когда золотистый солнечный лучик остановился на мозаичном полу на изображении лебедя, совет окончился. Кириг Вестейн поднялся, поправил серебристую мантию и заявил торжественным и, как надеялся, глупо-величественным голосом:
   - Госпожа моя и супруга Медб Источников на шестой день изволит вернуться в Коэр Гверенн. О том прислана весть.
   Храудун встрепенулся. На лице его было написано неудовольствие. Известие прошло мимо него и узнал он о возвращении княгини не первым. Вежливо кашлянув, он поднялся и почтительно прошелестел, сложив ладони перед собой:
   - Могу ли узнать, здорова ли молодая госпожа и изволит ли она вернуться?
   - Моя дочь, - помолчал Вестейн, - потеряна. И ты знаешь об этом не хуже меня.
   - Я не понимаю, государь, - изумился Храудун. Похоже, не притворялся.
   - Понимаешь! - рявкнул Кириг Вестейн. - Понимаешь. Сила сожгла ее. Опустошила. Выжгла дотла. Все равно, что умерла, - голос его понизился до скорбного шепота. Он повернулся и быстро вышел из онемевшего зала, стараясь не ухмыляться.

      Тин Ка, Аллам, Рамборг, Эсген-дру и Туэ в сопровождении верной свиты въезжали в Каменные Ворота, которые дети Тарма называли на своем наречии Дир Ха-лу. Похоже на гвереннское Доэр Ллитх, но не очень.
   А Медб со своей свитой была на пути в родной Коэр Гверенн. И въехала она в ворота Дин Аррайн - Дома Королей, белого замка на холме над столицей как раз под первым весенним дождем.
   -Ты сама словно дождь, - улыбнулся Вестейн, отпустив, наконец, жену, промокшую и счастливую. - Теплый, весенний, долгожданный. Дай посмотреть на тебя.
   Медб засмеялась.
   - Я так скучала по тебе. И так хотела, чтобы мы вернулись домой обе, я и Тин Ка. Что случилось? Что здесь происходит? Мне мало того, что ты присылал с ястребами и говорил через Камень.
   - Камень сейчас ненадежен. Слишком многие желают посмотреть туда, куда не надо. Я все расскажу тебе, но... я так давно тебя не видел... Может, чуть позже?

      - Когда я отослал вас поначалу, я просто хотел, чтобы вы пожили немного спокойно. Ты сама знаешь, что значит наша дочь. Ты - правительница самого блистательного княжества Гверенна. - Он усмехнулся. - В Ардах-ан-Гверенне власть, в Ниаллах-ан-Гверенне доблесть - хотя сейчас сомнительно, в Коэр Гверенне чары и мудрость.
   - А что в Исфальхаре? Впрочем, знаю - там ты. И Аллам. Ну, давай, дальше рассказывай.
   - Потом случилось... ну, то самое. С Глаз-Камнем. Ты не представляешь, что тут творилось! Наши степенные сэвинайт бегали как муравьи, потрясали какими-то пергаментами, а Храудун скакал козлом и норовил вцепиться в меня... Слушай, как тебе удалось так запутать Незримый Путь, чтобы он так и не понял, что Камень был в Дин Алламе? Конечно, что уж не в Дин Эддоне, это все поняли. Но что вы и Камень в Исфальхаре, это они уже только потом додумались. А так по всему Коэр Гверенну рыскали!
   Медб самодовольно, по-кошачьи зажмурилась. САМА Медб!
   - Словом, Храудун ходил вокруг меня как кот вокруг горшка со сметаной. Я притворялся дурнем, похоже, успешно. Молчи, можешь не говорить, что мне не надо притворяться, Короче, магики прямо-таки сгорают от желания исследовать нашу дочь. Не дам.
   - Не дам, - кивнула Медб. - Ну, и?
   - Ну, я и отослал вас еще дальше. В Каменных Зубах гномы и сами не дураки в смысле колдунства. И под землю чужой взгляд не проникнет. Ладно, это все ваши магические дела. А вот остальное... Сама знаешь, верховного короля у нас, считай, нет. Руах еще мальчик, его никто не признает, если только он не совершит великого подвига. Ему даже еще копье его наследное, Инсилах, не вручено. А вот Эйдан Шенедд все чаще заговаривает о том, что пора бы избрать в Гверенне настоящего короля. И тут наша дочь, Пустая она Ветка или нет, становится очень важной. Ну до невозможности важной персоной. Кто соберет под руку свою две трети Гверенна - уже и так король. У Тин Ка и в Исфальхаре сильная родня, да и сам Дуннахир, что в Лесу Эддон правит, тоже ей родич.
   - Понимаю. А Дуннахир умеет улаживать дела с вольными ирек.
   - Верно. А еще у Дуннахира есть племянник. Горит жаждой восстановить славу Аунны. И очень не любит нисси. Говорят, вольные ирек были бы очень рады, если бы на престоле Дуннахира воссел Атойо.
   - Но причем здесь Тин Ка?
   - Она еще и нашей исфальхарской крови тоже, крови ирек. Если Атойо объединит всех ирек, то... то одному Всеотцу ведомо, что случится. И ему тоже Тин Ка может пригодиться. Так-то. - Он немного помолчал. - Тем более, что Храудун, похоже, водится с Атойо. Правда, он стал чрезвычайно осторожен, поймать его за руку никак не могу... И то, что он так выспрашивал у меня, где ты с дочкой, мне очень не нравится. Очень. Как бы не пообещал он чего этим айоннай, чтобы взамен девочку нашу заполучить... Ты что? Рыжая, ты что, сомневаешься в том, что я смогу вас уберечь и надавать любому, кто посмеет хотя бы помыслить вас обидеть?
   Медб молчала.
   - Рыжая, - тихо сказал Вестейн, - не грусти. Мы всех одолеем.
   Кого всех - он не сказал. Просто не знал сам пока.

      А дни полетели просто бешеные. Совет магов прямо вцепился в Медб. Поначалу пытались выяснить, что все-таки произошло тогда с Камнем. Медб с каменным лицом отвечала, что Сила нашла неожиданный выход через Тин Ка, отчего та вовсе лишилась голоса и вообще может не выжить. Тогда возник другой вопрос, не менее важный - неужели Коэр Гверенн останется без наследника? И Дом Древа погибнет? И кто тогда будет править Коэр Гверенном? Если таковы дела, то Медб должна непременно постараться родить еще одного ребенка, обязательно должна. Ну и что, что у нисси обычно только один ребенок, бывает и больше, особенно если отец из ирек, да еще и смертная кровь в роду есть. Дривет Анх плодовиты как кролики... А как же пророчество сэви Эгина? Медб и Вестейн ничего определенного не отвечали, намекая, что могут и родить вообще-то... Храудун же больше молчал.
   А потом случилось еще одно событие - вернулся Ифдиг Мореход. Медб сочла это знаком. Еще никто не возвращался с Восхода.

      Ифдиг Айтринах, Ифдиг Чаек, Ифдиг Мореход был рослым, широкоплечим и громогласным - как иначе перекричать шторм или рев морского змея? А еще говорил он горячо, и остановить его было нелегко. Он размахивал руками, выкатывал глаза, то и дело вскакивал, чуть не смахнул на пол чашу тонкого зеленоватого стекла, которую совсем недавно сделала сама Медб.
   - Я сто двадцать дней шел на Восход, владычица! Я миновал берега светлого Ниссаола, но не ступал на них, ибо помню запрет Халах Хена. Я видел его высокие белые скалы, и пена в лучах зари была розовато-радужной, и птицы носились вокруг с громкими криками, и горьковато-притягательный аромат цветущих лесов тянулся с суши. Я плыл и плыл, пока однажды, на сто двадцатый день наш корабль не застыл. Ветер с прежней силой дул в паруса, но мы застыли - я видел это и по солнцу, и по луне, и по рисунку звезд. Словно незримая стена стала перед нами! - он вскочил, сел, приложив руку к груди и приблизив лицо с безумно вытаращенными глазами к лицу Медб. Кириг Вестейн сжал руку жены. - Нас что-то мягко, но прочно держало, не пуская дальше. Но мы вызвали магический ветер, и снова стали двигаться вперед. И было страшно, ибо больше ни звука не слышали мы, словно все они пропали. Только наши голоса, испуганные, тихие. А потом все вокруг стало меняться, и я не могу сказать, какой это был день - мы утратили счет. Странный радужный туман окружил нас, и мы ничего не видели Пропал и верх, и низ, и все стороны света - кругом один туман. И тогда я понял - нам нет пути дальше. Эвел Иннирен закрыта для тех, кто не все исполнил в своей жизни. Долг не дает уйти. И когда я сказал об этом своим перепуганным матросам, туман вдруг рассеялся, и я увидел, что мы идем уже от Восхода. Через сто дней попутного ветра мы достигли Ниссаола, а затем - Дойр Морай. И вот что я привез тебе, властительная Медб и тебе, высокородный Кириг Вестейн, - он порылся за пазухой и вытащил ладанку на длинном шнурке. - Вот, - он раскрыл ее, - это в тот самый миг, когда расступился туман, уронила на борт серебряная птица, каких я никогда не видел. - Он достал перышко, словно отлитое из чистого серебра и усыпанное алмазной пылью. - В тот самый миг мы вдруг услышали необычные, сладостные, полные притягательной тоски звуки - или лишь намек на звуки, учуяли странный, манящий аромат необычных цветов и трав, как будто пришедший из забытого детства... Лишь на миг. И души наши наполнило такое благоговение и счастье, как будто развеялись какие-то тяжкие сомнения... Нет у меня слов, чтобы сказать лучше! Примите этот дар иных краев, владыки!
   Медб осторожно приняла неожиданно невесомое перо в раскрытые ладони.
   - Благодарю тебя, Ифдиг Мореход, - кивнула она, не в силах оторвать взгляд от подарка. - Твой рассказ будет записан в Книгу Странствий моим лучшим писцом и украшен рисунками, какими ты скажешь. А ныне просим тебя быть нашим гостем, дабы могли мы почтить твое мужество и отвагу на вечернем пиру.
   - Будь гостем, - улыбнулся Кириг Вестейн и пожал мореходу сильную, коричневую от загара руку. Две крепких, мозолистых руки - морехода и воина, двух мужей, умеющих повелевать и вести волей своей.

      Серебряное перышко было на вид таким тяжелым - а на руке лежало совсем невесомо. Красивое, радостное - а Медб смотрела на него с какой-то тоской.
   - Неужели все же придется уходить, - тихо проговорила она.
   - О чем ты?
   - О том, будь оно проклято, пророчестве Халах Хена. Я не хочу уходить из этой земли. Не хочу.
   - А почему вдруг мы должны уходить? Я никуда не собираюсь.
   - Ирек это не понять. Вы никогда никуда не уходили и не возвращались. Не обижайся.
   - Не буду.
   - И все равно, когда-нибудь и вы уйдете. Ты никогда не думал, почему мы бессмертны? А? То-то... Мы пахари, Вестейн. И мы должны увидеть, как взойдут всходы, мы должны вырастить и сохранить, дать вызреть... Только собирать урожай не нам... Не нам. Наша награда - видеть, как его соберут другие. И знать, что все идет от нас. Но, Творец, как же мучительно становиться... богом. Мы ведь еще не повзрослели, мы еще совсем дети...
   - Взрослеть всегда тяжко, Медб.
   Медб помолчала.
   - Мне тяжело, Вестейн. Я не могу жить как прежде. Да и невозможно это. Понимаешь, все, к чему мы привыкли, меняется. Ведь вся наша жизнь подчинена издревле устоявшимся обрядам - а почему? А все потому, что мы тут живем в окружении магии, как было заведено еще Халах Хеном. Тогда тут была земля, где свирепствовали рекха, тогда нужны были все эти охранные заклятья, стены, преграды. Тогда мы, пришедшие с Ниссаола, отвоевали себе у мира уголок, где устроили все для нашего удобства - даже погоды. И так к этому привыкли, что почти забыли, что все это - не настоящее... Понимаешь, даже эта ошибка ученика Хранителя Погод - это неспроста. Пока я жила в Исфальхаре, я сумела увидеть все со стороны. И вот, что я тебе скажу, мой ирек. Все меняется. Все наши магические предметы и места не то теряют силу, не то... меняются сами законы, по которым они действуют. А мы все продолжаем по-прежнему. И продолжаем, и продолжаем... Знаешь, все, что я делала в последнее время, я делала не по нашим с детства вбитым в голову правилам. Нет. Осталось только то, что есть во мне, мое собственное.
   - То есть? - в глазах правителя загорелись зеленоватые огоньки - он чувствовал, что сейчас найдет ответ на какой-то важный, мучительный вопрос.
   - То есть, только моя собственная сила остается прежней. Понимаешь, меня учили пользоваться ей ПО ПРАВИЛАМ. По древним нашим правилам. И в этом я была великим мастером, уж некуда дальше! Но теперь осталось только то, что было во мне с детства - эта Сила, которую так долго загоняли в рамки наших законов и обычаев. Вот ты все смеялся над нашими обычаями - и что говорить надо так, а не этак, и сидеть-то правителю нужно именно так, а не вот так... А это ведь все те самые способы управления магией, в которой мы живем. И не дай Творец нарушить! А теперь осталось только то, что идет из меня. И все эти приемы уже ничего не значат. И все наши предметы, все места Силы, созданные нами - ничто. Мне кажется, что мы доживаем по привычке последние дни. И все понимают, что уже все, все изменилось, что ничего не будет как прежде - но просто боятся признаться в этом даже самим себе... Я не знаю, почему это происходит. Предполагаю, да. Но вот что я скажу тебе - я родилась под знаком Воды. Там, в Исфальхаре, я попробовала забыть все, чему меня учили и вернуться к своему детству. Когда я ИГРАЛА со своей новой силой. И это оказалось так просто... Только теперь моей силе не удастся опереться ни на Камни, ни на амулеты, ни на старые, веками подтвержденные заклятья. Только на себя. Наверное, я стала сильнее... или нет? Не знаю. Но я теперь не связана. Я могу видеть со стороны. Одного не понимаю - зачем он это сделал?
   - Кто "он"?
   - А ты как думаешь?
   - Наверное, так же, как и ты. Только не будем называть его вслух, ладно? У вас тут все так прогнило, провоняло этой вашей магией, что я уж и не знаю, где можно быть собой. - Медб только сейчас заметила, насколько усталым и чуть ли не больным он казался.
   - Где-то сейчас Тин Ка? Скоро ей имя нарекать, а я ее так давно не видел...

      ***

      "Каждому из анхэ нисси изначально дарованы чары. Этим отличаемся мы от смертных, помимо иных, не менее важных отличий. Лишь немногие из смертных могут преодолеть страх перед неведомой им силой и понять, что есть чары в сути своей. Часто смертные смешивают чары нисси и черное колдовство, и говорят, что все нисси колдуны, что глаза их светятся колдовским огнем, и называют нас белыми демонами. Чтобы развеять домыслы, и пишу я эту книгу.
   Что есть чары? Чары есть со-творение, ибо они - высшая степень созидания, уподобляющая нас самому Творцу. Творя чары, анхэ создает образ мира и делает его зримым, и образ этот - отражение мира в зеркале его разума и души. И делается сей образ зримым, и можно войти в него - как входят в дом. Таков дар певцов нисси - ибо когда поют они, даже смертные могут видеть сотканный музыкой мир как существующий в яви.
   И вещь любая, сделанная анхэ нисси, исполнена отзвука чар, ибо нет ремесла, нет искусства, кое не было бы подножием искусству чар, и оттого кажется смертным, что все, сделанное анх нисси - волшебное. И еще говорят они - и это точнее - что в каждую вещь, сделанную им, вкладывает нисси частицу своей души."
   Рамборг отложила стило. Из окна тянуло свежим запахом цветущего горного луга. Здешние горы были внутри изрыты, словно сыр, тысячами ходов - дети Тарма любили обрабатывать камень. Внутри тянулись коридоры, анфилады высоких залов, лестницы и переходы. Даже настоящие каменные сады, в которых горели причудливые светильники. Тин Ка каким-то образом научилась не теряться в путанице гномьих дворцов, но Рамборг с трудом переносила это каменное заточение.
   Гномы были чуть ниже нисси, но шире в плечах, с длинными руками и силы неимоверной. Кожа у них была светлее даже чем у смертных, глаза большие, темные. Взрослые мужчины их были сплошь бородаты и бородами своими гордились дальше некуда. Холили их и лелеяли - и красили, и заплетали по-всякому, и завивали, и украшалии золотыми нитями и драгоценными бусинами. Двигались они медленнее и тяжелее нисси. Женщин их Тин Ка и Рамборг видели редко - они не любили показываться перед чужими. Они тоже были тяжелее нисси, тоже любили украшения, а свои роскошные волосы холили так же, как их мужчины - свои бороды. Все женщины детей Тарма считались чародейками, и мужчины говорили о них только уважительно, иногда даже со страхом. Гномий царь, ти-ха-йи на их языке, соратник Вестейна - вместе отбивались от рекха двенадцать лет назад, когда была Волчья Зима - охотно оказал покровительство Тин Ка и ее маленькой свите. Девочка забавляла его, и он вместе с Алламом нередко показывал ей всякие диковины и рассказывал про разные гномьи обычаи. Это хорошо, - думала Рамборг. Еще и гномье образование ей очень пригодится. Хотя как все неровно, все на бегу, в переездах... Во всем нужна система. А тут Аллам воду мутит да еще гномьи премудрости - у них же совсем другой взгляд на все. Да и смертные все время приезжают. Девочке бы сначала с азами разобраться, а тут ей в головенку всякое без разбору валят и валят... ну вот где ее сейчас носит?
   А носило ее с дядей Алламом не так уж и далеко. Они сидели в галерее, тянувшейся над глубокой синей долиной, открывающейся в земли смертных. Оттуда гномам привозили зерно, меха и дерево, смолу и пеньку, холстину и травы. Нисси и смертные, что жили там, за долиной после Каменных Зубов, снабжали детей Тарма вином, плодами, рыбой, янтарем, жемчугом и солью. Коз и баранов они сами выпасали на склонах гор, а из шерсти ткали замечательные ткани, окрашивая их собственными красками, секрета которых никому не раскрывали. "Говорят, - рассеянно думала Тин Ка, - что где-то на юге и на севере от Гверенна есть города дривов..." Но это все так далеко, почти как в сказке - за двенадцатью лесами, за двенадцатью морями. Как будто и нет в мире больше ничего, кроме Гверенна да Нэген-Тир, ближних земель смертных... Правда, Рамборг могла бы и побольше поведать, она же полукровка, к ней смертные временами приезжают...
   Однако, ленивые мысли скоро ускользнули из головы Тин Ка, и она снова устремила взгляд на далекий сине-зеленый простор, туда, где небо сходилось с землей. День был светел, все было прекрасно, а впереди только радость да чудесные, замечательные, ужжжасно желанные тайны за каждым поворотом. И сидят они с дядей Алламом на террасе и едят пирожки с орехами и медом, запивая их - Аллам вином, а Тин Ка - молоком.
   - Я, Тинка, тоже ученый. Ты Рамборг не слушай, в Исфальхаре княжьи дети не на псарне растут, - жуя, говорит Аллам. Тин Ка нравилось, что иногда он вел себя ну просто очаровательно невоспитанно.
   - Угу.
   - И вот что я тебе хочу рассказать. Говорят, были в старину в Ниссаоле два брата - От и Орат. От был строителем, а Орат - музыкантом. Как-то раз заспорили они, кто из них искуснее. И вот, От построил замечательный дворец. Долго он трудился. И пока он строил дворец, Орат строил свою песню. И когда дворец был закончен, Орат спел песню, вплетя в нее Силу - и вот, песней он создал дворец не хуже дворца Ота. И брат признал, что и Орат не лыком шит.
   - И что?
   - Ничего. Просто, мне кажется, пора тебе поучиться петь и складывать песни.
   * - Дядя Аллам, - потупила голову Тин Ка, - я не могу. Я, - важным шепотом сказала ему она, - Пустая Ветка. Это страшная тайна.
   * - И что? Тебе же это не мешает учиться обычным делам. Даже если ты не сможешь делать волшебство, ты будешь знать, как его делать. Будешь просто уметь петь. Это ведь тоже хорошо.
   * - А я сумею?
   * - Думаю, сумеешь. Да нет, просто знаю. Вот что. Сходи-ка к Рамборг. Пусть она тебе расскажет про Слово и Музыку. А я - покажу. И научу. Всухомятку-то есть невкусно. Вот я тебе вкусненького и дам.
   *
   - Слово может быть просто словом, а может быть словом воплощенным. Способность к воплощению слова перешла к нам от Творца и Первых Его Детей. Но если у них эта способность подобна нашей способности дышать и видеть, то нам для этого приходится прибегать к определенным приемам. Если не принимать во внимание магическую силу слова, то речь пойдет о гармонии как таковой. Получится красивый, правильный стих, пусть просто стих, или просто песня. Это будет искусство как таковое. Но не Искусство. Сейчас я тебе расскажу о рифме. - Рамборг расхаживала по комнате, заложив руки за спину. - Итак, рифма...
   Ямбы, хореи, анапесты, гекзаметры и прочее приснились ей ночью в виде жутких зверей, которые носились вокруг и вопили по очереди ритмические строфы, глядя на нее круглыми желтыми глазами. У хорея был длинный голый хвост, ямб топал тяжелыми лапами, отбивая ритм, дактиль имел крючковатый клюв, амфибрахий был похож на здоровенную мохнатую гусеницу, а гекзаметр извивался членистым телом и шуршал.
   А поутру был второй урок - о жанрах. Тут было интереснее. Рамборг знала целую кучу стихов и вдохновенно читала отрывки стихотворений древних и новых. Тин Ка особенно понравились трех- и пятистишия. Это была такая увлекательная игра, когда в несколько слов вкладывалось множество чувств и ассоциаций, и получалось что-то большое. Образ. Это было интересно, и они с Рамборг просидели до самого обеда над восковыми ученическими дощечками, стирая и сочиняя.

      Торжествуя, зимний рассвет
   Отряхнул с отточенных крыльев
   Алые капли зари...

      - Это хорошо. Вот так слагают трехстишия на поэтических турнирах в Коэр Гверенн и в Исфальхаре. Но тебе еще нужно поупражняться в кеннингах...
   Кеннинги тоже понравились. Это тоже была интересная игра. Потому, прибежав вечером к Алламу прямо в личную мастерскую гномьего царя, она огорошила высокородных кузнецов.
   - А ты знаешь, что такое "вьюга ведьмы луны коня корабельных сараев"? А "червь крови земли"? А...
   - Тин Ка! - неожиданно сурово цыкнул на нее дядя, - а ты знаешь, что непристойно вот так врываться к государям и налетать на них со своими глупостями? - Во время этой суровой отповеди дядя пытался закрыть собой от нее наковальню, но Тин Ка успела увидеть голубовато-белый клинок, по блестящему лезвию которого вился странный незаконченный узор - или письмена.
   Царь О-ти-Хэ усмехнулся и покачал головой. В медно-рыжей бороде зазвенели крохотные золотые колокольцы.
   - Не пугай племянницу, Аллам-ти. Ну, возвеселилось чадо от познания нового. Негоже за радость-то корить. А ты, девонька, не страшись мужей властных, они тоже ведь чадами были. Ежели восхочешь, обучу тебя делу мелкому, кое наши жены ведают. Ну?
   - Х-хочу... - изумленно протянула Тин Ка. Вот этого она не ожидала, просто не надеялась даже. Ее научат гномьей премудрости!
   И в эту ночь снилось невесть что. Корабль оборачивался конем, который в то же время был почему-то увешан лунами, воин превращался в дерево, вокруг которого летали на ветру стрелы. И вообще все во все превращалось. Может, это был сон про волшебство? Тогда это какое-то глупое волшебство...

      Смертные приехали отрядом человек в двадцать. Тин Ка никогда прежде их не видела, хотя слышала о них чуть ли не с детства. И казались они ей иногда народом чуть ли не злодейским, а иногда - чуть ли не избранниками Творца. Они оказались довольно сильно похожими на нисси и ирек - почти такого же роста, немного коренастее, светлее кожей и с круглыми по мерке нисси глазами. Женщин в отряде не было - смертные были народом, где правят мужчины, что было для бессмертных малопонятно. Одеты они тоже были как-то темно и тяжело. Слишком много железа. Ри нэген - правитель местных смертных - привез сына поучиться у гномов, а в качестве платы доставил груз редкого дерева, которое у гномов очень ценилось, а также маралий рог. Мальчика звали Иссинат. Ему было лет тринадцать. Угрюмый, серьезный и страшно смешной. Он очень хотел казаться взрослым и властным. Тин Ка слыхала, что у смертных рано становятся взрослыми, но чтобы этот лопоухий тощий мальчуган был уже взрослым воином?
   - Тебя как зовут? - налетела на него Тин Ка, когда мальчик остался в Каменном саду один.
   - Я - Иссинат, - опешил тот. Говорил он на общем наречии непривычно отрывисто и сухо. - А ты?
   - А у меня еще нет имени. Я еще маленькая. Но ты зови меня Тин Ка. А у меня маму зовут Медб. А папу - Кириг Вестейн. А Аллам - мой дядя.
   Мальчик ошалел от такого обилия сведений, так что с трудом сумел выдавить, что его отец - вождь союза трех племен, что его мать умерла родами восьмого ребенка, что он единственный сын, что он тоже будет вождем, потому отец послал его обучаться к гномам и, может, потом к самим эльфам.
   - Ага, так вы нас зовете? Эльф, - она попробовала слово, покатав его на языке, как сваренную в меду ягоду. - Эльф. Здорово. А давай играть?
   * - С тобой?!
   * - Ты с девочками что, не играешь?
   * - Нет... Но с тобой буду... А ты колдовать не будешь?
   * - Да я и не умею.
   * - Но ведь ты дочь САМОЙ Медб!
   * - Не сама же Медб.
   * Мальчик помолчал.
   * - А мой отец сражался вместе с твоим, когда рекха напали тринадцать лет назад. Тогда я как раз и родился. Отец говорил - добрый знак, когда боги посылают сына в час победы. Твой отец, рассказывают, тогда тоже на пиру был. В честь моего рождения и победы. И вот этот кинжал мне подарил, - похвастался Иссинат. Кинжал был и вправду работы нисси. - С той поры они дружат.
   - Давай, мы тоже, а? А то тут скучно. Учат, учат, а играть не с кем. Только дядя Аллам один весело учит - петь да на тарке играть. Я уже умею! А ты по-вашему меня говорить научишь?
   - Ага. А ты писать умеешь?
   - Умею. А ты - нет?
   * - Нет, - вздохнул мальчик.
   - Ничего, научишься, - ободрила Тин Ка. - Знаешь, идем, я тебе дворец покажу!
   - Искать будут...
   - Вот еще! Ты же сам сказал, что уже мужчина!
   - Мужчина я стану, когда у меня дети будут, - буркнул Иссинат. - Я пока только воин...

      Три года пролетели почти незаметно. Иссинат учился не просто охотно - одержимо. Рамборг ставила мальчика Тин Ка в пример.
   - Он учится, чтобы стать вождем. Знания - это великая сила и власть. Это его долг, его предназначение. У него нет твоих способностей, так что он берет все, что сумеет. А ты - нисси, ты куда больше его можешь, тебе от природы дано - и не стараешься...
   И Тин Ка старалась. Рамборг правильно поставило дело - дети соревновались друг с другом. Вскоре Тин Ка уже без труда слагала стихи в любой манере, почти без ошибок писала и старыми рунами, и новыми, и всяким почерком, и всяким писалом - кистью, пером, тростинкой, чем угодно. Иногда Рамборг заставляла их состязаться в сложении стихов, но тут Иссинат безнадежно отставал. И петь у него никак не получалось. Он очень смешно говорил, что ему на ухо наступил медведь. Тин Ка пыталась представить - и каждый раз покатывалась со смеху.
   Аллам учил мальчика воинскому искусству, но, к обиде Тин Ка, племянницу учить не спешил. Раз она не выдержала.
   - Между прочим, - со слезами на глазах выпалила она, - Рамборг говорит, что владение оружием тоже входит в Двенадцать Искусств! Я должна уметь! Я дочь САМОЙ Медб! Вот так!
   Аллам мгновение ошарашенно молчал. Потом рассмеялся.
   - Ну... ну, если уж сама Рамборг говорит... Ну, давай посмотрим.
   Посмотрение заключалось в том, что дядя почему-то целый день заставлял ее делать всякие глупые дела и играть в дурацкие игры - камешки бросать, ловить брошенные перышки и палочки, рассматривать рисунки, поворачиваться на звук и все такое. После этих мучений он заявил, что для нее лучше всего будет научиться стрелять из лука.
   - Видишь ли, каждый имеет к чему-то способность побольше, к чему-то поменьше. Ты - прирожденная лучница. Еще поучу тебя основным приемам с мечом, копьем и кинжалом. Но здесь ты не многого достигнешь. А вот с луком у тебя выйдет. И еще я теперь буду вас обоих гонять верхом. Учитесь понимать коней.
   Потом полгода они с Иссинатом не виделись. Видно, учителя взялись за нее крепко, потому как отдали на учение к Эсгену-дру, который передал ей все, что знал о растениях, птицах и зверях, рыбах и насекомых. А вот о камнях и металлах никто лучше О-ти-Хэ не знал.
   Это случилось незадолго до Зимнего Кэлварха. Гномы в это время развешивают новые украшения на деревьях в Каменном саду. Это большой зал в самом сердце гор. Там тепло идет от земли, а свет дают маленькие затейливые светильнички, разные - золотые, железные, со стеклянными вставками или драгоценными камнями, но в любом случае ни одного одинакового там нет. Высокий потолок подпирают ветви колонн-деревьев, и там, в густой тьме наверху, горят тысячи маленьких хрустальных звезд, словно в ночном небе. По каменному полу журчат холодные ручьи, а в бассейнах плавают светящиеся рыбки, в каменных чашах в воде перекатываются жемчужины и опалы...
   Тин Ка пошла повесить на маленькое деревце свое первое творение - серебряный цветок-колокольчик с сапфировой бусиной вместо язычка. В Саду среди дня обычно никого не было - впрочем, кто в глубине горы поймет, когда тут ночь, а когда день? Разве что сами гномы. Тин Ка шла вприпрыжку, позванивая колокольчиком, когда вдруг услышала тихий разговор. Тин Ка затаилась за каменным деревом. Маленькие драгоценные кристаллы разноцветно поблескивали в ветвях. У огромной лазуритовой чаши на каменной скамье, покрытой мягкой клетчатой тканью, сидела Рамборг и неторопливо водила рукой в воде, перебирая камни. Рядом стоял Эсген-дру. Говорил он как всегда негромко и неторопливо. Но сегодня его голос звучал как-то нерешительно.
   - Госпожа Рамборг, не думаете ли вы, что Тин Ка вскоре станет взрослой, и тогда наставница уже не будет связана долгом?
   - Мудрый дру, дело не в долге. Не только в этом.
   - Полагаю, вы дали обет?
   * - Нет. Но дело не только в обете, даже будь я им связана.
   - Я понимаю, госпожа. Не настаиваю и не тороплю. Но знайте - вам стоит только сказать слово. В любом случае, я ваш самый верный друг и готов выполнить любое ваше приказание и желание.
   - Благодарю вас, - опустила голову Рамборг. - Я не отвечу отказом. Но и согласия пока дать не могу.
   - Я готов ждать, - кивнул Эсген-дру. - В конце концов, у нас, бессмертных, много времени.
   За Иссинатом приехали в конце года Оленя, шестого в кругу Двенадцати. Переговорив с посланными, мальчик прибежал в Каменный сад, где они обычно играли с Тин Ка. Лицо его было бледным и решительным.
   - Отец погиб, - сразу сказал он. - Я должен вернуться и принять его меч. Иначе будет смута.
   Тин Ка испугалась. Вот если бы вдруг с ней такое случилось... нет, она не смогла бы править. Она же ничего не умеет! Страшная растерянность и жалость охватили ее. Или дети смертных другие? Решительнее? Нет, в Гверенне такого не может быть. Дети не могут отвечать за судьбу королевства! Так неправильно! Так нельзя!
   - Тин Ка, - продолжал Иссинат, опустив глаза, - через два года мне исполнится восемнадцать зим, и я смогу взять жену. Я не упущу власть, я не дам растащить наследство отца. - Говорил он очень решительно, и Тин Ка ощутила себя такой маленькой, такой глупой, что даже заплакать захотелось. Мальчик поднял глаза. - Я хочу подарить тебе это, - он снял с шеи прозрачный камень цвета меда. Тин Ка знала - это янтарь, один из камней силы. - Мы еще встретимся. Ты не забывай меня, Тин Ка. Может... - он махнул рукой, резко отвернулся и пошел к выходу, где его уже ждали мрачные, одетые в меха и железо люди.
   В тот вечер она долго стояла на галерее, глядя в синеву Долины, за которой начинались земли смертных. Небо было тяжелым и сумрачным, и на душе у нее тоже было тяжело. Это была ее первая разлука и первая потеря. И еще один урок.
   Рамборг никогда не видела воспитанницу такой послушной и тихой. И рассеянной. Внутри у нее была какая-то мысль, но делиться с Рамборг она не собиралась. Вечером, как всегда, посмотрели с Алламом в камень, поговорили с мамой и папой. Затем пришла пора ложиться, но никак не удавалось втолковать девочке, что уже поздно и пора умываться. Она сидела, сложив руки на коленях, и безучастно смотрела в стену. Рамборг вдруг впервые испугалась - не за нее, а самой Тин Ка. В ней появилось что-то непонятное, неопределенное. Рамборг не могла разгадать, что именно, и это пугало.
   - Что с тобой, княжна? А? Бельчонок, что с тобой? Грустно, что друг уехал? Что поделаешь, вся наша жизнь - расставания.
   - Я выйду замуж за смертного, - вдруг сказала девочка. Это прозвучало так по-взрослому и так серьезно, что Рамборг даже и не пыталась рассмеяться и обратить все в шутку. Она обняла девочку за плечи, и та вдруг уткнулась ей мокрым носом в плечо и всхлипнула. Такого никогда не бывало прежде.
   - Дитя мое, это невозможно, - тихо проговорила она.
   - Почему?
   - Потому, что он умрет, а ты - нет.
   - И я тоже умру.
   - И пойдешь по Пути Птиц в Эвел Иннирен. А он уйдет непонятно куда.
   - Почему?
   - Потому. Тин Ка, нам определены разные пути. Подумай - он состарится и умрет, а ты будешь жить?
   - А как же тогда кровь смертных у нас в роду? Ты сама ведь тоже полукровка!
   Рамборг помолчала. Тин Ка вдруг стало неловко, словно она обидела наставницу неосторожным словом. Но Рамборг тряхнула короткими светлыми волосами, словно отгоняла какую-то мысль или воспоминание, и снова заговорила.
   - Такое бывает. Но это всегда из-за такой великой любви, что ничто ей не помеха. А ты еще совсем ребенок. Ты еще не понимаешь...
   - Как бабушка дяди Аллама и папы? Как... ты? Тоже от великой любви?
   - Да. Она дочь ирек и смертной. - Рамборг упрямо не говорила о своих родителях. - Когда ее мать умерла, отец сошел с ума. И умер. Так-то.... В первом поколении дети бессмертны, но если они потом женятся на смертных, то второе поколение уже просто смертные. Только живут много дольше. Как Дривет Анх. Вот так. А твоя бабушка вышла замуж за князя Исфальхара, Тинеха Зеленых Лугов. И ты выйдешь за знатного.
   - За кого?
   - Ну, вот в Ниаллах-ан-Гверенне сейчас есть молодой княжич Эйдан. А в Ардах-ан-Гверенне почти твой ровесник, будущий верховный король Руах. Да мало ли достойных и знатных юношей в Гверенне и Исфальхаре!
   Девочка упрямо молчала и смотрела на светильник.
   "Четырнадцать лет, - со внезапной щемящей нежностью подумала Рамборг. - Вон, грудь уже под рубахой наметилась. Уже не дитя, но еще и не женщина. Глянешь на нее - порой совсем ребенок, порой уже чуть ли не невеста... Душа будет вырываться из кокона детства. А новая кожа всегда чувствительна... Обо все раниться будет, даже о нашу любовь. Вот, и первые потери пошли, пусть и маленькие, но все потери... Ах, Тин Ка, бельчонок ты мой..."

      ***

      "Высокой Медб Источников, правительнице Коэр Гверенна,
   Высокому Киригу Вестейну Высоких Рощ, князю Исфальхара и регенту Коэр Гверенна от Рамборг Мойринн, барда правителей Коэр Гверенна, привет и поклон.
   Спешу сообщить вам, что дочь ваша, ныне именуемая Тин Ка, более не может быть обучаема мною, ибо основы Искусств она уже усвоила настолько, насколько их только возможно превзойти. Дочь ваша умеет писать во всякой манере разным почерком и разным писалом, владеет ныне Старой и общей речью, языком и письмом ирек в манере Аунны и нынешней, речью и письмом детей Тарма, языком людей, с коими мы имеем дружбу, знает Гобелен и умеет им пользоваться, слагать стихи в разных манерах, играть на тарке, арфе, флейте, свирели, малых барабанчиках и колокольцах, танцевать восемь простых танцев и двенадцать священных, знает историю, мироописание, знает травы, деревья, камни, воды, зверей, птиц, рыб и гадов, умеет рисовать и познала секреты красок. Постигла основы всяческого целительства, равно как и способы предотвращения болезней телесных и духовных, язык неба. Обучена простому рукоделью, основам владения оружием, причем особенно удачлива с луком и копьем, умеет ездить верхом и плавать, ухаживать за своим телом, лицом и волосами, как подобает знатной девице и еще многому не столь важному.
   Однако, чарам я, как вы и приказывали мне, ее не обучала. Как это ни огорчительно, дочь ваша, по-видимому, все же Пустая Ветвь. Хотя некие странные свойства за ней наблюдаются. Объяснить их не могу, понять тоже. Однако, судя по обычным признакам, она бездарна. Увы.
   Спешу сообщить также, что по всем признакам близится время первой ее крови, потому необходимо наречь ей имя.
   Рамборг Мойринн".

      На печати была оттиснута сойка Рамборг, а в воск был вплавлен цветок боярышника. Птица и цветок Рамборг. Медб припомнила перстень с лазуритом - камнем Рамборг, который она вручила барду в знак договора в день, когда приняла Рамборг в Коэр Гверенне. Улыбнулась. Что же, стало быть, скоро девочка вернется. Она уже хорошо обучена, О-ти-Хэ ей приемный отец, так что защита у нее крепкая. Юный людской княжич ей друг. Судя по тому подарку, о котором ей доложили, даже больше, чем друг. Но это уладим потом. Детская влюбленность преходяща. Медб отложила письмо. Сегодня должен прийти представиться молодой родич из Ардах-ан-Гверенна, Руах Белых Колесниц. Ему уже восемнадцать зим - уже в возрасте мужчины, стало быть, станет искать поддержки - ведь с Ухода его отца корона Гверенна не имеет хозяина. К тому же, король ты или пахарь, ежели ты хочешь быть равным среди взрослых мужей, то должен найти себе достойную супругу и зачать ей детей...Медб отмахнулась от лезших в голову честолюбивых замыслов. Руах еще всего лишь Руах, юноша, только что вступивший в возраст мужчины... Приблизился срок Избрания Верховного короля. Хотя Руах - законный наследник короны, но Эйдан старше, богаче да и больше народу у него после Осады. Ведь Ардах-ан-Гверенн принял во время Осады первый и самый сильный удар аойннай. И если бы не исфальхарские князья, если бы не отец Дуннахира, решительно отказавшийся от короны былой Аунны и павший в Долине Смерти, если бы не Хейст, дед Медб, со своей дружиной, знаменитыми Рассветными Ястребами... Если бы, если бы... И все же Руах - прямой наследник королей, пусть юн он годами и беден воинами.
   Если бы только это... Эйдан тоже тянется к короне. И достоинства за ним немалые. А Атойо, племянник Дуннахира, спит и видит возрожденную Аунну, а нисси сброшенными в море. Дуннахир еле сдерживает его, и, похоже, вскоре Атойо не удержит ни слово старшего мужчины в роду, ни власть старейшего и почтеннейшего из владык ирек. Аойннай все чаще лютуют на границах Исфальхара, Нэген-тир людей и владений гномов. Теперь это уже не разрозненные набеги, а искусные, продуманные удары. И кто стоит за ними? Кто обучает их колдунов, превращая высокое искусство магии в орудие войны? Такое было только в древности, а теперь стало Запретным. Ладно бы, но ведь старинные, известные приемы и заклятья не действуют! И если бы не друэнн, то неизвестно, кто бы одолел... Но самые страшные удары сейчас направлены на людей. Аойннай, рекха, все сразу, и чем дальше, тем хуже. Два года назад предательски убили Эсхира, отца нынешнего юного вождя людей. Зачем? Кому это надо? Гномы и исфальхарцы помогают как могут, но леса там огромны, а аойннай в них неуловимы...
   Медб помотала головой. Это дела мужей. Ее дела - чары. Мало кто подозревает сейчас, что высокая Медб давно уже не блюдет старинный обычай, а, забыв обо всем, чему ее столько лет учили, обращается к Стихиям так, как друэнн. Не зря она полгода тайно провела в далеком убежище Дин Эддон. Медб усмехнулась еще раз. Видел бы ее кто из сэви, сидящую неподвижно с закрытыми глазами целый день, когда сквозь ее существо проходили все стихии свободно, словно ветер сквозь ветви деревьев, когда она могла ловить разумом малейшую искру света, любую нотку ветра, могла управлять ими как хотела, лететь с ними куда хотела, слышать весь мир, осторожно направляя его так, чтобы не было беды, чтобы... Да. Она была и так сильна, ее сила была отточена, огранена и упрятана в оправу Искусства. Теперь ее сила была Потоком. Да, она осознала, что способна при желании уничтожить этот мир. Но не имела права. А вот кто-то считал, что имеет такое право. Она ловила нити его присутствия теперь очень четко. Она уже почти знала, кто это. Но знать мало. Надо понять, чего он хочет. К чему стремится и почему. Тогда - вот тогда можно биться...

      ***

      Тин Ка сосредоточенно, высунув язык, вращала гончарный круг. Монотонный шум, монотонная работа вызывали в душе странную мелодию, которая как нельзя лучше подходила именно к работе со звонкой голубой глиной. Замысел воплощался. Как же долго приходилось этому учиться - чтобы получалось именно то, что хотелось. Именно то. Это вызывало радость, а радость рождала песню, а песня рождала странное чувство, непонятное единение созидания, восторга, полета и еще чего-то необъяснимого. Это было здорово, словно стоишь над сине-зеленой далью долин и вот-вот полетишь с утренним ветром вершин...
   В горшочках были заранее приготовлены краски, в порошок толченые драгоценные камни, смеси для глазури. Ладно, они делают цветы из металла, режут из камней, а вот из глины еще никто не пробовал. Да и зачем цветы? Вот, ходили с Рамборг по дальним пещерам, нашли светящийся гриб, формой похожий на весенний строчок, только прорезной. Вот и теперь в руках ее было что-то вроде этого, четыре пляшущих переплетающихся ленты, словно застывший огонь. Красно-коричневые, с золотой искрой и металлическим отливом на черненых выемках. Вот если бы внутри горел огонек, то это обрело бы законченность, ожило... Тин Ка продолжала напевать под нос, довольная, нахмуренно-деловая. А потом произошло то, что перепугало ее до полусмерти, поскольку напомнило тот случай, с камнем. Сначала ее рука вдруг стала горячей, она даже сама это почувствовала, потом в горсти, сжимавшей глиняную безделушку, засветился маленький золотистый шарик, а потом заплясал язычок пламени. Девочка вскрикнула, отшвырнув светильник. Отерла руку о юбку, словно пыталась стереть этот жар. Кончики пальцев еле заметно светились. Глиняная игрушка же рассыпалась голубовато-медными осколками. Тин Ка долго дрожала, но никому ничего не рассказала. Решилась повторить свой опыт она только через неделю. Но - ничего не получилось. Она боялась. И силой пыталась выдавить из себя то же ощущение, что и в тот день. Это не получалось. И во второй, и в третий, и в седьмой раз ничего не вышло. Но Тин Ка была упорной. К тому же это было доказательством того, что она не бездарь, не Пустая Ветка. Когда не вышло в очередной раз, она не выдержала и разревелась, бросилась бегом из мастерской и налетела на Эсгена-дру.
   - Не получается... не выходит! - ревела она, и дру долго пришлось выспрашивать у нее, что случилось.
   Рамборг не поняла, зачем увозить девочку в лес на неделю, но дру очень просил, и она согласилась. Правда, поехала с ней сама. Аллам, к ее удивлению, ничуть не обеспокоился и даже не стал отправлять с ними отряда.
   - Эсген-дру знает, что делает, - ответил он Рамборг и снова занялся очередным непонятным мечом, над которыми они все время колдовали с О-ти-Хэ. Рамборг дернула плечом, молча повернулась и ушла, кипя от возмущения. Впрочем, возмущаться ей пришлось еще не раз - в лесном селении друэнн девочку вообще отдалили от нее. Дру каждый день куда-то ее уводил, пару раз они вообще дома не ночевали, а когда Рамборг приступала к Тин Ка с расспросами, та хихикала и отмалчивалась. Под конец Рамборг просто обиделась и не стала с ними говорить. Затем потребовала, чтобы друэнн отвезли ее домой. Те выполнили ее просьбу.
   Девочка вернулась на девятый день, довольная и какая-то светящаяся. А еще через два д