ПОЛИТБИБЛИОТЕЧКА ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

      Цикл "Из истории марксизма" написан уже в следующем тысячелетии, 19-20.05.01.

      *) ГПУ - гласность, перестройка, ускорение.
      **) УВИР - Управление виз и разрешений.

      Миша Левин был отказником много лет. Получив гуманитарное образование, он понимал, что всё существующее разумно и исторически оправдано, а потому давно уже потерял надежду. Но наступила перестройка, друзья стали говорить ему: "давай, подавай, пробуй, сейчас время такое - пускают", - и он пошёл на приём к начальнику УВИРа. Пришёл он очень рано и оказался вторым, за долговязой высокомерной девицей. За Левиным очередь заняла разговорчивая старушка и тут же сообщила, что сама она рязанская, а дочь у неё вышла замуж за "яврея", да и укати в Израиль, поди уже восемь лет как, а живёт в Канаде. И который год не дают старушке гостевой визы, потому как в Канаде у ней никого нет и быть не должно. Правда, последнее время ничего такого ей не говорили, а вежливо просили зайти "недельки через три", и она привычно ходила сюда уже с полгода, но к начальнику стoяла впервой. В 10 часов дежурный милиционер распахнул входную дверь, и небольшой зак заполнился. Левин стал у нужной двери вместе с девицей и старушкой, но тут оказалось, что многие идут без очерeди, их вызывали черeз репродуктор; это были, в основном, те, кто получил открытки с разрешением на выезд. Наконец поток внеочередников иссяк, и долговязая девица гордо проследовала в кабинет. Её не было минут пятнадцать, потом дверь распахнулась, и девица выскочила, икая от рыданий.
      - Иди, милый, иди, - подталкивала заробевшего Левина старушка, - а то сызнова открыточники попрут. - Разрешите? - спросил Левин, входя, и, притворив за собой дверь, остановился в изумлении. За столом начальника сидел молодой красавец. Льняные волосы волнами падали ему на плечи, васильковые глаза смотрели приветливо, ни дать, ни взять Садко из оперы Римского-Корсакова. На красавце была модная рубашка непонятной расцветки с закатанными рукавами и жутким множеством карманов. Рубашка была расстёгнута на пару пуговиц, и, приблизившись, Левин заметил на смуглой груди начальника серебряную цепочку, а на ней серебряное же распятие, чуть меньше мизинца. "Ну, дела-а", - подумал Левин ошеломлённо, протягивая приготовленный паспорт. - Да вы садитесь, - любезно сказал начальник. У него оказался баритон с приятной хрипотцой. - A вот этого не надо, - продолжал он, отстраняя паспорт. - Как же, - растеряно проговорил Левин, пряча, впрочем, паспорт в карман и усаживаясь, - а мне сказали, паспорт обязательно... - Было, было, - легко согласился Садко, - да сплыло. Посудите сами, к чему эти формальности? Можете вы представить себе человека, который придёт сюда и начнёт выдавать себя за другого, а? Вот то-то же, это всё остатки старого мЫшления, мы с этим боремся.
      - КУрите? - он извлёк из кармана на рукаве пачку "Кента" и, когда Левин отрицательно мотнул головой, добавил, - и правильно делаете, здоровье дороже всего, а я вот... - и затянулся с наслаждением, придвигая к себе раскрытый журнал. - Так с кем имею честь? - Левин Михаил Исаакович, - сказал Левин. - Тёзка, значит. Рад познакомиться: Булавко Михаил Иванович, - и Михаил Иванович приподнялся и горячо пожал руку Михаилу Исааковичу, в голове у которого мелькнуло: "С ума сойти!"
      - Где проживаете? - спрашивал между тем Булавко и, не переставая писать, говорил: - Таков порядок, социализм - это учёт, ничего не поделаешь, у нас ведь теперь самоокупаемость - бригадный подряд - хозрасчёт: как потопаешь, так и полопаешь, - хохотнув коротко, он положил ручку и, оттолкнувшись руками от стола, закачался на стуле. - Так что у нас стряслось, Mихаил Исаакович? Выкладывайте. - Я семнадцать лет в отказе, - начал Левин, волнуясь.
      - Ай-яй-яй! - начальник перестал качаться и, стукнув стулом, сел нормально. - Это надо же, что они с нами делают. - Он горестно покрутил головой, и Левин обнаружил в его левом ухе серьгу в виде черепа на цепочке. "Может, клипса, - потупился Левин, стыдясь разглядывать. - Ну и ну. Перестройка перестройкой, но тут, похоже, хватили с лишком... Сколько же ему лет? Около тридцати, что ли?" - Не иначе, по режиму отказ-то, - по-бабьи пропел Булавко, - музыкальные так не тянутся. - Это ... как? - пролепетал Левин, смешавшись вконец и чувствуя себя полным идиотом. - А вы что, не знаете? Ведь ваш брат сочинил, не мы же. - Затем пояснил сухо: - Так называют нашу формулировку "нет мотива для выезда"... - И добавил, встрепенувшись: - Ну, да мы сейчас разберёмся. Выйдя из-за стола и оказавшись в потёртых джинасах с блямбой "Монтана" на заду, он, пританцовывая, подошёл к селектору. - Машенька, привет. - Голос его чудесным образом изменился, перейдя в бархатистый бас. - Как спалось?.. Достань-ка, лапонька, дело Левина... Да, Левин Михаил Исаакович. - Наступила короткая пауза. - Так-так, ясно... Вернувшись и сев на место, Михаил Иванович пригорюнился, помолчал, а потом сказал прежним голосам: - Увы, на западном фронте без перемен. Это всё органы, мать их ети. Никак не перестроятся. Они у нас вот где сидят, - и он с силой хлопнул себя ладонью по шее. Потом взглянул на осунувшегося Левина и закричал почти фальцетом: - Старик! Не падай духом, старик! Пробьёмся, где наша не пропадалa! Выедешь, вот-те крест, выедешь! Потерпи, скоро всех выпускать начнут - езжай не хочу!.. А пока давай-ка, примем по сто, а? Смотришь, и настроение подымется... - Спасибо, да вы что! - запротестовал Левин, - сейчас с этим строго. - А мы втихую, никто и знать не будет, - говорил повесeлевший Михаил Иванович, доставая из стола диковинную бутылку и пару стопок, - стресс снимать надо, нервные клетки, они - что?.. верно - не восстанавливаются. У меня тут скотч "Белая лошадь", подношение прихожан, так сказать...
      Не успел Левин и ахнуть, стопки уж были полны. Булавко нажал кнопку, и из боковой двери вмиг явился молодой, очень подтянутый человек в обычном штатском костюме. Он молча поставил на стол палехский подносик, на котором лежали бутерброды с красной икрой, и тут же исчез. - Ну, будь! - возгласил новый друг. Они выпили, закусили. Левин размяк, дивные мысли плавали в его голове. - Не дрейфь, держи хвост пистолетом, - внушал тёзка. Потом он запел под Утёсова: "Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда!" Опрокинули ещё по стопке. Тёзка, наклонившись, говорил жарко: - Конечно, ехать надо. Я бы и сам поехал, гадом буду, да тёща, чтоб её... - А вы... а ты разве? - поразился Исаакович. - А как же, - отвечал Иванович восторженно, - кругом одни евреи! Правда, немного, на четвертинку, как Ильич. А жена - полукровка. Только тс-с! - он приложил к губам палец. - Ни слова: я в анкетах не указываю, понял?.. Ну что, ещё по одной? - Нет-нет, спасибо, - решительно отказался Левин. - Спасибо, я, пожалуй, пойду. А то неудобно, там очередь. - Подождут, - сказал тёзка, становясь мрачным и запирая в стол подносик с бутылкой. ("За тридцать, конечно. Ближе к сорока", - подумал Левин). Потом он спрятал крестик поглубже, застегнул рубашку на все пуговицы, и заведя руку назад, снял со спинки стула полуразвязанный галстук мышиного цвета. Споро просунув голову в галстучную петлю и затягивая узел, тёзка сказал совсем новым, сухим и скрипучим голосом: - Так что, как видите, ничем порадовать не могу. Действуя аккуратно, но изумительно быстро, он снял парик, отцепил серёжку с черепом и положил всё это в ящик стола. Потом облачился во взятый откуда-то мундир. Перед Левиным стоял полковник милиции лет пятидесяти, с седоватым ёжиком и жёстким лицом солдата. - К сожалению, всё остаётся на прежних рубежах, - и полковник слeгка развёл руками, показывая, что разговор окончен. - А когда... - начал протрезвевший Левин, поднимаясь. - Раньше, чем через полгода не имеет смысла, - закончил полковник и отчётливо произнёс в микрофон: - Абдель Салах эд-Дин! - До свидания, - сказал Левин. - Всего хорошего, - сказал полковник. Дверь кабинета раскрылась. Вошёл молодой палестинец с простым палестинским лицом... Левин вышел в интернациональную приёмную. - Ну как, каков начальник-та? Суворый, чай? - спросила старушка. - По-разному, - пробормотал Левин, устремляясь к выходу. ...Весеннее солнце заливало Kолпачный переулок. На блестящем асфальте нестерпимо ярко сверкали лужи. Левин повернул налево и неспешно двинулся к улице, носящей имя лучшего друга евреев - Богдана Хмельницкого. На душе у него задумчиво скребли кошки: перестройка набирала темп, но было непонятно, хорошо это или плохо.